Оптимальное орудие

Корабль прорезал верхние слои атмосферы, и алые искры плазмы за иллюминатором заплясали на моей броне. Они снова создавали иллюзию — то самое пламя Квинтессонов, которое я с таким ожесточением стирал с себя. Их огонь. Их клеймо. Даже сейчас, в момент приближения к новому миру, их тень находила меня, въедалась в полировку, напоминала: ты навсегда помечен. Я резко отвернулся от окна. Сполз по холодной стене, закрыв ладонью лицевые пластины. Вдох. Выдох. Двигатели работали ровно, но внутри меня был хаос. Нужно переключиться. Нет времени на самокопание. Я — генерал. Привыкший просчитывать варианты, ведущий армии сквозь огонь. Сейчас моя армия — это я сам. Моя война — за выживание среди тех, кто никогда не узнает правды. Я не искуплю вину. Не отмоюсь. Это невозможно. Но я не имею права утонуть в этом болоте самоуничтожения. Не сейчас. Подняться. Осмотреться. Принять новую личность как истину. Твердил я себе снова и снова, вписывая это как незыблемую истину в строки своего кода. Оптимальное орудие умерло, чтобы жил ученый… Орион Пакс. Имя, собранное по крупицам из миров, что я разрушил. Звездная карта моих преступлений, зашифрованная в двух словах. Вечное напоминание. Мой личный крест, который я буду нести, даже когда никто не узнает его истинного веса. Дверь снова открылась. Ди-16 появился в проеме, даже не удосужившись войти полностью. — Ты можешь просидеть тут всю стыковку, как загнанный зверь в клетке, — бросил он, не глядя на меня. — А можешь пойти к остальным. Посмотреть, как входим в порт. Выбор за тобой, контуженный. И исчез. Оставил дверь открытой. Приглашение. Он позвал меня к ним. К остальным. Разделить момент, который для них, вероятно, рутина, а для меня — первый шаг в неизвестность. Я не имею права. Моё место — в тени, в углу, в небытии. Но именно там я и был последние четыре тысячи лет. А сейчас… сейчас мне нужно влиться. Хотя бы попытаться. Я шагнул в открытую дверь. Экипаж нашелся по голосам — живому гулу, который я никогда не слышал на кораблях Квинтессонов. Четверо механических существ. Мои… нет. Не мои. Но одного вида. Первый — высокий, почти как Ди-16. Фиолетовый корпус, массивный, внушительный. Но вместо двух оптических сенсоров — один, ярко-красный, пульсирующий в центре лицевой пластины. И руки. Длинные, с неестественно вытянутыми пальцами. Для боя — неудобно, неоптимально. Для тонкой работы, для инженерии, для исследований — идеально. Ученый. В нем чувствовалась сила, но сила, подчиненная разуму. И взгляд этого единственного глаза… он сканировал меня. Без эмоций. Чистый анализ. Это было… почти привычно. Почти как дом. Но нет. Это не дом. Это клетка, которую я выбрал сам. Второй — моего роста. Широкоплечий, но конечности тонковаты, пальцы коротки, не приспособлены для сложных манипуляций. Взгляд — быстрый, цепкий, но без глубины. Не обременен излишним интеллектом, как говорится. Разведчик. Шпион. Тот, кто умеет быть где угодно, но не привлекать внимания. Его поза выдавала постоянную готовность услужить, подстроиться. Третий — самый низкорослый. Коренастый, сбитый, черный корпус без единого излишества. Таран. Солдат, созданный для одного — идти вперед и крушить. Его взгляд был прямым, без подхалимства, без хитрости. Просто смотрел и оценивал. И в углу — Ди-16. Самый высокий, самый сильный. Скрещенные на груди руки, ленивый, контролирующий взгляд. Он не просто солдат. Он — командир этого судна. Не по званию, возможно, но по сути. По тому, как держатся остальные. — Знакомьтесь, — ленивый жест в мою сторону. — Орион Пакс. Ученый, если верить его словам. Контуженный, если верить фактам. Так что не ждите от него светских бесед. Ладонь Ди указала на одноглазого. — Шоквейв. Наш мозг. Умнее не найдешь, даже если обыщешь весь Кибертрон. Общительностью не страдает, так что вы поладите. Шоквейв лишь слегка наклонил голову. Его красный глаз моргнул. Один раз. Принял информацию к сведению. — Айронхайд, — коренастый кивнул, коротко и уважительно. — Я тут главный по оружию. И по тому, чтобы это оружие вовремя применить. Если что — обращайся. — Главный по оружию и по отсутствию субординации, — вставил Ди беззлобно. — Не все из нас умеют вовремя закрывать рот, командир, — парировал широкоплечий, и в его голосе мелькнула усмешка. — Старскрим, — широкоплечий шагнул вперед и протянул руку с излишней, почти театральной любезностью. — Правая рука командира. Его голос и, осмелюсь сказать, совесть. Если тебе что-то понадобится — не стесняйся. Мы здесь все свои. Я в начале не понял, зачем он протянул руку. Акт жестокости? Не похоже… но затем я инстинктивно пожал его руку. Пальцы сомкнулись на мгновение. В его хватке не было силы — только желание понравиться. Слишком сладко. Слишком правильно. Такие, как он, в моей прежней жизни были полезны ровно до первого предательства. — Моя правая рука, — повторил Ди, и в его голосе послышалось что-то, похожее на усталость. — И моя головная боль. Старскрим притворно обиделся, но быстро вернул улыбку на лицевые пластины. Я стоял среди них. Четверо незнакомцев, которые, вероятно, никогда не узнают, кого на самом деле приютили. Четверо тех, кто мог бы стать моими врагами в другой жизни. А сейчас… сейчас они были единственным мостом к существованию, которое не было сплошным актом уничтожения. — Ну что, Орион Пакс, — Ди оттолкнулся от стены и подошел к иллюминатору. — Добро пожаловать домой. Я подошел к окну. Кибертрон разрастался внизу, открывая свои металлические просторы. Города-механизмы тянулись к небу, линии энергии пульсировали в такт неведомому мне ритму. Дом. Слово, которого в моем лексиконе никогда не было. Я посмотрел на свое отражение в стекле. Синие оптические сенсоры. Опущенные уголки губ. Лицо сироты, как сказал Ди. Орион Пакс. Ученый. Жертва. Социальный аутист. Я обернулся к ним. К своей новой, вынужденной, опасной семье. — Спасибо, — сказал я тихо. — За то, что приняли. Слова были простыми. Но в них было больше правды, чем в любой легенде. Они приняли монстра, думая, что спасают собрата. И это знание жгло меня изнутри сильнее любого клейма Квинтессонов. — Не приняли, — голос Шоквейва прозвучал ровно, как диагностический отчет. Он даже не обернулся, продолжая манипулировать данными на терминале. — Спасли. Это вынужденное сотрудничество, основанное на временной выгоде. Ты владеешь информацией. Мы предоставляем транспорт и защиту. Эмоциональная привязка нецелесообразна и снижает эффективность принятия решений. — Это… честно, — сорвалось с моих губ раньше, чем я успел подумать. И в этом слове была вся горечь момента. Ученый был прав. Абсолютно, математически прав. Я не часть их семьи. Я — временный попутчик. Ценный ресурс с информацией в процессоре. И я не должен этого забывать. Но как же легко я позволил себе забыться. Их грубоватое дружелюбие, их нелепые подшучивания, этот хаотичный, живой гул общения, которого я никогда не знал, — всё это сбило мои сенсоры. Я почти поверил, что могу быть своим. Ошибка. Опасная, непростительная ошибка для того, кто выживает под чужим лицом. — Не обращай внимания, — Айронхайд махнул рукой в сторону одноглазого, и в его жесте сквозила привычная усталость от подобных реплик. — Шоквейв говорит на языке фактов. Факты, алгоритмы, вероятности… Он совершенно не понимает смысла общения. Для него слово — это просто упакованные данные. — Общение имеет измеримую эффективность исключительно при передаче ценной информации, — отозвался Шоквейв, не отрываясь от экрана. — В данном конкретном диалоге я не фиксирую передачи данных, соответствующих критериям ценности. Ваш запрос на вынужденное социальное взаимодействие отклонен. Обратиться при появлении релевантной информации. Ди-16, до этого наблюдавший за сценой с выражением хронической усталости на лицевых пластинах, тяжело вздохнул и прикрыл ярко-алые оптики ладонью. Задержался так на секунду, словно собираясь с силами, затем оттолкнулся от стены, подошел ко мне и с размаху хлопнул по плечу. Жест был собственническим, почти братским, и от него по моим сенсорам пробежала волна чужеродного тепла. — Вот такие мы, Орион Пакс, — в его голосе звучала горькая усмешка. — Первая линия обороны Кибертрона. Элита, так сказать. Цвет нации. — Он обвел рукой присутствующих. — Похожи на великих воинов? Хоть каплю на тех, кто способен выжить при встрече с Квинтессонами? — Не думаю… — ответил я тихо, всё ещё ощущая тяжесть его ладони на своем плече. Это прикосновение… оно было лишено всякой агрессии. Оно было жестом равного. Жестом, которого я не заслуживал и которого никогда прежде не знал. — Вы как всегда оптимистичны, командующий, — протянул Старскрим с приторной улыбкой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение. Ди, не обращая внимания на реплику, вдруг приобнял меня за плечи — собственнически, почти по-хозяйски — и свободной рукой прочертил в воздухе дугу, словно рисовал поле боя. — Только представь, Пакс, — его голос стал мечтательным, почти театральным. — Нас на поле боя. Четверо. Против армады Квинтессонов. — Он выдержал паузу, давая картине укорениться в воображении. Я послушно представил. И увидел не героев, а горстку металлолома среди бескрайней пустоты. — Сдохнем за три наноцикла. Даже понять не успеем, что происходит, — он резко отпустил меня и снова хлопнул по плечу, возвращаясь в реальность. — И таких, как мы — целые армии. Пушечное мясо с гордыми званиями. — Он отошел к иллюминатору, и его голос стал тише, жестче. — Так что, когда мы прибудем на Кибертрон, будь добр, перенаправь всю свою вычислительную мощность на воспоминания. Каждая деталь важна. Каждая мелочь, — Он обернулся, и в его алых оптиках горела не надежда, а холодная, расчетливая решимость. — Лично я не планирую стать одной из миллиарда табличек в братской могиле возле Великой Искры. Я планирую выжить. И твоя память — мой билет. Я смотрел на него и видел не просто разочарованного офицера. Я видел того, кто отказывается быть жертвой. Кто готов использовать любые средства, даже такого сомнительного союзника, как я, чтобы вырваться из предначертанного круга смерти. В этом он был мне ближе, чем хотелось бы признать. — Я постараюсь, — сказал я, и впервые эти слова не были ложью. Часть меня действительно хотела, чтобы они выжили. Чтобы этот нахальный, прямой, раздражающий Ди-16 не стал очередным именем в моем бесконечном списке жертв. Кибертрон ждал внизу. И с каждой секундой его металлическая плоть приближалась, я чувствовал, как старая жизнь отпускает меня, а новая — захлопывает свои челюсти. Я входил в мир, который мог бы стать моим домом в другой вселенной. А здесь, в этой, я оставался волком в овечьей шкуре, дрожащим от страха быть разоблаченным и сгорающим от стыда за то, кем был на самом деле. — Постараюсь, — повторил Шоквейв, и в его монотонном голосе послышалась тень педантичности. — Это неверный термин. Он подразумевает вероятность, которая может быть сведена к нулю внешними факторами. Правильная формулировка: «я вспомню». Только так достигается чистота целеполагания. — Ты же не видишь смысла в нашем диалоге? — Айронхайд скрестил руки на груди, в его голосе звенела привычная насмешка. — Нашёл релевантную информацию? Или просто решил поправить для порядка? Шоквейв отвернулся к терминалу, но его ответ прозвучал чётко, как откалиброванный сигнал: — Я лишь исправил неточность. В словах, действиях и мыслях должен быть порядок. Алгоритмы. Чистота. Это основа эффективного существования. Его слова вонзились в мой процессор раскалённым стержнем. Порядок. Алгоритмы. Чистота. Я видел этот порядок. Я был им. Четыре тысячи лет я функционировал в идеально выверенной системе: цель — приказ — исполнение — отчёт. Ни одного лишнего движения. Ни одной незапланированной эмоции. Чистота, доведённая до абсолюта. И к чему это привело? К пеплу миров. К крикам, застывшим в вакууме. К миллиардам искр, погашенных моей рукой с эффективностью, которой позавидовал бы любой алгоритм. А здесь, в этой тесной кают-компании, царил хаос. Они перебивали друг друга. Шутили неудачно. Злились по пустякам. Спорили без цели. Их разговоры были полны неточностей, повторов, бессмысленных междометий. Это было неэффективно. Это было… живо. — Но разве алгоритм может заменить жизнь? — слова вырвались раньше, чем я успел их остановить. Повисла тишина. Четыре пары оптических сенсоров уставились на меня. Даже Шоквейв на мгновение оторвался от терминала. Я понял, что отступать некуда. Сказанное уже прозвучало. И во мне, впервые за долгое время, заговорило нечто большее, чем страх разоблачения. — Разве идеальный порядок способен породить жизнь? — я сделал шаг вперёд, и мой голос, вопреки ожиданиям, не дрогнул. — Посмотрите на себя. Вы спорите, ошибаетесь, говорите не то и не тогда. Вы тратите энергию на пустые слова, на эмоции, которые не имеют практической ценности. С точки зрения чистой логики — вы несовершенны. Вы — сбой в системе. Я перевёл взгляд на Шоквейва, и в моих оптиках, наверное, впервые загорелся не холодный расчёт, а что-то иное. — Но именно в этом несовершенстве — суть… жизни. Алгоритм предсказуем. Его можно просчитать… до последней наносекунды. Жизнь — нет. Жизнь — это всегда риск. Это выбор, который не гарантирует… результата. Это боль… которую нельзя запрограммировать… Это радость, которая не поддаётся количественному анализу. Я замолчал, чувствуя, как старые, выжженные схемы внутри меня трещат под напором новых, ещё неокрепших мыслей. — Я видел совершенный порядок, — продолжил я тише, и в моём голосе послышалась горечь тысячелетий. — Я видел систему, где каждый винтик знал своё место… Где не было места случайности, где эмоции считались багом, подлежащим удалению. И знаете, что осталось после этого порядка? — Я обвёл взглядом каждого. — Пустота… Пепел... Тишина… Потому что порядок без жизни — это просто хорошо организованная смерть… А жизнь… А жизнь даже самая хаотичная, самая несовершенная, самая нелогичная — это всегда нечто большее, чем сумма алгоритмов. Потому что только жизнь способна на чудо. На прощение... На искупление. Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое, как свинец. Я говорил о них. Но думал о себе. Шоквейв моргнул своим единственным глазом. Раз. Два. Три. — Твои утверждения не поддаются формальной логике, — произнёс он наконец и отвернулся, делая вид, что погружен в работу. — Да мы спасли философа, — протянул Ди-16 и театрально хлопнул в ладоши, разрушая повисшую тишину. — Допустим, ты прав. Или хотя бы звучишь убедительно. Но, Пакс, — он прищурил алые оптики, изучая меня с новым, цепким интересом, — ты всегда такой красноречивый? Или это побочный эффект контузии? Может, удар по голове разблокировал в тебе скрытого оратора? — Я… я не знаю. Это, — я осекся, и слова застряли где-то в голосовом модуле, не в силах оформиться в законченную мысль. Я правда не знал. Эти слова просто лились сами собой. Без подготовки. Без стратегии. Без холодного расчета, который сопровождал каждое мое действие последние четыре тысячелетия. Они рождались где-то глубже процессора, в тех слоях, которые Квинтессоны, видимо, так и не смогли до конца выжечь. И сейчас, прорвавшись наружу, они оставляли после себя странное, пугающее ощущение. Неужели это и есть я? Не орудие. Не функция. Не алгоритм, заточенный под уничтожение. А тот, кто способен чувствовать чужую боль. Тот, кто видит ценность в хаосе жизни. Тот, кто может говорить о прощении и искуплении так, будто сам в них нуждается. Но как? Когда во мне успело это появиться? В какой момент четырехтысячелетний лед дал трещину, и из-под него хлынула эта горячая, жидкая, пугающая субстанция? — Ты завис, — констатировал Айронхайд, но в его голосе не было насмешки. Скорее, спокойное принятие. — Бывает. Я тоже иногда не знаю, что сказать. Особенно когда Шоквейв начинает умничать. — Я констатирую факты, — отозвался тот, не оборачиваясь. — Ваше поведение не укладывается в рамки оптимального. Особенно новоприбывшего. Его речевые паттерны демонстрируют высокую вариативность, нехарактерную для заявленного профиля «ученый-исследователь». Требуется дополнительный анализ. — Требуется заткнуться, — добродушно посоветовал Ди-16, снова хлопая меня по плечу. — Не бери в голову, Пакс. Шоквейв анализирует всё. Даже то, что анализу не поддается. Это его способ общаться. — Он усмехнулся. — А ты, похоже, и правда интересный экземпляр. Контуженный ученый, который философствует как древний Прайм. Надеюсь, твои воспоминания о Квинтессонах будут такими же… содержательными. Он отошел к иллюминатору, и я снова остался наедине с эхом собственных слов. Они всё ещё звучали в моем процессоре, эти странные, непривычные фразы о жизни, порядке и искуплении. И я вдруг понял: Орион Пакс начинал существовать не просто как маска. Он прорастал из меня, как металлическое дерево из перегретой почвы, питаясь тем, что Квинтессоны так старательно пытались уничтожить. Но кто же тогда тот, кто носит эту маску? Убийца, притворяющийся жертвой? Или жертва, которая только сейчас осознает, что всегда была чем-то большим? — О, ты видел Квинтессонов? — голос Старскрима сочился приторным любопытством, от которого мои аудиодатчики едва не заскрежетали. Слишком сладко. Слишком правильно. Слишком фальшиво. — И выжил… Как? — Я… — слова застряли в голосовом модуле, споткнувшись о пустоту легенды, которую я еще не успел достроить. — Повезло этому дурню, — вклинился Ди-16, и его тон не оставлял места для продолжения. Он перебил. Не грубо, но весомо. Защищал? Давал мне время собраться с мыслями? Или просто напоминал, кто здесь задает тон? — Он ничего не помнит. Имя свое знает — уже прогресс. Считай, повезло дважды. — А… — разочарование в голосе Старскрима было почти осязаемым. Его оптики скользнули по мне, оценивая, взвешивая, ища лазейку. — Так… ну ладно… повезло… — он помолчал, и на лицевых пластинах проступила гримаса, которую он даже не пытался скрыть. — Ученый на Этерн-3… которому просто повезло… — Старскрим, я… — начал было я, но тяжелая ладонь Ди-16 легла на мое плечо, сжимая с силой, достаточной, чтобы остановить любой протест. — Не оправдывайся, — его голос, обращенный ко мне, был тих, но в нем звенела сталь. Он выпрямился, нависая не как угроза, а как живой урок. — Запомни, Орион, — он чуть склонился, и его шепот предназначался только мне, хотя в тишине отсека его слышали все. — Никогда. Ни перед кем. Не оправдывайся. Не перед нами. Не перед Праймом. Не перед всей галактикой. Если ты говоришь искренне и поступаешь так, как считаешь должным — это не нуждается в оправданиях. Твоя правда либо есть, либо ее нет. Объяснениями ее не сделаешь убедительнее. Он посмотрел мне прямо в оптики. В этом взгляде не было тепла. Но было что-то большее — признание. Кивнул, коротко, украдкой, чтобы никто не заметил, и отошел, возвращаясь в центр отсека. — На этом все, — объявил он, и его голос вновь обрел командную властность. — Он не помнит. Все вопросы на эту тему закрываем… Вопросы? — Нет, командующий. Вы, как всегда, правы, — отозвался Старскрим, и в его приторности читалось хорошо скрываемое раздражение. — Айронхайд? Шоквейв? — Ди-16 театрально приложил ладонь к аудиодатчику. — Я не улавливаю волны вашего голоса. Проблемы с оборудованием? Или просто игнорируете старшего по званию? — Поняли, — коротко бросил Айронхайд, и в этом слове слышалось: «отстань, всё услышали». — Все твои датчики в рабочем состоянии, — ровно произнес Шоквейв, не отрываясь от терминала. — Твои слова были зафиксированы, обработаны и помечены как релевантные для дальнейшего использования в коммуникативных протоколах. Прием. Ди-16 довольно хмыкнул, но в его оптиках мелькнуло удовлетворение. А я стоял, все еще ощущая тяжесть его ладони на плече и вес его слов в процессоре. «Никогда не оправдывайся». Урок от того, кто не знает, кого на самом деле приютил. Урок от того, кому я лгу каждым своим словом, каждым вздохом, каждым движением. Ирония. Горькая, как расплавленный ржавчина в суставах. Но в его словах была правда. Та самая, которую я искал. Если я выбрал быть Орионом Паксом — я должен быть им без оглядки. Без оправданий. Без полутонов. Потому что полуправда хуже лжи, а недоговоренность хуже предательства. Корабль вздрогнул. Первое касание атмосферы сменилось глухой вибрацией, проходящей сквозь корпус. За иллюминаторами замелькали огни — сначала редкие, затем все более частые, складывающиеся в причудливые узоры посадочных коридоров. — Стыкуемся, — констатировал Айронхайд, и в его голосе послышалось облегчение. — Наконец-то. Я уже думал встречу свою старость в этом проклятом космосе. — Ну, да… — протянул, задумавшись, Старскрим. — Пятьдесят миллионов лет в космосе, пожалуй, многовато… Но потом какие выплаты по пенсии… — Вся твоя выплата будет – «Спасибо за службу Кибертрону. Сэнтинел этого не забудет», — тут же, слишком прямо. Слишком резко вставил Айронхайд. — Сэнтинел этого не забудет, потому что не запомнит, — тихо, но с весомйо сталь. В голосе вмешался Ди. — Для него мы винтики в системе. Скажите спасибо контуженному… не будь его, продолжили бы летать в поисках Квинтессонов или… старости. Я слушал их, и не мог поверить в то, как естественно для них эта хаотичная и прекрасная жизнь. Их проблемы были весомы, были ужасны… но были и прекрасны. Я подошел к окну в дальнем углу комнаты, подальше от их споров. Кибертрон больше не был абстрактным шаром вдалеке. Он был здесь. Под нами. Его металлическая плоть простиралась до горизонта, исчерченная линиями магистралей, усеянная городами-иглами, пульсирующая огнями миллиардов жизней. Мы скользили над самой поверхностью, и я мог разглядеть детали — посадочные платформы, транспортные артерии, огромные конструкции, назначения которых я не понимал. Вибрация усилилась. Где-то в недрах корабля загудели двигатели, меняя вектор тяги. Посадочные опоры выдвигались с металлическим скрежетом, который чувствовался даже здесь, через изоляцию переборок. — Первая линия обороны Кибертрона возвращается на базу, — прокомментировал Ди-16 с неподражаемым сарказмом. — Встречайте героев. Цвет нации. Элита. — Он обвел рукой присутствующих. — Аж четверо нас. Целая легенда. — Не смешно, — буркнул Айронхайд, но в его голосе слышалась привычная усталость от этих шуток. Удар. Корабль вздрогнул, и вибрация сменилась глухим, устойчивым гулом. Мы сели. За иллюминаторами замерцали огни посадочного дока, и где-то снаружи зашипели стыковочные шлюзы, соединяя корабль с планетой. — Добро пожаловать домой, — сказал Ди-16, и в его голосе не было сарказма. Только усталость и странная, горькая нежность. — Кибертрон. Планета, за которую мы все когда-нибудь сдохнем. Я смотрел на металлические стены дока, на мелькающие тени встречающих, на свет, льющийся из огромных арочных проемов. И чувствовал, как моя ложь становится все тяжелее. Потому что я входил в этот мир не как свой. Я входил как вор, укравший чужую судьбу. И самое страшное — я начинал верить, что имею на это право. — Значит так, Пакс, — Ди-16 резко подошел и указал на группу встречающих через иллюминатор, что выстроилась у посадочного трапа. Металлические фигуры в строгом порядке, с эмблемами, знаками отличия, выверенными стойками. Я смотрел на них и не мог отвести взгляд. Они были удивительно похожи на меня. На Ди. На Старскрима, Айронхайда, Шоквейва. Те же пропорции, та же архитектура корпуса, те же принципы сочленений. Но их не создавали Квинтессоны. Они просто… жили. Имели свои жизни, свои решения, свою волю. А я… Как мы можем быть так похожи? Вопрос вонзился в процессор раскаленной иглой. Неужели Квинтессоны создали их? Но их легенда о Праймусе… Или… или меня создали по их подобию? Кто я? Уродливая калька этого мира? Искореженная копия, выкованная в кузницах палачей? Или что-то иное, что я пока не в силах осознать? — У вас в груди тоже есть… — слова вырвались раньше, чем я успел их остановить. Я не дал Ди закончить фразу. Хотя понимал: это не принято. Считается величайшей уязвимостью, интимной тайной, которую не открывают чужим. Но я открыл. На секунду, лишь на долю наноцикла, створки моей грудной клетки разошлись, являя ему пульсирующее сияние — источник жизни, то, что Квинтессоны так и не смогли во мне погасить. — Это? — спросил я, и в моем голосе не было вызова. Только отчаянная жажда знать. Ди-16 замер. Его алые оптики расширились, лицевые пластины застыли в выражении предельного замешательства, граничащего с шоком. А потом он отвесил мне подзатыльник — увесистый, почти отеческий. — Совсем дурак?! — прошипел он, оглядываясь на других за нашими спинами — не услышали ли. — Искру просто так не открывают! Это же… это святое, Пакс! Совсем ударился головой?! Искра. Они называют это так же, как я. То же слово. Та же суть. Я думаю на их языке. Мой код — это их язык. Даже источник жизни, самая сердцевина моего существа, имеет у них то же имя. Что это значит? Мысли метались в процессоре, выстраивая гипотезы, проверяя вероятности. Неужели миллионы лет назад Квинтессоны наткнулись на этот мир? Скопировали их конструкцию? Экспериментировали, отсекали лишнее, выжигали волю, пока не выковали идеальное орудие? Механизм без страха и упрека, без души, без права на выбор? Идеальный убийца. Я. — Вы ее так же называете, — произнес я вслух, и в моих словах не было вопроса. Только констатация. Тяжелая, как вся моя жизнь. Ди смотрел на меня с выражением, которого я не мог расшифровать. Его цепкие, ярко-алые оптики скользили по моему лицу, силясь понять, что взбрело в мой поврежденный процессор. Секунда. Две. Три. — Значит так, Пакс… — наконец выдохнул он, указывая пальцем на группу встречающих. — Делегация. Тебя отведут к Прайму. Сэнтинелу Прайму. Он поговорит с тобой, задаст вопросы, которые я задавать не имею права. — Он помолчал, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на беспокойство. — Но я бы сначала отвел тебя к врачам. Проверил на корректность всех соединений. У тебя явно что-то в центральном процессоре повреждено. Искру открывать первому встречному… это… это ненормально, Пакс. Его слова были такими… живыми. Такими искренними в своем недоумении. Его реакция — не гнев, не подозрение, а искренняя забота о чужаке, который ведет себя неадекватно. И я впервые в жизни испытал нечто странное. Не страх — хотя он присутствовал, фоновым шумом, напоминая, что легенду нужно поддерживать. Я испытал… веселье. Тихое, горькое, почти нелепое веселье от абсурдности ситуации. Генерал Квинтессонов, истребитель миров, стоит перед офицером вражеской расы и получает подзатыльник за то, что показал свою Искру. Уголки моих губ дрогнули, приподнимаясь в усмешке. Я посмотрел на Ди-16 — прямо, открыто, впервые без тени страха в оптиках. — Да, ты прав, — сказал я, и в моем голосе прозвучало что-то, похожее на теплоту. — Мне бы к врачу. Ди провел ладонью по лицевым пластинам — жест, который я уже начал узнавать как его способ справляться с моим присутствием. — Праймус меня дери… — выдохнул он. — Я впервые в жизни не знаю, что сказать. Ты, Пакс, просто ходячий сбой системы. — Ты сказал уже достаточно, Ди, — ответил я тихо. — Спасибо. И в этом «спасибо» было больше, чем просто вежливость. Это была благодарность за урок. За подзатыльник. За то, что он, сам того не ведая, дал мне ключи к пониманию этого мира. Меня отведут к Прайму. Сэнтинел Прайм. Один из Тринадцати. Легендарных правителей, чье слово — закон, чья воля — незыблема. Мой аналитический модуль включился на полную мощность, обрабатывая крупицы информации, собранные за последние часы. Ди-16, при всей своей прямоте, был неиссякаемым источником данных. Его сарказм, его усталость, его случайные оговорки — всё это складывалось в картину. Иерархия. Праймы — на вершине. Не просто правители, а символы. Обожествляемые фигуры, чья власть зиждется не на силе, а на вере. Значит, общество теократическое или, как минимум, с сильным культом личности. Опасно. В таких системах любое отклонение от нормы карается не просто законом, а ересью. Сэнтинел. Имя не знакомо, но роль ясна. Он будет допрашивать меня. Проверять. Искать слабые места в моей легенде. Вопрос в том, что ему нужно? Правда? Или подтверждение его собственных теорий о Квинтессонах? Стратегия. Ученый, потерявший память, но сохранивший базовые знания. Это моя роль. Я должен играть ее безупречно. Никаких лишних деталей. Никаких попыток казаться умнее, чем следует. Растерянность. Благодарность за спасение. Желание помочь, но невозможность вспомнить критически важное. Но есть и другой уровень. Уровень, о котором не знает даже Ди. Искра. Мы называем ее одинаково. Наш язык идентичен. Наши тела — вариации одной архитектуры. Если Квинтессоны действительно скопировали кибертронцев, значит, где-то в недрах этого мира могут быть ответы. Данные о том, как создавались Праймы. О том, что они знали о своих «кузенах» из другой галактики. Возможно, даже о том, почему они выжили, а тысячи других миров пали. Мне нужен доступ к архивам. К библиотекам. К любой информации, которая прольет свет на мое происхождение. И на то, почему я, орудие уничтожения, чувствую сейчас это странное, пульсирующее тепло в груди, когда смотрю на Ди-16 и его разношерстную команду. Сэнтинел Прайм. Первое испытание. Первый барьер, который нужно преодолеть, не вызвав подозрений. Я выпрямился, поправляя пластины на груди и, скрывая следы недавнего волнения. Взгляд в иллюминатор — на металлические башни, на линии энергомагистралей, на этот чужой, но такой родной мир. — Зря прихорашиваешься, — пренебрежительно бросил Ди-16, наблюдая за тем, как я поправляю броню. — Сэнтинелу плевать, как ты выглядишь. Ему важно, что ты помнишь. — Какой он, Ди? — я не обернулся, продолжая смотреть на сияющий город за иллюминатором. Вопрос прозвучал ровно, без лишнего любопытства. Только сбор данных. — Сэнтинел? — Ди хмыкнул, вскинув оптические дуги. — Старый, бородатый… корпус красный, как перегретый реактор. Весь такой величественный, с иголочки. — Он помолчал, усмехнулся. — А… ты о характере, да? Не смотри на меня так, Пакс. Ты головой ударился настолько, что имени своего не помнил. Откуда мне знать, помнишь ли ты своего правителя? О, я помнил. Каждую складку на лице своих создателей. Каждый глаз, каждое щупальце, каждый жест, отдающий приказ на уничтожение. Но моим правителем был не Сэнтинел Прайм. Ди-16 был поразителен. Он сам, не подозревая об этом, вбрасывал недостающие пазлы в мою картину мира. Я не просил — он давал. Теперь я знаю, как выглядит Сэнтинел Прайм. Значит, будет проще притвориться своим. Смотреть в нужную сторону. Кланяться, если требуется. Имитировать почтение к тому, кого никогда не знал. — Сэнтинел — ученый, — продолжил Ди, явно войдя во вкус лектора. — Каждый Прайм в чем-то отличался. Мегатронус отвечал за военное дело и… это было ошибкой, но не об этом речь. Оникс Прайм — типа предок всех звероморфных ботов. Кто там еще? — Он задумался, перебирая в памяти древние имена. — Прима Прайм — первый носитель Матрицы. Альфа Трион — хранитель знаний, был Праймом, но больше как летописец и последователь Солус. — Солус? Тоже Прайм? — Слушай, ученый, — Ди развернулся ко мне, и в его голосе зазвенело раздражение. — Я не собираюсь тебе всю династию рассказывать. Она длинная, нудная, и вообще — тут ученый ты, а не я. — Он вздохнул, но продолжил: — Солус Прайм. Первая и единственная женщина-Прайм. Умная, сильная, такая вся из себя легендарная. Отвечала за науку и искусство. А потом пропала. Там хрень какая-то… с этой историей. Наши ученые до сих пор восстанавливают летописи по обрывкам. Сэнтинел — единственный живой Прайм, он был ее учеником…. Очень предан ее памяти, но… — Ди развел руками. — Он сам не знает, где Солус и что с ней стало. Короче, не жди теплого приема. Он хоть и Прайм, моралист и все такое, но старый и брюзжащий дед, помешанный на авторитете. Понятно? — Вполне, — я кивнул, переваривая информацию. — Ди, можно вопрос? — Только если он не о Праймах и, если ты снова не собираешься показывать мне свои внутренности, — перебил он, и я замер, потому что хотел спросить именно о Праймах. — Праймус… — выдохнул Ди, заметив мою реакцию. — Ладно, спрашивай. Но если снова откроешь искру, я тебя ударю. Сильно. — Доходчиво, — уголки моих губ дрогнули в тени усмешки, больше похожей на гримасу усталости. — Но если Сэнтинел — ученик Солус, единственный, кто говорил с ней, кто видел её работу… как он мог забыть? История не терпит пустот. Если данные утеряны, значит, кто-то их стер. Или… кто-то не хочет, чтобы их находили. Я замолчал, позволяя этой мысли повиснуть в воздухе. Ди смотрел на меня с новым выражением — не раздражения, не сарказма, а… оценки. Словно видел перед собой не контуженного учёного, а того, кто привык задавать правильные вопросы. — Ты слишком много думаешь для того, кто не помнит даже своего имени, — наконец произнёс он, но в голосе не было прежней лёгкости. Он тоже чувствует. Он тоже знает, что в этой истории есть трещины. Но он — солдат. Он выполняет приказы. А я… я больше не могу позволить себе роскошь слепого подчинения. — Слушай сюда. Был у нас такой Мегатронус Прайм. Самый сильный из всех, кого создавал Праймус. И он решил взорвать звезду возле обитаемой планеты, чтобы забрать энергию себе. Нам нужен энергон, Орион, жизненно нужен. Но цена была — жизни миллиардов. Праймы поклялись не трогать обитаемые миры. А Мегатронус сказал: «Пошли вы все в топку со своими правилами. Я пишу свои». — Ди скрестил руки на груди. — Началась война. Праймы погибли на какой-то далекой планете. Мегатронус исчез. Сдох, скорее всего, от собственной глупости. На Кибертроне осталась только Солус. Она правила, планета расцветала. А потом она пропала. Началась суматоха, Праймус замолчал после ее исчезновения, и Сэнтинел, как ее ученик, взял управление на себя. Восстановил то, что было возможно. Его технологии до сих пор поддерживают жизнь в этом мире. — Ди развел руками. — Так что два фактора: война Праймов стерла часть данных, а суматоха после исчезновения Солус добила остальное. Почему Сэнтинел не помнит или не знает — не ко мне вопрос. Я к нему в процессор не залезал и не спрашивал лично. Если так любопытно, возьми и спроси… у него. А то вдруг не поймешь. — Я понял, — кивнул я, отворачиваясь к иллюминатору, чтобы скрыть работу мысли. Аналитический модуль: обработка полученных данных. Сэнтинел Прайм. Ученый. Ученик пропавшей Солус. Единственный выживший из Тринадцати. Моралист, помешанный на авторитете, старый и брюзжащий. Значит, будет допрашивать с пристрастием, но не как военный — как исследователь. Будет искать несоответствия, проверять логику, сверять с известными ему фактами. Опасно. Ученые замечают детали, которые пропускают солдаты. Война Праймов. Конфликт между Тринадцатью. Мегатронус — военный лидер, восставший против запрета уничтожать обитаемые миры. Мотивация — энергон. Значит, ресурсы здесь критичны. Возможно, именно это делает Кибертрон уязвимым. И именно это может объяснить, почему Квинтессоны не трогают эту планету — ждут, когда она истощит себя сама? Исчезновение Солус. Ключевой момент. Прайм, отвечавшая за науку и искусство, пропадает без следа. Данные утеряны. Праймус замолкает. Сэнтинел остается один. Это попахивает не случайностью, а операцией. Квинтессоны не уничтожают планеты, если могут их использовать. А что, если Солус не пропала? Что, если ее изъяли? Как образец? Как эксперимент? Как… Мысль оборвалась, оставляя после себя холодный след. Если Квинтессоны создали меня по подобию кибертронцев, значит, они имели доступ к кибертронским образцам. Исчезновение Солус Прайм… сорок миллионов лет назад… Это укладывается в хронологию. Мои создатели достаточно стары. Достаточно терпеливы. Достаточно безжалостны. Я — не просто копия. Я, возможно, дитя украденного наследия этого мира. Сэнтинел ищет свою наставницу. А я, сам того не ведая, могу нести в своем процессоре ключи к разгадке. Но если я раскрою это сейчас, меня не будут допрашивать. Меня разберут на части. Изучат каждую микросхему в поисках правды. И найдут не только ответы о Солус, но и четыре тысячи лет преступлений. Стратегия: тишина. Наблюдение. Сбор данных. Никакой инициативы. Никаких «случайных» откровений. Сначала — врачи. Потом — допрос у Сэнтинела. Потом — доступ к архивам. Если я хочу выжить и, возможно, однажды искупить хоть малую часть своих грехов, мне нужно знать правду о своем происхождении. И, кажется, Кибертрон — единственное место во вселенной, где эта правда может храниться. — Ты как, Пакс? — голос Ди вырвал меня из размышлений. — Готов встретиться с великим и ужасным? Я обернулся. В его алых оптиках читалось что-то, похожее на беспокойство. Или, может быть, мне просто хотелось так думать. — Готов, — ответил я, и впервые эти слова не были полностью ложью. Трап опустился. Свет Кибертрона хлынул внутрь, заливая отсек холодным голубоватым сиянием. Делегация ждала. Впереди — Сэнтинел Прайм. Впереди — правда, которую я пока не готов узнать. Но выбора не было. Как не было его никогда.