Одноклассница

Женя, все еще краснея, порылась в своем комоде и протянула мне аккуратно сложенные, простые черные трусы. — Наденешь мои, — сказала она, констататировав факт. — А свои... мокрые... завернешь в пакет. Чтобы домой не идти в промокшем, не застудиться. От одной мысли, что на мне сейчас будет ее нижнее белье, по коже снова побежали мурашки. Это было почти так же интимно, как все, что происходило до этого. Я кивнула, слишком смущенная, чтобы говорить, и быстро переоделась в ванной. Ткань была мягкой и до жути знакомой, будто впитавшей в себя часть ее сути. Когда я собралась уходить, меня провожали не только Женя, но и ее мамы. Они стояли в прихожей, обнявшись, и смотрели на нас с такими теплыми, открытыми улыбками, что моя первоначальная паника окончательно растаяла. — Аня, мы очень рады твоему появлению, — сказала Евгения, ее обычно строгий взгляд сейчас был мягким. — В нашей семье. — Очень, — поддержала Варя, и ее глаза буквально лучились добротой. — И мы хотели бы пригласить тебя встретить с нами Новый год. У меня перехватило дыхание. Это был такой огромный, такой важный шаг, стать частью их семейного праздника. — Спасибо! — выдохнула я. — Я... мне нужно спросить у мамы, но я очень хочу! Дома я, еще не сняв куртку, выпалила маме все подряд: про две мамы, про приглашение, про свои ощущения, запинаясь и путаясь. Мама слушала, не перебивая, а потом обняла меня. — Они правы, это разумно, — сказала она мудро. — Первый Новый год это важно. Но... — она отстранилась и посмотрела мне в глаза, — если ты хочешь, ты всегда можешь пригласить Женю к нам. Отпраздновать с нами. Выбор за вами. Я тут же написала Жене. Объяснила, что мама не против и предлагает вариант с нашим домом. Ответ пришел почти мгновенно. «Если ты не против... я думаю, первый совместный Новый год лучше провести у нас. Мамы очень ждут.» Я не сильно огорчилась. Правда. Потому что главное было в том, что мы будем вместе. Мы будем встречать Новый год в объятиях друг друга, а не врознь. Но тут же вылезла небольшая, но срочная проблемка. Подарки. Жениным мамам. Завтра было 31 декабря, когда в магазинах столпотворение, давка и все раскуплено. Паника накатила на секунду, но потом я вспомнила про чашки, которые купила своим родителям. Идея оформилась мгновенно. Я подарю им тоже набор парных чашек! Но не с надписями, а красивых, элегантных, которые будут подходить друг другу по стилю. Такой простой, но очень символичный жест, две чашки, две половинки одного целого. Утром бросив взгляд на часы, я натянула куртку. — Мам, я ненадолго! — крикнула я и пулей вылетела из дома, чтобы успеть в последние работающие магазины в своей маленькой, но очень важной предновогодней миссии. *** Чашки я купила на удивление быстро, мне просто повезло наткнуться на небольшой магазинчик посуды, где хозяйка как раз выкладывала последние новогодние наборы. Две элегантные керамические чашки цвета тёмного шоколада с тонкой золотой каймой. Они были разными, но идеально сочетались, одна чуть повыше, другая пошире, как две половинки одного целого. Я даже не стала их упаковывать, просто бережно завернула в мягкую бумагу и сунула в рюкзак. Домой я мчалась пулей. Быстро скинула уличную одежду, приняла душ, с дрожью предвкушения надев под джинсы те самые, женины трусы, и начала срочно «чистить пёрышки» — судорожно выбирая, в чём пойти. В итоге остановилась на тёмно-бордовом уютном худи и мягких штанах. Рюкзак был уже собран: пижама (милые светлые пижамные штаны с оленями и серая футболка), зубная щётка, подарки. И тут пришло сообщение от Жени: «Приходи пораньше, если можешь. Без тебя на кухне грустно. Нужна помощь в готовке❤️» Я, конечно, рванула так, что, кажется, побила все свои рекорды по бегу. Добежала до её подъезда даже быстрее, чем планировала, и, запыхавшаяся, с разгорячёнными щеками, нажала на звонок. Дверь открыла сама Женя. Увидев меня, она широко улыбнулась, резко втянула меня в прихожую, обняла и, не дав опомниться, чмокнула в губы быстро, влажно, по-домашнему небрежно. — Я тебя так ждала, — прошептала она прямо мне в губы, а потом отстранилась и, оглядев меня, усмехнулась. — Иди обратно. Я заморгала: — Куда? — За пижамой. Ты же её забыла, — она ткнула пальцем в мой рюкзак, который я в спешке застегнула криво, и из угла торчал край моей уличной кофты. — У нас ритуал. Всю готовку делаем в пижамах. Беги, ветер! Мамы ждут. Я, не понимая, смеюсь я или нет, снова рванула назад. Домой, схватить забытый свёрток с пижамой, и обратно. На этот раз, когда я влетела в квартиру, Женя снова меня чмокнула, уже стоя в забавной пижаме с химическими формулами, и сказала: — Всё, теперь идеально. Переодевайся быстрее и выходи на кухню. Все ждут. Войдя на кухню, я застыла от умиления. Картина была потрясающей. Евгения, в строгой тёмно-синей пижаме, уверенно управлялась с мясом в духовке. Варя, в мягкой розовой с котиками, нарезала овощи на салат тонкими, изящными ломтиками. А Женя стояла у стола и колдовала над какой-то сложной конструкцией из безе и ягод. Все в пижамах. Это было до абсурда мило и по-семейному. — Вот и наша вторая половинка! — весело объявила Варя, и Евгения обернулась и кивнула мне с одобрением. Мне тут же надели фартук (с принтом «Главный дегустатор») и вручили нож и целую гору апельсинов для очистки. Кухня была полна ароматов корицы, мандаринов и запекающегося мяса. Все были заняты делом, разбившись по парочкам: Евгения и Варя синхронно двигались у плиты и стола, а мы с Женей у нашего угла. Мы болтали ни о чём и обо всём сразу, о глупых школьных новостях, о планах на каникулы, о том, какую музыку включить. Женя иногда подходила и, будто невзначай, проводила рукой по моей спине или целовала в висок, пока я сосредоточенно чистила апельсины. К девяти часам вечера всё было готово. Стол ломился от салатов, закусок и красиво оформленных блюд. Это было настоящее произведение искусства, созданное вчетвером. — Так, — Евгения сняла фартук и вытерла руки. — Объявляю перерыв до половины двенадцатого. Свободное время. *** Мы словно два шкодных подростка, укрылись в ее комнате. Женя, улыбаясь, потянулась к щеколде. — Не надо, — остановила я ее, чувствуя, как краснею. — Мамы же не заходят без стука? — Никогда, — подтвердила она. — Тогда... давай не будем. Мне так... спокойнее. Потом привыкну, — с наигранной храбростью добавила я, понимая, что еще не готова к полному ощущению, что за дверью кто-то есть. Женя понимающе кивнула, оставила щеколду, и мы снова погрузились в друг друга. Целовались, обнимались, смеялись шепотом над какими-то глупостями, просто лежали в обнимку, слушая доносящиеся с кухни приглушенные голоса и смех ее мам. Время до конца «перерыва» пролетело незаметно. Ровно в половине двенадцатого Евгения прокричала из гостиной: — Девочки! Время вышло! Старый год провожаем, новый встречаем! Мы вышли, все в тех же уютных пижамах, и уселись за праздничным стол, ломившийся от яств. Было тесно, весело и по-домашнему. Первое слово, конечно, держала Евгения. Она встала, с бокалом в руке, и сказала коротко, но сильно: — За семью. За ту, что есть. И за ту, что прирастает. — Ее взгляд теплом скользнул по Варе, по Жене и задержался на мне. Варя тут же добавила, подмигнув: — И встречаем мы его без курантов. Потому что семья важнее телевизора. Мне было так хорошо и уютно в этом кругу, что я, казалось, светилась изнутри. Когда до Нового года оставалась пара минут, все встали с бокалами. У нас с Женей была кола, у мам, игристое. Мы загадали желания, я загадала, чтобы все всегда оставалось так же, как сейчас, и дружно, громко крикнули: «С Новым годом!» И вот настал самый волнительный момент: подарки. Я слетала в прихожую за своим рюкзаком и, стараясь сохранить хоть толику торжественности, вручила сначала Жене ее сверток, а потом две аккуратные коробочки ее мамам. — Набор будто создан для нас, — с искренним удивлением сказала Евгения, рассматривая элегантные парные чашки. Варя тут же обняла меня, прошептав «спасибо, родная». Потом настала их очередь. Мне вручили небольшой, но увесистый подарочный пакет. Заглянув внутрь, я увидела милые сувениры, шоколад и... бутылку шампанского. Я невольно округлила глаза, я не пила вообще. Варя, заметив мое замешательство, тут же наклонилась и тихо сказала на ухо: — Оно безалкогольное, детка. Просто для настроения. Мы с Женей, не в силах больше ждать, схватили свои подарки и рванули в ее комнату. Мамы подарили ей стильные умные часы, о которых она давно мечтала. Она сияла. И вот мы остались одни. Я, затаив дыхание, смотрела, как ее тонкие пальцы разрывают звездную бумагу на том самом, главном свертке. Мое сердце колотилось где-то в горле. Вот она открыла бархатную коробочку. Увидела маленький серебряный кулон «love» на простой якорной цепочке. Она замерла. Она не сказала ни слова. Она просто посмотрела на меня долгим, глубоким, пронизывающим взглядом, в котором читалось столько... всего. Изумление, нежность, благодарность, и та самая, уже знакомая мне, безудержная радость. Потом она молча надела цепочку. Крошечное слово «love» легло точно в яремную впадину у основания ее шеи. Она снова посмотрела на меня, положила руку на кулон, как бы прижимая его к сердцу, и прошептала всего одно слово, которое значило больше любой длинной речи: — Идеально. *** Женя смотрела на меня, все еще прижимая ладонь к кулону на своей шее, как будто боялась, что он исчезнет. Потом ее выражение лица сменилось с уязвимого на сосредоточенное. Она медленно потянулась к своей тумбочке и достала оттуда небольшую, плоскую коробочку, завернутую в простую темно-синюю бумагу. — Тебе, — она протянула ее мне. Ее голос был тихим и серьезным. — Это... не так оригинально, как твой подарок. Но... я хотела, чтобы он был у тебя. Мои пальцы слегка дрожали, когда я разворачивала бумагу. Внутри лежала книга. Не новая, а потрепанная, в темно-зеленом переплете с позолотой. Это был сборник стихов Цветаевой. Я открыла ее на первой странице и ахнула. Книга была испещрена пометками на полях. Аккуратным, узнаваемым, стремительным почерком Жени. Рядом со сложными, многослойными строчками она выводила свои мысли, вопросы, цитаты из научных статей, которые перекликались с поэзией, схемы и формулы, рожденные образами. Это был ее внутренний мир, ее диалог с поэтом, ее уникальное, гениальное восприятие, запечатленное на бумаге. На форзаце было написано: «Чтобы ты знала, о чем я думаю, когда молчу. Твоя Ж.» Я не сдержалась. Слезы покатились по моим щекам сами, тихие и горячие. Я прижала книгу к груди, словно это было что-то живое, хрупкое и бесконечно дорогое. — Это... — я сглотнула комок в горле. — Это самый лучший подарок. В моей жизни. Я... — я не могла подобрать слов. В этот момент из прихожей громко прозвучал голос Евгении: — Варя, одевайся быстрее, нам пора! Опоздаем! Послышались торопливые шаги, шуршание курток и громкий, почти театральный хлопок входной двери. В квартире воцарилась полная, оглушительная тишина. Мы остались одни. Я все еще сидела, обнимая книгу, и смотрела на Женю сквозь пелену слез. Она медленно подошла ко мне, встала на колени передо мной и взяла мои руки в свои. — Они... ушли? — прошептала я, все еще не веря. — Ушли, — так же тихо подтвердила она. Ее взгляд был темным и бесконечно серьезным. Потом она подняла руки и легонько тронула пуговицы на моей пижаме. Мое сердце провалилось, а потом заколотилось с бешеной силой. Испуганный инстинкт заставил меня отшатнуться. — Подожди... — я выдохнула. — Это... ты все подстроила? Они... они специально ушли? Женя не стала отрицать. Она лишь кивнула, не отрывая от меня своего пронзительного взгляда. — Да. Я попросила их дать нам... время. Если ты не готова, они вернутся через час. Ее честность обезоружила. Страх отступил, уступая место чему-то острому, сладкому и пугающему желанию. Я посмотрела на нее, на ее серьезное лицо, на карие глаза, полные вопроса и надежды, на серебряный кулон на ее шее, который был частью меня. — Я готова, — прошептала я. И тогда ее пальцы снова принялись за пуговицы. На этот раз я не сопротивлялась. Она медленно, словно разворачивая самый ценный подарок, сняла с меня пижаму. Потом свою. И мы остались просто две девушки, дрожащие от волнения и желания, в центре тихой комнаты, залитой мягким светом новогодней гирлянды. Все было очень неловко. Коленки дрожали, дыхание сбивалось, движения были неуверенными. Мы не знали, что делать, куда деть руки, как устроиться поудобнее. Но сквозь эту неловкость пробивалась такая нежность, что перехватывало дыхание. Ее прикосновения были робкими, вопрошающими, а мои ответные такими же. Я смотрела на нее. Запоминала каждую деталь: как тень от ресниц падает на ее щеки, как вздрагивает ее плечо от моего прикосновения, как ее губы приоткрываются в беззвучном стоне. Я пыталась впитать в себя каждую секунду, каждый звук, каждое ощущение прохладу простыни, тепло ее кожи, влажность ее дыхания на моей шее. Я хотела сохранить этот момент в себе навсегда, самый первый, самый настоящий, самый наш. И когда в тишине комнаты, под далекий гул новогоднего города, все случилось. Было ослепительное, всепоглощающее чувство полета и полного, абсолютного единения. Мы лежали, сплетясь, тяжело дыша, и я прижималась к ней, чувствуя, как ее сердце бьется в унисон с моим.