Часть 1
29 ноября 2025 г., 09:19
Когда Сынмин увидел его в первый раз, гибриду кролика было всего несколько месяцев, его оставили в плетеной корзинке у подножия лестницы возле его пекарни.
Снег падал густо и медленно, застревая в серебристой шерсти и светлых ресницах детёныша-гибрида. Он был завёрнут в рваное одеяло, плотно прижав уши, его носик дёргался, когда он скулил, глаза были закрыты от неловкости. К одеялу была приколота рваная бумажная бирка: «Минхо» , написанная размазанными чернилами.
Сынмин замер, сердце застыло в горле. Вывеска пекарни «ЗАКРЫТО» качалась на ветру позади него, забытая.
– Эй... эй, милый, — прошептал Сынмин, пригибаясь. – Ты совсем один? Боги, ты же всего лишь ребёнок.
Сначала он просто собирался подождать – остаться поблизости, пока не прибудет кто-то более квалифицированный. Наверняка кто-то приходил. Может быть кто-то из нянь, или патруль, или кто-нибудь ещё видел ребёнка.
Он все время поглядывал на улицу, сжимая в руке телефон в ожидании чьих-то шагов или света фар.
Но никто не пришел.
Сынмин понимал всё, глядя на него: тихие всхлипы, хрупкое тело, то, как малыша укутывали, словно видели в последний раз. Такие явные признаки того, что его бросили. Он потянулся к телефону, чтобы позвонить и обратиться к кому-то, кто знал бы, где его родители, но часы шли, а никто так и не появлялся.
Были только Сынмин и он. Одни. Ожидающие чего-то.
Наконец, не в силах оставлять ребёнка умирать на зимнем воздухе, он осторожно взял маленького гибрида кролика на руки.
В этот момент малыш открыл глаза — яркие, расфокусированные, розовые от подступающих к ним слез.
– Минхо, — прочитал Сынмин вслух, нежно проводя по имени большим пальцем. – Это твоё имя?
Из горла ребёнка вырвался тихий писк.
С этого всё и началось.
• • •
Это было не совсем законно. Гибридам не разрешалось усыновлять других гибридов без соответствующего разрешения, особенно одиноким омегам вроде Сынмина, но он не мог позволить малышу замёрзнуть насмерть. И как только он принёс его домой – как только увидел, как Минхо сжался от его запаха, как успокоился в тот момент, когда Сынмин прижал его к своей груди, – это уже значило многое. Сначала он не знал, кем себя называть. Смотрителем? Опекуном? Сынмин никогда не чувствовал, что заслуживает какого-то подобного титула. Но он знал наверняка — и это запечаталось где-то в глубине души с того момента, как Минхо уткнулся носом в его рубашку и вздохнул, — что этот маленький кролик принадлежит ему. Минхо был его. Именно поэтому они никогда не использовали слово «папа». Даже когда Минхо был совсем маленьким, то называл его «Минни», не умея правильно произносить «Сынмин», и у него никогда не хватало духу поправить его. – Минни! Смотри! — Минхо лучезарно улыбнулся, его щеки надулись, с них посыпались остатки муки, он поднял вверх неестественно перекошенное печенье. Сынмин наклонился, виляя хвостом. – Выглядит… смутно съедобно. Что это? – Зайчик, совсем как я! – Ну, — усмехнулся Сынмин, — напомни мне не просить тебя украшать праздничные подносы. Минхо надул щёки. – Минни — злой. – Минни честный. Он растил Минхо, несмотря на первые зубы, лихорадку и пищевые драки. Сквозь кошмары и шумные дни рождения. Именно к нему Минхо бежал, когда другие дети дразнили его из-за ушей или когда ему было нечем заняться в переполненных шумных комнатах. – От меня странно пахнет, Минни? — спросил Минхо, которому было лет девять, теребя рукав своей толстовки. – Нет, — мягко, но твёрдо ответил Сынмин. – Ты пахнёшь свежей травой и тёплым утром. Это самое лучшее, что есть на свете. Уши Минхо дернулись, глаза широко раскрылись. – Значит, тебе нравится, как я пахну? Сынмин улыбнулся, его сердце было переполненно чувством радости. – Конечно мне нравится. Гибрид кролика на мгновение задержал взгляд на своих руках, а затем медленно улыбнулся в ответ. – Я рад, что ты выбрал меня, Минни. И когда Сынмин моргнул, удивлённый чужим словам, Минхо добавил: – Если бы не ты... не думаю, что я был бы здесь сейчас. Сердце Сынмина сжалось. Он тут же прижал его к себе, сжимая чуть крепче обычного. – Ты для меня целый мир, Минхо. И так будет всегда. Но все изменилось — медленно, в тенях и косых взглядах. К шестнадцати годам Минхо уже не помещался под подбородком Сынмина. Его объятия стали длиться дольше и тише. Он стоял в дверных проёмах, глаза его блестели, словно он хотел что-то сказать, но ещё не мог подобрать слов. Однажды ночью, когда Минхо было семнадцать, Сынмин уснул на диване после долгой ночи, проведенной за выпечкой. Он проснулся от прикосновения мягких губ к своему лбу… и тут… Второй поцелуй. Легкий. Нерешительный. Прямо ему в губы. Он проснулся, моргая после сна, его сердце колотилось, но Минхо уже исчез, став размытым пятном, растворившимся в коридоре. Сынмин убедил себя в том, что это сон. К тому времени, как Минхо исполнилось девятнадцать, Сынмин заметил, как его аромат стал наполнять комнату — яркий, тёплый и, несомненно, это был аромат альфы. Он видел, как другие альфы смотрели на него и тут же отводили глаза, когда Минхо подходил к нему с лёгкой солнечной улыбкой, которая едва касалась его глаз. – Ты не мой телохранитель, Минхо-я, — сказал Сынмин однажды днем, немного забавляясь, увидев, как молодой гибрид небрежно преградил путь незнакомцу, который встал слишком близко к нему в очереди. Минхо шевельнул ушами. – Я просто защищаю тебя, Минни. Он произнес это так небрежно, но Сынмин уловил проблеск чего-то более глубокого в его глазах — чего-то яростного, покровительственного и тихо преданного. Минхо отвернулся, почесав ухо. – Ты что, не понимаешь? Ты... ты для меня всё. Сынмин моргнул. – Что? – Ты спас меня, — пробормотал Минхо. – Воспитал, да. Но более того… ты был единственным человеком, который когда-либо давал мне почувствовать себя частью чего-то. Как будто я не был какой-то брошенной ошибкой. У Сынмина сжалось горло, он не знал, как правильнее ответить на то, что только что услышал. Минхо пожал плечами в попытке отшутиться, но уши его оставались прижатыми. – Так что да. Я буду тебя защищать. Всегда. Следующее изменение произошло во время предтечки Сынмина. Он был возбужденным, нуждающимся и чутким ко всему, что его окружало, особенно это касалось запаха Минхо. – Минни, — сказал Минхо однажды ночью тихим голосом, — тебе нужна помощь. – Я в порядке. – Но это не так, — прошептал он. – Я чувствую запах твоей мокрой кожи. Тебе больно. Сынмин стиснул зубы, затаив дыхание. – Это не имеет к тебе никакого отношения. Голос Минхо стал ещё тише. – Но я хочу помочь тебе. – Нет, — быстро ответил Сынмин, качая головой. – Нет, ты не можешь. Ты мой… – Я твой, — перебил Минхо, опускаясь на колени между его ног. – И я хочу сделать так, чтобы тебе стало лучше. Дыхание Сынмина сбилось. Всё его тело горело, запах с каждой секундой становился всё более неустойчивым. Он уткнулся лицом в подушку, стиснув зубы, словно спрятавшись он мог удержаться за последнюю ниточку контроля. Пальцы вцепились в простыни. Одновременные боль и желание сковали тело. Минхо не шевелился. Просто ждал — неподвижный, тихий, тёплый между бёдер. Твёрдый в штанах. – У меня… у меня всё хорошо. Я справлюсь, — пробормотал Сынмин, прозвучав менее убедительно, чем ему хотелось бы. – Ты всегда так делаешь, — тихо произнёс Минхо. – Но сейчас тебе это не нужно. Не когда у тебя есть я. Сынмин молчал, разрываясь между инстинктом и разумом, между гордостью и тем, как Минхо смотрел на него — мягко и тихо, уничтожающе. Затем он прошептал, как будто ему было больно это говорить: – Пожалуйста. Минхо промолчал. Он лишь наклонился, его дыхание стало прерывистым, и он благоговейно и нерешительно поцеловал внутреннюю сторону бедра Сынмина. Затем его губы накрыли чужие – тёплые, жадные, преисполенные желанием – и он облизывал Сынмина медленными, глубокими толчками, от которых по спине пробегала дрожь. Минхо застонал, сжимая его бёдра с достаточной силой, чтобы удержать их на месте, но не оставляя синяки. Каждое движение было самоотверженным, неуверенным, но инстинктивным. Минхо никогда раньше этого не делал, но хотел, чтобы всё прошло идеально. Для Сынмина. Старший омега вскрикнул, голос его дрогнул, хвост неудержимо задергался, а все тело выгнулось, когда удовольствие нахлынуло на него, словно приливная волна. Это было слишком – слишком грубо, потому что это был не просто секс. Это был переломный момент во всём, чем они являлись друг для друга. Он кончил в рот Минхо, содрогаясь всем телом, и Минхо проглотил каждую каплю, словно это было нечто священное. Как дар, вкус которого он впервые ощутил спустя долгие годы. Они молчали в течение этого ужасающего, ошеломляющего их мгновения. Воздух был полон ароматов и невысказанных истин, их взгляды были устремлены на что-то, что казалось слишком большим, чтобы было можно дать этому название, сердца громко стучали. Это был их первый раз. И с этого момента всё изменилось. Сынмин прошептал срывающимся голосом: – Это... это не может повториться. Минхо ничего не ответил. Но и не отступил потом. Это случилось снова. И снова продолжилось. Прикосновения стали длиннее. Разговоры – тише и глубже. Минхо начал спать на диване, но его запах наполнил всю квартиру. А затем внезапно наступила течка Сынмина — сильная, дикая, неожиданная. Он запер дверь, сжался калачиком и заплакал, уткнувшись в подушку. Но Минхо учуял его запах. И его гон встал на место, словно годами ждал именно этого момента. – Минни, — простонал Минхо через дверь, и голос у него был ниже, чем когда-либо слышал Сынмин. – Я тебе нужен. Впусти меня. – Не нужен, — простонал Сынмин. –Тебе не положено, ты мой… – Твой, — прорычал Минхо, тихонько постучав. – Я всегда был твоим. Позволь мне это доказать. Его голос дрогнул от сдержанности, а живот скрутило от гнетущей боли. И тело Сынмина — предательское, скользкое, горячее — затрепетало от этих звуков. Дверь открылась. Он не помнил, как её отпирал. Но Минхо был там: грудь поднималась от учащённого дыхания, зрачки были чёрными, запах густой, как клевер и мускус. Опасный. Это был запах альфы. Минхо медленными шагами пересёк комнату и забрался на кровать, подбираясь к Сынмину, словно к раненому зверю. – Минни… – Стой, — выдохнул Сынмин, широко раскрытые глаза наполнились влагой. –Твой запах, он… Боже, Минхо, ты влип. – Знаю, — прохрипел Минхо, подползая к нему и нежно прижимая Сынмина к подушкам. – Это из-за тебя. Твой запах свёл меня с ума. Я не могу думать. Я не могу дышать, когда ты такой. Он ткнулся носом в шею Сынмина и тихо зарычал. – Ты пахнешь так, словно предначертан мне... – Но я не твой…, — прохрипел Сынмин, и его ноги невольно раздвинулись, а между бедер потекла смазка. –Ты мой, — прошептал Минхо. – Ты всегда им был. Ещё до того, как я понял, что это такое — кем мы являемся — я хотел тебя. Я выбрал тебя. Его рука скользнула вниз, тёплая ладонь легла на живот Сынмина. – Позволь мне взять тебя, Минни. Позволь мне позаботиться о тебе, сделать так, чтобы тебе было хорошо. Сынмин захныкал, дрожа, разрываясь надвое. — Нет, это неправильно. Минхо наклонился ближе, в его взгляде читалось безграничное спокойствие. – В этом нет ничего плохого, — он поцеловал его висок. – Я больше не ребёнок. Я могу быть твоим альфой. Его голос дрожал — хриплый и искренний. – Ты был всем моим миром ещё до того, как я понял, что это значит. Ты обнимал меня, когда никто другой не обнимал. Ты дал мне имя, дом. Минни... ты стал центром всего. Сынмин прерывисто вздохнул, ресницы затрепетали. Его пальцы, сжимавшие простыни, слегка сжались, словно пытаясь удержать что-то реальное. Он медленно и благоговейно поцеловал Сынмина, начиная с подбородка, затем между ключиц, скользя губами по пылающей коже. – Я твой альфа. Позволь мне быть твоим полностью. Его пальцы скользнули ниже, собирая слизь, пропитавшую простыни. Сынмин ахнул, когда рот Минхо опустился вниз – язык, твёрдый и отчаянный, жадно лизнул его с непринужденной уверенностью. – Минхо! – Ты на вкус, как рай, — прорычал он, постанывая у его входа. – Такой сладкий, такой чертовски мокрый для меня. Впусти меня, Минни. Дай мне почувствовать тебя. Сынмин, тяжело дыша, плакал и беспомощно терся о лицо Минхо. Но когда Минхо отстранился, его лицо было лоснящимся, глаза дикими, когда он выпрямился. – Нет, подожди… – Я буду нежен, — прошептал Минхо. — Я сделаю всё идеально. Он медленно вошёл. Сынмин закричал — высоко и хрипло, — когда толстый член Минхо начал болезненно заполнять его дюйм за дюймом. – Ты такой узкий, — простонал Минхо. – Боже, ты создан для меня. Посмотри, как ты меня хорошо берёшь. Так идеально. Мой сладкий омега. Сынмин всхлипнул, всё его тело сжалось. – Слишком большой, боже, ты слишком большой. – Ты справишься, — успокаивал его Минхо, снова и снова целуя в губы. – Ты молодец. Мой храбрый маленький щенок. Поначалу его толчки были неглубокими, он едва двигался и просто держал Сынмина заполненным им, дрожащим. – Я люблю тебя, — прошептал Минхо ему в губы. – Я любил тебя так долго. Даже когда ты смотрел на меня иначе. Даже когда ты называл меня своим ребёнком. Мне было всё равно. Я просто хотел тебя. Когти Сынмина впились ему в спину. – Ты меня губишь, — выдохнул он. – Я хочу тебя, — прорычал Минхо. — Я хочу разломать тебя и заполнить. Я хочу пометить тебя, чтобы никто другой не посмел тронуть то, что принадлежит мне. С этими словами он начал двигаться — сначала медленно, затем глубже, отчаянно — пока Сынмин не закричал, его ноги дрожали, но он крепко обернул их вокруг чужой талии. – Минни… позволь мне завязать тебя узлом. – Нет. – Позволь мне остаться в тебе, — умолял Минхо дрожащим голосом. –Позволь мне дать тебе всё. Я хочу породнить тебя. Связать с тобой пару. Сделать тебя своим во всех отношениях. – Я не могу, — всхлипнул Сынмин. – Мне страшно. Минхо замедлился, смахивая слёзы поцелуями. – Тогда позволь мне быть нежным. Позволь мне любить тебя. Просто скажи «да», и я перестану сопротивляться. И наконец, дрожащий, раскрытый и полный, Сынмин прошептал: – ..Хорошо. Минхо издал прерывистый стон и резко вошёл в лоно, узел набух, сцепляя их в последнем глубоком толчке. Спина Сынмина выгнулась, когда он кончил, не прикоснувшись к себе, выжимая из толстого, как рог, члена Минхо каждую каплю. Минхо укусил его за паховую железу — мягкую, нежную — и пометил его как своего. Они так и оставались в таком положении, тяжело дыша и дрожа, с натянутой кожей. – Я люблю тебя, — снова прошептал Минхо голосом, полным правды. Сынмин не ответил. Пока не мог. Но его пальцы вцепились в волосы Минхо, не отпуская. Они оставались вместе почти час. Никто из них не произнес ни слова. Минхо держал его, как нечто драгоценное, ковырялся в его пахучей железе и облизывал метку, которую он оставил, словно в знак извинения. Сынмин безвольно лежал у него на руках, пот остывал на его раскрасневшейся коже, хвост медленно подёргивался от волнения. Он всё ещё не произнес ни слова. – Ты в порядке? — наконец прошептал Минхо тихим и хриплым голосом. Сынмин ответил не сразу. А потом: – Я тебя ненавижу. Минхо замер. – Ненавижу это приятное чувство, — снова прошептал Сынмин. – Ненавижу, как ты заставляешь меня хотеть того, чего мне хотеть не следует. Минхо поцеловал его в висок. – Тогда возненавидь меня. Но я всё равно буду любить тебя. – …Почему я? Минхо судорожно выдохнул. – Потому что ты увидел меня, когда никто другой не захотел. Ты подобрал меня с той холодной улицы. Ты кормил меня, учил меня, любил меня, даже когда не называл это так. – Я тебя вырастил. – Ты спас меня. Их узел медленно размягчился. Сынмин пошевелился, и Минхо со стоном осторожно выскользнул, обдав себя смазкой и спермой. Сынмин поморщился, задыхаясь. Минхо снова поцеловал его. – Позволь мне тебя вымыть. Сынмин кивнул, все еще ошеломленный. Минхо вернулся с тёплым полотенцем и нежно протёр им между бёдер, успокаивая чувствительную, возбуждённую кожу. Каждое движение было осторожным и почтительным. Сынмин моргнул, глядя на него. – Ты ведь уже не тот маленький кролик, да? Минхо слабо ухмыльнулся. – Нет, Минни. Я альфа, который безнадёжно влюблён в тебя уже долгое время. Уши Сынмина дёрнулись, щёки вспыхнули. – Заткнись. – Можешь сколько угодно говорить мне заткнуться, — прошептал Минхо, снова наклоняясь ближе, — но я никуда не уйду. Пока ты меня не оттолкнёшь. Сынмин этого не сделал. Он не мог. Позже они свернулись калачиком под одеялом, кожа к коже. Какое-то время Сынмин просто слушал дыхание Минхо. Сильное. Ровное. Рука Минхо защитно обняла его за талию. – …Мне нужно время, — тихо произнёс Сынмин. – Я буду ждать вечно, если придется. – Возможно, тебе действительно придется это сделать. Минхо улыбнулся, уткнувшись ему в волосы. – Меня всё устраивает.• • •
Следующие несколько дней прошли в медленной, запутанной рутине. Иногда Сынмин полностью избегал взгляда Минхо, его щеки краснели, как у подростка, уличенного во лжи, но затем, сам того не осознавая, он тянулся к руке Минхо через обеденный стол, и их пальцы естественно переплетались. – Ты снова это делаешь, — мягко поддразнил его Минхо однажды утром, не отстранившись после подобного действия. Сынмин моргнул. – Делаю что? – Прикасаешься ко мне так, будто мы действительно пара. Сынмин тут же вытянул руку, его уши дёрнулись. – Я не... Минхо лишь улыбнулся, отпивая кофе. – Всё нормально. Мне всё нравится. Сынмин невольно снова принялся готовить — поначалу неаккуратно. Он сжёг две порции тостов и чуть не устроил небольшой пожар на кухне, отвлекшись на Минхо, разгуливающего без рубашки. – Надень рубашку, ты, угроза! — крикнул Сынмин, размахивая лопаткой в его сторону. – Но я горячий без неё, — ухмыльнулся Минхо. – Разве нет? — добавил он с самодовольной ухмылкой, без тени смущения прислоняясь к холодильнику. Сынмин закатил глаза. – Ага, пожарная сигнализация разделяет твоё мнение! Минхо рассмеялся и увернулся от летящего кухонного полотенца. Сынмин снова начал напевать – и дома, и даже в пекарне. Маленькие мелодии из его детства. Минхо подмечал каждую ноту. – Ты такой милый, когда поешь, — сказал Минхо однажды вечером. – Я испеку из тебя пирог, — пробормотал в ответ Сынмин, его уши покраснели. Минхо никогда не настаивал. Никогда не просил большего. Он проявлял себя тихо и постоянно. Убирался в пекарне в одиночку, чтобы Сынмин мог отдохнуть. Ставил тёплое молоко у кровати, не спрашивая. Шептал шутки на ухо Сынмину, когда тот выглядел расстроенным, — просто чтобы вызвать улыбку. И всякий раз, когда чей-то запах слишком сильно ударял по Сынмину, Минхо обнимал его, защищая, и шептал: – У меня есть ты, Минни. Просто дыши. Их дни были хаотичными, сладкими, неопределёнными. Полными полуукрадкой брошенных взглядов и смеха, прерываемого неловким молчанием. Но в этом хаосе расцветало что-то нежное — что-то настоящее. И Сынмин медленно, но верно начал склоняться к новому этапу в их отношениях. Однажды ночью, после особенно сильного приступа течки, Сынмин лежал, свернувшись калачиком на диване, тяжело дыша. Минхо вошёл, на его лице мелькнула вспышка беспокойства. – Она вернулась? Сынмин едва заметно кивнул. – Да, понемногу начинается, но со мной всё будет в порядке. Минхо сел рядом с ним и осторожно посадил его к себе на колени. – Хочешь, я помогу? — тихо спросил он. Сынмин колебался. – …Ты все еще хочешь меня? — прошептал он, почти стыдясь. Минхо тихо прорычал, его голос был хриплым. – Каждую, блядь, секунду каждого дня. Сынмин поднял взгляд, губы его дрожали. – Даже если я буду продолжать бояться? – Я буду действовать медленно, — мягко сказал Минхо. – Я буду поклоняться твоему телу. Или просто обнимать тебя. Что бы ты ни пожелал. Пальцы Сынмина сжались на рубашке. Ресницы старшего гибрида трепетали, пока он боролся с внутренней борьбой – всё ещё испуганный, всё ещё неуверенный, но сгорающий от тоски. Его голос дрогнул, когда он прошептал: – Я не должен этого хотеть. Минхо приложил руку к щеке. – Тогда ничего не говори. Просто почувствуй. Прерывистое дыхание. Затем. – …Ты мне нужен. Минхо осторожно поднял его, его губы встретились с губами Сынмина с большим жаром, чем прежде, но все еще пронизанные терпением. Во второй раз они не спешили. Они были расплавлены. Минхо раздевал его сантиметр за сантиметром, целуя каждый шрам, каждую веснушку. Он держал Сынмина открытым, словно в молитве, медленно поглаживая его пальцами, пока с Сынмина снова не потекли капли смазки. На этот раз он двинулся глубже — плавнее, прислушиваясь к своей инстинктивной памяти. Сынмин простонал ему в рот: – Ты словно огонь. – Чувствуй себя как дома. Они двигались в унисон, каждый толчок вырывал из горла Сынмина тихие стоны. Руки Минхо не переставали двигаться — по его спине, вниз по бёдрам, обхватывая лицо. – Я люблю тебя, — шептал Минхо снова и снова, словно молитву. – Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. У Сынмина перехватило дыхание. Слова пронзили его до глубины души, пронзили и подавили. Его руки сжимали спину Минхо, а сам он дрожал. Слезы растеклись по его щекам, когда он наконец кончил. – Я тоже тебя люблю. Минхо замер, ошеломлённый. – Т-ты что? Сынмин посмотрел на него дрожащим, но уверенным взглядом. – Я люблю тебя, Минхо, — повторил он громче. – Я люблю тебя так сильно, что это делает мне больно. Минхо поцеловал его так, словно ждал этого всю свою жизнь. А когда Сынмин стал умолять о большем, Минхо дал ему все — снова и снова, до самого рассвета. В конце Минхо в последний раз вошёл, и они оба, содрогаясь и трясясь, кончили, сцепившись друг с другом. Узел снова набух, скрепляя их с отчаянным стоном. Они прижались друг к другу, когда жар превратился в тепло, их тела дрожали, грудь синхронно поднималась и опускалась. После этого, скользкий от пота и сияющий в тусклом свете, Минхо обнял Сынмина, уткнувшись носом в его волосы, пока омега подрагивал в его объятиях. Он шептал тихие слова – ничего требовательного, лишь нежные заверения. Сынмин медленно моргнул, усталость разливалась по его костям, но не страх. Больше нет. – Ты в порядке? — пробормотал Минхо. Сынмин промычал: – Не уходи. – Никогда не планировал. Рука Сынмина нашла грудь Минхо, остановившись чуть выше его сердца. – Я никогда никому, кроме тебя, не позволял быть так близко. Минхо поцеловал его в ухо. – Тогда я буду ещё ближе. Они уснули, ноги перепутались, сердца обнажились. И впервые Сынмин не боялся следующего утра. Когда солнце наконец пробралось в окна, Сынмин пошевелился и увидел, что Минхо все еще лежит рядом с ним — уже проснувшийся, и смотрит так, словно тот развешивает звезды. — Перестань пялиться, — пробормотал Сынмин. – Не могу. Ты становишься слишком красивым, когда осознаю, что ты мой. Сынмин бросил подушку ему в лицо, но смех выдал его.• • •
Шесть месяцев спустя в пекарне всё также пахло корицей и свежими сливками. В то утро Минхо занял кассу, встречая каждого тёплой улыбкой и лёгкими шутками, которые каким-то образом заставляли их купить вдвое больше, чем планировали. Его уши дергались и подёргивались при каждом смехе Сынмина, доносившемся с кухни. Сынмин выглянул, его щеки были вымазаны в муке. – Ты больше флиртуешь с покупателями, чем продаёшь выпечку. – Они покупают больше, когда я улыбаюсь, — ухмыльнулся Минхо. –Может, дело в моём хвосте. Сынмин закатил глаза, но его губы невольно потянулись вверх. – Бесстыдник. Ритм их дней стал таким: совместная работа, смех, разливающийся по всем уголкам пекарни, невысказанное равновесие между ними. Иногда Сынмин ловил себя на том, что наблюдает, как Минхо с непринужденной уверенностью общается с клиентами, и думал о том, насколько все могло бы быть иначе, если бы та снежная ночь много лет назад прошла по-другому. Позже тем же вечером, когда пекарня уже была закрыта и в воздухе слабо пахло сахаром и маслом, они, держась за руки, шли по парку под гирляндами. Минхо обнял Сынмина за талию и притянул его чуть ближе к себе, словно сама ночь могла унести его прочь. – Я тут подумал… — пробормотал Минхо, его голос был настолько тихим, что Сынмин чувствовал его скорее в груди, чем в своих ушах, — может быть, нам пора поискать жилье побольше. Сынмин наклонил голову. – Почему? Минхо помедлил. Затем протянул руку и нежно положил её на низ живота Сынмина. – На всякий случай. Сынмин покраснел. – Ещё слишком рано об этом говорить… – Знаю, — голос Минхо смягчился, стал почти благоговейным. – Но это кажется возможным. Не правда ли? Эти слова проникли в его душу, словно тихая искра, одновременно опасная и нежная. Сынмин прижался к нему, чувствуя, как сердце колотится так сильно, что становится больно, и кивнул. – Да, — прошептал он. – Так и есть. Они стояли в мягком свете уличных фонарей, обдуваемые ветром. Два гибрида – омега и альфа – когда-то незнакомые друг другу, связанные судьбой, теперь стояли бок о бок, создавая нечто более сильное, чем инстинкт. Любовь. И, может быть, только может быть, семью. Что бы ни случилось дальше, новая квартира, ребенок или просто очередное утро с подгоревшим печеньем и смехом, разносящимся по пекарне, — Сынмин знал одно. Они были готовы. Вместе.
