Неупокоенных мёртвых нет на земле...

— Как по мне, то лучше оставить мёртвых в покое, — Том неторопливо принялся набивать трубку. Мы отдыхали после вахты и точили лясы, привалившись к пушке. Вечер был тёплым и тихим — в такие особенно хорошо сидеть на палубе. Ветер второй день держался хороший, и мы шли под одними топселями. Солнце уже опустилось за горизонт, палубу окутали сумерки, и фонари едва рассеивали синеватую полутьму. Том, проходя мимо, спросил огня и услышал нашу болтовню. Всякие глупости про то, что бывает, мол, счастье тому, кто добудет правильную вещицу с покойника. Усмехнувшись, Том сказал, что как бы не пришлось заплатить цену выше, чем наказание от магистрата за осквернении могилы. Мы замолкли, и Джонни спросил, что он имеет в виду. Он тогда опустился на палубу рядом с нами. — Люди охочи до чертовщины, — сказал он, вытаскивая табак. — Один верит в руку славы, другой копает могилы ради зубов на оберег. Кто от жадности, кто от дурости. Да только никто в итоге не рад, что полез не туда. Том пользовался нашим уважением за спокойствие, уверенность, и за то, что всегда знал, какой стакан последний и никогда не попадал в переделки пьяным. Зря болтать он бы не стал. — А вы… знали таких? — осторожно спросил я. Том затянулся, выпустил тонкую струйку дыма. — Знал. И сам был из них. Видя наше любопытство, он усмехнулся — коротко, будто нехотя — и начал. — Я был тогда совсем мальчишка. Поодаль от нашей деревушки как-то старый нищий попал под копыта лошади, насмерть. Тогда ещё шайка разбойников разгромила там трактир. А их старый дружок был найден внутри мёртвым. Он был старым пьяницей — ничего удивительного. Том затянулся и немного помолчал. — Другое дело — тот слепой нищий старик. Смертью он помер не своей, потому послали за коронером и присяжными джентльменами. Пока их ждали, тело лежало неподалёку, накрытое рогожей. Когда они прибыли — на следующий день — вердикт был короток. Старый попрошайка, возможно, из той шайки, погиб от несчастного случая. Таможенный надзиратель, его люди да трактирщица с сыном дали ясные показания на этот счёт. Том нахмурился. — Они — трактирщица и её мальчишка — приходили к нам раньше тем вечером. Просили побыть с ними в трактире или хотя бы проводить… Мол, боятся приятелей того пьянчуги. Мой хромой отец единственный было вызвался, да мать не пустила его: все знали, что за сброд это был. Ну да слава Богу, ничего с трактирщиками не стряслось. Он вздохнул, помолчав. — Приход поначалу не хотел хоронить нищего за свой счёт: и так забот хватало. Но всё-таки наскребли немного денег и велели уж закопать его. Не сказать, чтоб люди были расположены к старому попрошайке. Милостыню он просил сладким и тихим голосом, но стоило за околицей деревни псу гавкнуть или мальчишкам начать дразнить его — сразу мог садануть тяжёлой палкой. Слух у него был что надо. Я сам один раз еле увернулся. Ругался он тогда с такой злобой и такими словами, какие наш деревенский люд и не слыхал. Говорили ещё, что он был связан со старой шайкой какого-то пирата. Коронер и присяжные уехали вечером, и охотников нести тело по темноте не нашлось. Люди торопились разойтись по домам, закрыть ставни и сесть у огня. Его оттащили в старый ветхий дом далеко на отшибе, где давно никто не жил — укрыть от дождя, собак и похитителей трупов. Закрыв и подперев дверь покрепче, все поспешили по домам. "Пусть темнота составит компанию этому дьяволу", — сказал кто-то. На следующий день могильщик был занят — весна выдалась холодной. Да и приход скудно заплатил за могилу для бродяги, который волей судьбы погиб здесь, а не в своём приходе, где бы тот ни находился. Тогда ещё, помню, полил дождь. Отложили на другой день — а дождь перешёл в ливень. Всё это время тело лежало в той лачуге, ожидая последнего пристанища. Но настроения вскоре поменялись. Начало тому положил мальчишка могильщика, посланный с тачкой привезти тело: он божился, что слышал шорохи за закрытой дверью, и не осмелился войти. Кто-то сказал, что это были крысы, но охотников идти туда не нашлось. Некоторые говорили, что бродяга столько грешил при жизни, что даже похоронить его по-христиански не выходит, и старая хижина на краю болота, в которую годами не ступала нога честного человека — самое то. Мол, наверняка его душа принадлежала дьяволу ещё при жизни, в которой он не знал покоя. На всякий случай покрепче заколотили дверь. Чтобы до мёртвого тела не добрались звери, — говорили они. Шло время, и люди, поглощённые своими заботами в Богом забытой деревушке, постепенно стали забывать о мертвеце в покосившейся лачуге, вспоминая разве что после пинты-другой. А на следующий год снова пошли слухи. Что в старом доме, где лежит слепой, по ночам слышно, как будто кто-то ходит. Скребётся. Шуршит. Никто не спрашивал, что рассказчики делали там ночью — значит, было дело. Немало из деревенских было замешано в контрабанде — на Корнуолльском побережье это не в диковинку, — и болтать лишнего никто не хотел. Слухи о неупокоенной душе, об отсутствии христианского погребения, о том, как пёс кузнеца, проходя мимо, ощетинился и зарычал среди бела дня, звучали всё чаще, как бы люди ни старались помалкивать, чтобы не навлечь на себя чего плохое. Я держался подальше от того места, решив, что ноги моей рядом не будет. Но Билли, сын кузнеца, давно уж приноровился задирать меня и других, помладше да победнее. И однажды, когда я уже думал, что скажу дома про синяки и сбитые костяшки, он взял меня на слабо. Мол, если не спрячусь за материнской юбкой, если приду ночью к хижине слепого и постучу три раза в дверь, то докажу, что не из робких. И без дураков: его приятели будут смотреть. Тогда он от меня отвяжется. Потом Билли ещё догнал и спросил, неужто я хочу всю жизнь рыбачить, чинить сети, как мой отец, да жаловаться на судьбу, так и не узнав ничего другого? Я не знал, что ответить. Жили мы бедно, порой приходилось туго. Но я не мог упрекнуть отца, потому что видел, как он старается, чтобы мы не голодали. Тут Билли сказал, что если я не струшу, пережду, пока остальные уйдут, и влезу в сам дом, тогда-де он замолвит словечко, и меня примут к серьёзным парням: храбрые в их деле — ясно, каком — нужны. Кто знает, говорил ли он всерьёз. Да только я не рвался становиться контрабандистом и болтаться потом в петле. Но Билли становился всё настырнее. Тогда я решил так: чёрт с ними, с контрабандистами, лишь бы Билли и его прихвостни отстали — зубоскалить он всегда любил при них. Я поверил ему — выбора не было. В худшем случае всё продолжится по-старому. Конечно, я боялся трёпки от отца, но решил, что буду осторожен, и он ничего не узнает. Ну, значит, улизнул я в темноте из дома и пришёл к хижине. Луна кое-как освещала дорогу. Остальные притаились в кустах напротив. Я подошёл к двери. Дом будто всматривался в меня своими заколоченными тёмными окнами. Прислушивался. Как тот слепой старик. Постучал, как условились — три раза, а у самого поджилки трясутся. Тишина. Развернулся, стараясь не спешить, и подошёл к прихвостням Билли. Некоторые кивнули, один хлопнул по плечу. Они явно хотели убраться оттуда не меньше моего. Я пошёл было с ними, но почти сразу отстал, чтобы вернуться. Как чуял тогда — не стоило. Но я не хотел прослыть трусом и снова терпеть насмешки. Сквозь высокую траву я добрался до окна, где доски едва держались, и без труда отодрал две — хватило, чтобы пролезть. Ну и мерзко же было там — холодная затхлая сырость и темнота, хоть глаз выколи. Тишина стояла, как в могиле. Я уж решил, что Билли надул меня, как вдруг услышал его шёпот. Я отозвался, и он открыл заслонку потайного фонаря — того, что так уважает всякий лихой люд. Внутри дом был не лучше, чем снаружи: паутина, потёки по стенам, прогнившие доски. В углу пол провалился, и там чернела дыра, как раскрытый беззубый рот. Билли сказал, что не ждал от меня такой смелости, и спросил, готов ли я помочь с товаром без клейма короля Георга. Посулил деньги, что тогда показались мне немалыми. И снова завёл про то, что бедному парню не грех показать себя в рисковом деле. Мне же хотелось только одного — покончить с этим побыстрее, уйти из этого места и проскользнуть домой незамеченным. Ещё и шорохи мерещиться начали — то тут, то там. И слепой ведь всё ещё был где-то здесь. Я глазел вокруг, но ничего похожего на труп не видел. Должно быть, он лежал в подполе — то ли его туда сбросили, то ли пол провалился вместе с телом. И тут я сглупил. То ли слишком вертелся, то ли ещё что, но Билли заметил, что мне не по себе, и спросил с ухмылкой, уж не испугался ли я. А то, может, мал ещё для взрослых-то дел? Уж не мертвяка ли боюсь, которым детей пугают? Я отчаянно сплюнул на пол и бросил, мол, ещё чего. В дальнем углу прошуршало — быстро и тихо, как мышь. И я добавил, уже не для Билли, что не боюсь, но и не держу в мыслях никакой бузы. На всякий случай. Билли, видать, понял, к чему я клоню, и засмеялся. Потом велел сказать, громко и чётко, что никаких неупокоенных мертвяков не бывает, и все гниют себе спокойно — с Божьим словом или без. Мне это было поперёк горла: неуважение к покойнику, каким бы он ни был. Но терпеть издёвки я уже устал. Помню, мы стояли посреди комнаты. Я скороговоркой выпалил, что не бывает неупокоенных мертвецов. Билл посветил мне фонарём в лицо, и я отшатнулся от жара нагретого металла. — Э, да у тебя голос дрожит. Трус ты, Том Вибли! — ухмыльнулся он. — Не, так не годится. С тобой нам не по пути! Зря я тебя позвал сюда — надо было вздуть тебя тогда, за церковью. Тут я взбеленился — видно же, Билли меня за нос водил. А я, дурень, поверил, что он отвяжется! Все его зубоскальства разом пришли на ум, и всё разом опротивело. Меня аж затрясло от мысли, что всё опять пойдёт по-старому, только хуже. Я выкрикнул, что он меня дурачит, толкнул в сердцах — и Билли отшатнулся. Мне уж плевать было на всё. Хотелось только отдубасить его за все унижения, и будь что будет. Я бы не удивился, если б его дружки сидели под окнами и сейчас загоготали. Но снаружи только ветер трепал ветки, а внизу, в темноте, что-то поскрипывало и шептало. Билли, кажись, струхнул — шагнул назад, руки вскинул: мол, ты чего, Том, полегче, дружище! Гнилые доски под ним хрустнули — и он, охнув, провалился. Я видел свет его фонаря, мечущийся внизу. Подпол, видать, глубоким был — свет едва пробивался. И тут раздался другой голос. Больной, слабый, мягкий. Жжётся, мол. Не надо света. И Билли закричал. Это был не крик даже — так люди в кошмарах стонут, долго и сдавленно. Свет погас. Внизу громко зашуршало. Будто что-то шустро бросилось из угла туда, где Билл упал. Я крикнул ему — сам не знаю зачем. Помочь было нечем: под рукой — пусто, ничего не протянуть. Голос снова раздался — мягкий, тянущийся, мерзкий — как сладкий душок от трупа. "Поесть". Последнее, что я услышал от Билла — сдавленный крик сквозь возню да шевеление. А потом — хруст, от которого нутро свело, и тишина. А затем чавканье да вздохи. И опять тот мягкий голос из подпола, липкий, как старая грязная паутина: "Проклятая лачуга… Я бы проломал, прогрыз её насквозь". Тут с меня будто чары спали. Я рванул обратно в окно, выбив ещё одну доску, и припустил домой. Родители не заметили моего позднего возвращения. Пропажа Билли большого переполоха не подняла. Одни решили, что он ушёл с контрабандистами, другие — что он нанялся на корабль. Я же держал рот на замке о том, что произошло в заброшенном доме. С нашей враждой меня бы первым записали в убийцы. К тому же я боялся, что мне не поверят. Я тоже порой сомневался в том, что слышал. Но возвращаться не собирался. Да и чёрт с ним. Вскоре я сам завербовался на флот и оставил позади и ту забытую Богом деревушку, и тот проклятый старый дом. Кто знает, быть может, это спасло меня от участи похуже, чем солонина, линьки и боцманская дудка. Некоторые вещи лучше оставить в покое.

***

Том затянулся. Мы сидели молча. Ночь окончательно легла на море, и только отбитая склянка вернула меня на палубу корабля под южным небом.