Зеркало

Что я вижу, когда по утрам смотрю в зеркало в пустой ванной комнате? Когда первые рассветные лучи проникают в дом Хайтама, я Кавех, создатель величайшего творения Сумеру и пример юных архитекторов Академии, вижу истончившуюся от нервов бледную кожу. Ее прозрачность роднит меня с мертвецом, но я жив, пока что. Бледная кожа обтягивает острые черты моего худого, искаженного болью лица. Никто не должен видеть этого жалкого недостойного выражения того, кто всегда улыбается. Только я наказан этим зрелищем истины и только на рассвете до того, как заспанный Хайтам выйдет на кухню и спросит, как скоро я оплачу аренду комнаты в его доме. Вот черт… Только подумал об этом, как меня бросило в нервную дрожь. Я должен всем, будто сам факт моего существования сделал этот мир хуже и за это я был наделен такими страданиями. Такую слабость, как дрожь, я тоже могу позволить себе лишь на рассвете и лишь перед своим отражением. Оно одно не осудит меня. Под струей холодной воды я смываю с дрожащих пальцев чёрные следы карандаша. Умываюсь и пока капли стекают по тому, что осталось от моей истерзанной личности, снова смотрю на себя, кривясь от отвращения. Жалкое зрелище смотрит на меня с печалью. Мои рубиновые глаза впали, а волосы обезображены хаосом. Каждый день я спорю с аль-Хайтамом о том, что это лишь творческий хаос, но я спорю лишь потому, что не хочу признать наличие разрушительного хаоса в моем сердце. Пугающая сила выходит в виде эмоций, будь то восторг или печаль, из меня и убивает все, что мне дорого. Я делаю все, чтоб мой хаос принимал лишь творческую форму, потому что не хочу однажды уничтожить тех, кто мне дорог снова. Я работаю…Бесконечно работаю, потому что боюсь, что если не буду работать, все увидят меня настоящего. Настоящий я отвратителен в ненависти к самому себе. В нем нет ничего, достойного жалости, дружбы и, тем более, любви того, от кого огонь любви заполняет мои внутренности и вытекает ночью через горькие слёзы. Я пустышка, в которой бьется мрак, который никому нельзя показать, чтобы не разрушить идеальную картинку. Хайтам, кажется, тоже его не замечает? Иногда я жалею, что он не замечает. Специально подольше торчу в ванной без прически и макияжа, тайно надеясь, что однажды он придёт и спросит, что со мной. Почему я стою обнаженный перед зеркалом и царапаю кожу на своих плечах и сердце, глядя в никуда. А я расплачусь и рухну на колени, потому что больше нет сил пререкаться, иронизировать и шутить. Буду рыдать в истерике, потому что все эти годы боялся быть настоящим с тем, кого люблю, боялся наскучить в его исследовании человеческой природы и ломал жалкую комедию. И что тогда сделает тот, к кому рвется хаос моего сердца? Наверное, скажет, как можно описать мое состояние парочкой научных сухих строк. Нет, на него не похоже. Конечно, он просто уйдет, оставит меня одного, пока хаос не уничтожит мой разум и душу без остатка, пока скрючившись на холодном полу, я не исчезну. Но Хайтам никогда не приходит и никогда не видит моих слез. Я всегда долго жду, хотя понимаю, что это бесполезно. Потом я перестаю ждать, боль на моем лице собирается в кривую улыбку, а потом в самую искреннюю из возможных. Пшеничные волосы увлажняет маска, на лицо ложатся румяна и тени. Каждый день я создаю притворную маску беззаботности на своем лице. Царапины на изодранных плечах закрывает модная рубаха. И когда Хайтам открывает дверь в ванную, чтобы спросить, как долго я ещё проторчу здесь и как скоро оплачу аренду, я огрызаюсь со словами: — Скоро. Так начинается каждое утро моей никчемной жизни. Быть настоящим и плакать на груди у тебя, аль-Хайтам, — непозволительная роскошь. Пускай хаос в сердце убивает меня одного. Тебе не обязательно брать на себя еще и эту ношу. — Скоро — это опять в следующем месяце? — Хайтам ставит передо мной кофе и садится с книгой напротив. Смотрит, как всегда, холодно и изучающе. Надо же, сегодня он даже заботлив, сам приготовил кофе для меня. Радуюсь, как ребенок, вспоминаю, как когда болел, он готовил мне свое ароматное мясное рагу и читал на ночь. Я грею мысли об мимолетные редкие воспоминания и отогреваю руки об чашку с кофе. Это придаст мне сил прожить еще один день. Отражение из чашки рассматривает меня, оно печально, потому что знает правду, но я продолжаю держать улыбку. Первый глоток горечи отрезвляет меня и напоминает, что я должен ответить насчет оплаты счетов: — Скоро — уже завтра. Я верну все долги и тебе, и Дори. Уже завтра. И пожалуй, мне даже останется, чтоб начать приличную жизнь где-то в другом месте, — хочу звучать менее грубо, но у меня не выходит. За усмешками прячется дрожащее чувство неразделенной любви, забитое камнями его насмешек и моих сомнений. Прости то, что таится в моем сердце и убивает. Если я выпущу тебя, то потеряю Хайтама. Пожалуйста, умри... Какая глупость, я лишь оттягиваю неминуемое… Я, итак, потеряю его, когда съеду, ведь тогда у него не будет ни единого повода увидеться и заговорить со мной. Я смотрю дрожащими глазами на того, кого люблю, как в последний раз и думаю: «Хайтам, ты будешь скучать?». Если ты скажешь, что будешь скучать, я останусь, но ты смотришь надменно и скептически: — Откуда такие деньги? Ты ограбил кого-то или решил торговать своим достоинством? — равнодушие и пренебрежение раззадоривают хаос внутри меня и обжигает. Нужно срочно идти работать или я пропаду. — Как всегда грубо и неостроумно, — прячу дрожь губ за кофе и отвожу взгляд в сторону, — неделю назад богатый клиент заказал у меня исследование руин, что недавно открыла песчаная буря. Он попросил изучить устройства некого зала зеркал. Оплата после исследований. Я рассчитаюсь со всеми, и тебе больше не придётся терпеть меня. Счастлив? — но я не даю ему ответить. Сбегаю от неминуемого, как последний трус, и сообщаю Мехраку, что за материалы понадобятся нам в пути, чтобы начать подготовку. Сердце стучит и ударяет в мои уши так громко, что я не замечаю, как Хайтам приближается со спины и опаляет своим горячим дыханием моё ухо: — Кто заказчик? — Что?! — возмущенно вскрикиваю я. Мои щеки предательски побагровели, а Хайтама интересую даже не я, а тот, кто оплачивает мою работу. — Имя человека, который попросил тебя выполнить работу. Назови. — Мистер Даймос. Он прибудет из Фонтейна сегодня и… — Ты его не видел? — жестко прерывает меня Хайтам. Он волнуется? Нет, это я хочу, чтоб он волновался, но в блеске зелёных глаз лишь встречаю скупой интерес и пафосное любопытство. Он сводит меня с ума. Я схожу с ума с ним и лишусь рассудка без него… Выхода не осталось. Даже если пески пустыни или мрак собственных мыслей поглотит меня, у моей могилы тебе будет также плевать? Пожалуйста, Хайтам, не приходи на мою могилу. Моя душа, что останется рядом с тобой, растворится в небытие, если увидит твое равнодушие.  — Какая тебе разница, кто мне платит?! — я вскипаю от бешенства и мчусь к двери. — Какая разница, если я верну все долги и перестану мешаться у тебя под ногами?! Перестану раздражать и выводить из себя?! За эти деньги, за свободу от долговых платежей Дори, за свободу я готов сдохнуть! Слышишь?!  — мои глаза наполняет скопившаяся влага. Хаос наполняет меня и растекается по венами. Больше не могу молчать, хочу заткнуть себя, но не могу, слишком поздно: — Я готов сдохнуть ради того, чтобы во мне видели живого человека… Чтобы ты увидел во мне живого человека, что любит тебя! — так звучит фатальная ошибка. Отчаянно и безнадежно. Я зажимаю руками рот и хочу оторвать свой язык за опрометчивость. Дурак! Я сделал хуже только себе… Зачем? Чертово сердце сжалось тугим комком боли, чтобы не разорваться. Медленными струями яд из него попадает в мои вены. Ненавижу себя. Ненавижу себя! Ненавижу... Хайтам выглядит ошарашенным. Сонливая небрежность уходит с его лица. Он смотрит на меня растерянно и неуверенно протягивает руку к моей щеке, но опускает ее, так и не коснувшись. Как я и думал, если он увидит меня настоящего, узнает правду, то все, что есть между нами, пойдет трещинами и обратиться в прах. Как одно из моих творений, как вся моя жизнь, от нас с ним останутся лишь осколки, пытаясь собрать которые я изрежу руки и свое тело в кровь. Больше ничего не могу слушать. Не хочу… Я хлопаю дверью и бегу прочь… Пусть мой хаос снова исчезнет в работе… Пусть меня не станет, пусть я растворюсь в том, что делаю… Нужно просто сильнее улыбаться! Но почему теперь это еще больнее, чем прежде? Не помню как, но на ватных ногах я добираюсь до места встречи с заказчиком. Мои глаза застилает пелена слез, а в ушах звенит гадкое: «Ты все испортил! Ты все испортил! Ты все испортил!». Я не мог разобрать ни слов, что мне говорят, не увидеть дороги, по которой мы направляемся к руинам. Прихожу в чувства только тогда, когда остаюсь сам с собой в чарующем зале, полном древних зеркал. В каждом из них отражается мое отчаянное выражение боли, что застыла на лице. Безобразная улыбка не делает меня лучше. Ничто не способно сделать картину в отражении, где есть я, лучше. Это место вызывает дурные предчувствия. Кажется, заказчик отошел? Что ж, так даже лучше. Не придётся улыбаться, пока внутри меня все трещит по швам. Нужно сосредоточиться на работе. Эхо моих шагов разносится по пустому залу. Я вперед иду со своим инструментом в тысячах зеркал и смотрю на себя со стороны. Хайтаму здесь бы понравилось. На каждом зеркале своя уникальная древняя надпись. Хотел бы я знать, что они означают. Пока мои руки выводят текст на бумагах, в голове я представляю, как мы с Хайтамом, будь я чуть лучше, могли бы отправляться в такие места вместе. Посетить вместе не только руины Сумеру, но и Фонтейн, Натлан, Мондштат... «Несбыточные мечты...», — слышу собственный голос где-то рядом и судорожно оборачиваюсь. Из зеркала мне навстречу выходит мой зеркальный двойник, но какой-то не такой. Он изуродован кровоточащими ранами, на нем рваная одежда, а глаза полны боли и отчаяния, гнева и безумия. Я чувствую что-то неладное и призываю на помощью силу глаза бога, но другой Я отражает атаку мрачной волной невиданной мне силы. Неужели западня Бездны? Нужно убегать, пока не поздно. «Поздно, Кавех...», — отвечает голос рядом со мной, и меня грубо хватают за руки и притягивают к себе, вжимая в зеркальную поверхность. Мое отражение смотрит на меня взглядом, полным ненависти и отвращения, и к своему ужасу, я не могу отвести взгляд. Напрасно пытаюсь вырваться, отчаянно зову на помощь, но никто не слышит меня, никто не отзывается, никто не придет. Я чувствую, как мой разум окутывает мрачный туман, что заполняет меня изнутри и заставляет утратить контроль. Тот, кто вышел из зеркала, проникает под мою кожу и превращает меня в свою игрушку. Не могу дышать. Слишком больно. Я кашляю кровью, обмякая в чужих руках, как безвольная кукла, которая не может даже улыбнуться. — Что ты такое? — из последних сил спрашиваю я, принимая неминуемость своего бесславного и одинокого конца. Слезы текут из моих глаз и ударяются о зеркальные полы. В свой последний момент я думаю лишь о том, что никогда не вернусь домой, никогда больше не услышу от Хайтама «Я же говорил», никогда не коснусь мимолетно его руки, никогда не увижу его утром в мятой рубахе на кухне, что пропахла нашим любимым кофе. Аль-Хайтам, ты можешь не скучать по мне, я сделаю это за нас двоих... Теряя рассудок, на задворках сознания голос отвечал мне:

«Я — ты настоящий, и наконец-то мы будем вместе»

Не знаю, сколько прошло времени, но придя в себя, я не испытывал ничего, кроме жуткой боли. Все тело стало болью, будто изнывающее долгие годы сердце разорвалось и заполнило правдивым чувством каждую клеточку моего тела. Не хочу это чувствовать! Все хорошие воспоминания, что спасали меня в тяжелые времена заволокло отчаянием. Я метался из стороны в сторону, судорожно раздирая свои ладони и лицо, пока Мехрак обеспокоенно летал за мной. Мне казалось, что еще минутка-другая — и это скверное состояние пройдет, но оно никуда не уходило. Становилось только хуже, больнее, будто что-то изнутри избивало меня ногами и резало ножом. Как когда-то сказал Хайтам, я был абсолютно беспомощен, я не знал, что мне делать, не понимал, куда бежать, кого просить о помощи. Когда Мехрак подлетел ко мне, я выпалил: — Убирайся! — и испуганный помощник поспешил выполнить приказ. Что я натворил?! «Ты не достоин любви и сострадания. Жалкий глупец. Ты должен умереть», — говорило мне эхо зеркального зала. Гадкий голос оседал на дне меня и поднимался через мой отчаянный крик о помощи наружу... В истерике, не контролируя свое тело, я бросился на зеркала, из которых мне желали смерти. Я разбивал их своими руками и, пока летели осколки, не прекращал умолять, чтобы они умолкли. В одном из осколков, что упал ко мне под ноги я увидел того себя, что вышел из зеркала, — рваная одежда, кровоточащие, уродские раны на лице и кровь, что стекает около дрожащих глаз. Нет, я не никогда не вернусь в таком виде домой. Лучше умереть здесь и сейчас. Беру осколок в руки и подношу к горлу, скверно улыбаясь. Лицо искажается в предсмертной улыбке: — Аль-Хайтам, — поднимаю голову к зеркальному потолку и обреченно прикрываю слезящиеся глаза, — прощай... — Кавех! Стой! Невозможно... Этот голос... Я его помню... Крепкие руки намертво сжимают меня в своих объятиях, не позволяя совершить непоправимое. Не могу вырваться и закончить начатое. Сил не осталось. Я стою на обломках зеркал и не могу издать ни звука, кроме хриплого болезненного стона. Обессиленно опускаю голову на крепкое плечо. Кровь мешается со слезами в самый дрянной коктейль из возможных и течет по моим щекам на его плечи. — Кавех... — шепчет Хайтам, зарываясь пальцами в мои спутанные волосы. — Хочу умереть, отпусти, — сдавленно умоляю я, пряча изуродованное шрамами лицо на его груди. На меня нельзя смотреть. Прошу, не смотри на меня. Он поднимает мое лицо на себя и касается бережно щек: — Кавех, послушай... — шепчет он, но я не могу слушать, мне страшно. — Не смотри на меня, это отвратительно, еще более отвратительно, чем всегда, — умоляю я, но Хайтам продолжает смотреть на меня. Он приближается к моему лицу и касается губами мерзкой раны на щеке, из которой выступает кровь и мясо. Разве ему не мерзко? Хайтам, не пачкайся в этой грязи... — Ты жив... — бормочет он, переходя губами на мой лоб. От его поцелуев я не могу перестать плакать. Сдавленные рыдания вырываются из груди и заполняют пустой зал. — Лучше бы я умер, не могу так больше жить... Никто не захочет жить со мной таким. Отвратительно, мерзко, — хрипло шепчу я, пытаясь вырваться, но он не отпускает. — Я хочу. Без денег. Со шрамами. Со слезами. Со всем, что ты прятал внутри себя. Я хочу жить с таким тобой. Настоящим. Ты меня слышишь? Ты должен был с самого начала сказать, что с тобой происходит, — он встревоженно смотрит прямо в мои глаза и говорит так уверенно и серьезно, что я не слышу и доли насмешки надо мной. — Хайтам, зачем? — сдавленно спрашиваю я. — Потому что это ты. Тот, кого я люблю... — его нежный взгляд встречается с моими потухшими глазами и зажигает в нем искорки надежды. Его губы припадают к моим изуродованным губам, а ладони скользят по истощенному телу. Если это предсмертный сон, пожалуйста, пусть так будет вечно... В руках любимого моя боль утихает. Я отчаянно отвечаю дрожащими губами на его поцелуи и роняю осколок стекла на пол. Он разлетается вдребезги, оставляя в памяти лишь наш поцелуй. Силы покидают меня. Я обмякаю в теплых руках, позволяя унести меня прочь из гиблого место. Если это сон перед рассветом, пожалуйста, не буди меня, Хайтам, если только ты не проснешься со мной. Что я вижу, когда по утрам смотрю в зеркало в пустой ванной комнате? Кучу зашитых шрамов на теле, синяки под глазами, растрепанные волосы, беззащитный и неидеальный человек с кучей проблем и долгов — так я вижу себя. Хайтам, что всегда просыпается после того, как я покидаю нашу кровать, открывает дверь в ванную и с ласковой улыбкой обнимает меня со спины. С ним в зеркале становится не так мрачно. Нас здесь двое. Его едва заметная улыбка, приятный аромат пряностей и трав от его шеи и теплые губы, что нежат мои бледные щеки, преображают скверную картину со мной в отражении. Он будит огоньки в моих потухших глазах, утирает мои слезы и вызывает невымученную улыбку. С ним я забываю, как сильно ненавижу себя, потому что нет чувства сильнее нашей любви. Хайтам укладывает свою голову на мое плечо и, пока я глажу его волосы, с мягкой улыбкой спрашивает: — Мой милый Кавех, что такого важного ты видишь в этом зеркале? Я целую Хайтама в висок, прижимаюсь носом к его щеке и отвечая ласковым шепотом, что полнится моей хаотичной любовью: — Нас.