I Think your House is Haunted, Your Dad is Always Mad/В твоем доме призраки живут, отец твой вечно зол

      Приветственные возгласы все еще доносились с трибун для квиддича, и отдавались эхом в каждом углу. Все кругом, казалось, было настолько полно радости, что поле вполне могло просто взорваться от нее.       Команда игроков в красном побежала обратно в свои раздевалки (после того, разумеется, как их подняли на плечи под крики и улюлюканье, и в руки впихнули гору сладостей). Карманы Гарри Поттера практически обвисли от их тяжести.       Улыбка на его лице говорила, что ему было все равно.       Возгласы близнецов Уизли «Вечеринка сегодня!» все еще, казалось, звенели в ушах мальчика. По правде сказать, он казался немного ошеломленным.       Он сделал это. Его самый первый матч по квиддичу.       Его самый первый матч в принципе.       Но, очевидно, он не был настолько оглушен эйфорией, чтобы не заметить, как его директор проходит через дверь раздевалки.       — Все одеты?       — Директор?       — Сэр?       — Профессор?       Глаза Гарри, зеленые, ярко-сияющие, встретили его взор последними. Его волосы были взлохмачены больше обычного, и каждый сантиметр его дрожащего тела, казалось, был полон жизни, которую никто никогда раньше в нем не видел.       — Отличная игра, мальчики, — начал Дамблдор. — И девочки тоже. Не будете ли вы сильно возражать, если я одолжу юного Гарри на минутку?       Один из близнецов Уизли толкнул Гарри, и после того, как в ответ был брошен укоризненный взгляд, Гарри последовал за Дамблдором наружу.       — Мы куда-то идем, сэр?       — Да, Гарри. Да, идем. В мой кабинет, собственно.       Гарри закусил губу. Тысяча неудачных случайностей, которые могли стать причиной интереса директора, пробежала в его голове, когда они проходили через двери в замок.       — Клянусь, сэр, я правда ничего не делал.       — Я знаю, мальчик мой. Я это знаю. Но все путешествия имеют моменты, о которых нужно поговорить с... другими важными людьми в нашей жизни.       — Простите, профессор, но я не думаю, что понимаю.       — Я тоже, мальчик мой, — Дамблдор криво улыбнулся, проводя мальчика к горгульям, стоящим на страже его кабинета.       Гарри скривился.       Горгульи отодвинулись в сторону при вялом взмахе руки директора, и они оба поднялись по ступенькам.       На полпути вверх по каменной лестнице Гарри споткнулся. Его нога ударилась о жесткий камень. Ни один из них, однако, не прекратил двигаться вперед.       — Проходи, Гарри, — Дамблдор махнул рукой в сторону арки, которая встретила их обоих.       Гарри остановился и уставился на кабинет перед собой. За те несколько месяцев, что он был в Хогвартсе, и до того его визита в Косой переулок, он никогда не видел ничего настолько волшебного. Каждая поверхность, казалось, была усыпана чем-то сияющим, сверкающим и поющим.       Какими-то печатями, древними артефактами, которые рассыпались бы, если бы он просто осмелился подойти к ним слишком близко, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться. Но, возможно, лишь такой кабинет мог иметь столь странный человек, которым был его директор.       Но когда взгляд Гарри скользнул по серебряным драпировкам и темному дереву столов, он заметил кое-что, что казалось действительно очень неуместным.       — Магловский телефон, сэр?       — Не совсем, Гарри, не совсем. — Альбус Дамблдор сел за свой стол, и по его жесту Гарри последовал его примеру.       Стул был деревянным, и он заерзал, пытаясь устроиться поудобнее.       — Что это значит, сэр?       — Это значит, мой дорогой мальчик, что на другом конце есть кое-кто очень особенный, отчаянно желающий поговорить с тобой. Кто-то, кто не... большой поклонник современных технологий. Особенно тех, что созданы маглами.       — Поэтому я здесь?       — Да. Именно. Кто-то хочет услышать о твоих квиддичных подвигах.       — Моим тете и дяде будет все равно. Они, вероятно, не захотят знать.       Вероятно, они расстроятся, что он не погиб, пытаясь поймать снитч.       Директор покачал головой, и его шокирующие, пронзительные синие глаза, казалось, видели Гарри насквозь.       — Нет, Гарри. Это очень особая часть магической технологии, по правде говоря. Я полагаю, тебе говорили, что невозможно вернуть мертвых, но я обнаружил, что на очень короткое время возможно создать... своего рода интерпретацию. И твой отец невероятно желал снова поговорить с тобой.       Все тело Гарри Поттера, казалось, застыло.       — Профессор... вы не хотите сказать, что мой папа на другом конце этого телефона?       — Почему бы тебе не попробовать и не узнать это самому?       Гарри потянулся к трубке, чувствуя, как она натягивается на шнуре. Она выглядела точно как обычный магловский домашний телефон.       Никакой кабель не соединял ее со стеной.       — И еще кое-что, Гарри.       Гарри резко вскинул голову.       — Это соединение работает только до тех пор, пока вы оба не обсуждаете смерть. Ты не должен говорить с ним так, словно он мертвый человек.       Гарри кивнул так быстро, что его волосы подпрыгнули, кажется, еще больше растрепавшись.       — Могу я сказать ему, что скучал по нему?       — Конечно, можешь, мальчик мой.       Долгий вздох, который выпустил юный ребенок, казалось, сказал все и ничего одновременно.       Он неловко поднес телефон к уху, трубка оказалась у его губ. Это была старомодная модель, громоздкая и трудная в обращении. Он бросил взгляд на директора, словно ожидая, что тот уйдет.       Мужчина остался совершенно неподвижным, и, если уж так, то еще больше расслабился в своем кресле.       Наблюдая. Ожидая. Сканируя.       — Здравствуй, дорогой мой. — Донеслись слова через телефон, и Гарри так крепко сжал трубку, что побелели костяшки. Как будто он думал, что если отпустит, вся его жизнь рухнет вокруг него.       Голос казался о, так, так знаком. Знаком в некотором роде, в каком, возможно, не должен был быть, так как в последний раз он слышал его, ему был бы всего год.       Что-то в глубине его разума подсказывало ему... Что что-то было не так.       Но, конечно, все и было не так, он, в конце концов, говорил со своим мертвым отцом.       — Привет, папа, — слова, казалось, вырвались из маленького мальчика подобно долгосдержимаемым рыданиям.       — Дорогой? Все ли в порядке? Ты звучишь так, будто плакал.       Изумрудноглазый мальчик отчаянно покачал головой, прежде чем понял, что голос — его отец — не может его видеть.       — Нет! Ничего плохого. Я просто... очень скучал по тебе, папа.       Мальчик выглядел так, словно его мир одновременно разрушался и перестраивался вокруг него.       — Я тоже скучал по тебе, мое драгоценное сердечко. Мне так жаль, что я не мог быть с тобой сегодня. Твой самый первый матч по квиддичу... Ты не пострадал, правда? Тебе не понравилось? Тебе никогда не придется делать это снова, если не хочешь, я могу поговорить с директором.       Неужели голос не знал, что он ненастоящий?       Гарри был почти готов выложить все... но его директор сказал, что это заставит его папу уйти. И Гарри не знал, готов ли он столкнуться с этим сейчас.       Не так скоро.       Не снова.       — Мне понравилось, — Гарри облизнул губы. — Я никогда не чувствовал настолько самим собой.       — И как же чувствовал себя «ты сам», дорогой?       Голос, казалось, шутил, поддразнивая, но Гарри было все равно. Разве его отец не понимал? Он хотел сказать все, — о, как много он хотел сказать, — но у них было так, так мало времени.       — Свободным.       Слово, казалось, эхом отозвалось в голове Гарри после того, как он его произнес, повторяясь снова и снова голосом, который не был его собственным.       Свободным. Свободным. Свободным.       Когда он пришел в себя, он понял, что его папа говорил все это время. И Гарри пропустил все, что он успел сказать.       Ему был дан шанс, о котором его младшее «я» молилось бы богам, в которых он никогда не верил. И вот он стоит здесь, растрачивая его впустую.       — И как поживает дорогая Аляска?       — Аляска? — Слово вырвалось из Гарри порывом удивления. Неужели соединение давало сбой? Аляска — это место.       Возможно, его отец что-то перепутал?       — Да, дорогой, твоя змея? Это ее имя, не так ли?       Аляска-змея? Странно было то, что Гарри действительно знал змею по имени Аляска. Его тетя Петунья и дядя Вернон купили ее в зоомагазине, о котором Гарри никогда не слышал.       Это был подарок для одного из друзей Дадли.       В редком проявлении привязанности с их стороны ему разрешили подержать ее, пока они делали фотографию. Он глупо подумал, что они, возможно, захотят вставить ее в рамочку и повесить на холодильник или поставить на каминную полку.       Но даже спустя недели — спустя годы — не появилось никаких признаков проживания второго мальчика в том доме.       Прежде чем он смог объяснить все это своему отцу, который казался немного сбитым с толку, Дамблдор передал ему листок бумаги, беззвучно произнося что-то вроде «прочти это».       Мертвые могут быть несколько растеряны, Гарри, лучше не поправлять их, чтобы не причинить беспокойства.       Гарри кивнул. В этом был смысл.       — У нее все очень хорошо.       — Я так рад это слышать.       Должен ли разговор с собственным отцом быть таким... натянутым? Из всего, что Гарри когда-либо слышал, его отец казался разговорчивым, добрым человеком. Не то чтобы тот, кто говорил с ним... не был таким. Но голос казался напряженным, непривычным к разговору в тоне столь мягком.       Некоторые слова почти, казалось, выходили с шипением.       Его отец ненавидел слизеринцев.       Но, возможно, смерть делает такое с людьми.       — Я знал, что это будет хорошо для тебя. Тебе следует сказать это старику; он никогда не верил, что я на что-то годен.       — Он говорит только хорошие вещи о тебе! — бросился защищать Гарри.       На другом конце линии была долгая пауза.       Когда голос снова зазвучал, он был более потрескивающим и хриплым, чем раньше.       — Какие вещи?       — Он... Он говорит, что я унаследовал свою склонность к проказам от тебя! Он говорит, что мы очень похожи, и что я постоянно напоминаю ему о тебе. — Гарри сглотнул то, что могло быть всхлипом, застрявшим где-то глубоко в горле. — Ты ведь мой папа, в конце концов.       — Да, Гарри, я, безусловно, твой отец. Безусловно.       — Я полагаю, Гарри пора идти, — прервал Дамблдор, заговорив впервые. — У него много дел, которые нужно сделать этим вечером.       Гарри посмотрел на мужчину с выражением глубочайшего предательства.       Он не был готов прощаться. Еще нет. Их беседа не длилась и десяти минут; они же только начали! И Гарри был лишен этого годами!       — Пора прощаться, Гарри.       Но горло Гарри, казалось, сомкнулось. Он кричал в собственном разуме, желая хоть одну фразу сказать, но никакие слова, казалось, не выходили изо рта.       — Прощай, дорогой. Мы поговорим снова скоро?       — Да, скоро, — сказал Гарри, сглатывая еще один всхлип. — Я не хочу, чтобы ты уходил.       — Все будет хорошо, мое милое дитя. Помни, что отец любит тебя, и мы всегда можем поговорить снова, когда тебе этого захочется. Я всегда буду здесь для тебя.       Может быть, лишь в мечтах Гарри.       — Да.       — Прощай, дорогой.       — Пока, папа.       Резкий звук раздался, когда звонок отключился.       Дамблдору пришлось вытащить телефон из его ослабевшей руки. Всхлип вырвался из его горла, когда трубка легла обратно на подставку.       Секунду спустя он исчез из виду с маленьким хлопающим звуком.       Гарри, неподвижный и тихий, уставился на место, где лишь секунду назад был телефон.       — Обливиэйт.       Зеленые глаза закатились. Руки обмякли, а голова откинулась назад.       — Обливиэйт.       Оказалось, одного раза было недостаточно. Возможно, в прошлом было упущено еще несколько важных воспоминаний.       Эта ошибка не будет совершена снова.       Гарри Поттер проснулся, как казалось в миллионный раз, покрытый потом. Слезы текли по его лицу.       Первым настоящим звуком, вырвавшимся из его горла, был всхлип, и как только он начал плакать, он уже не мог остановиться.       Он просто плакал, и плакал, и плакал. Его горло было распухшим и страшно болело, дышать через нос отчего-то стало невозможно, и все его лицо ощущалось расцарапанным и ужасно болело.       Мокрые от пота шелковые простыни мерзко липли к коже.       Пустой флакон зелья восстановления памяти блестел в лунном свете.       Он разрыдался еще отчаяннее.       Это не могло быть реальностью. Он не мог в это поверить. Он не поверит в это.       Это была просто уловка. Еще один из планов Кошмара породить недоверие и ненависть между ним и людьми, которыми он дорожил.       Дамблдор никогда не сделал бы этого с ним.       Не сделал бы.       Но он сделал.       Он заглушил свои всхлипы, уткнувшись в подушку, боясь того, что произойдет, если мужчина из его кошмаров их услышит. Он уже мог представить насмешливый, жестокий смех.       Ты думал, ты мог им доверять, Гарри? Что у тебя был кто-то в твоей жизни, кто действительно любил тебя? Кто не хотел использовать тебя, хорошего маленького золотого героя? Что ты не просто объект, который другими могут использовать, как угодно?       Ты позволил этому случиться, Гарри, ты позволил всему этому случиться.       Тошнота поднялась в горле и его едва не вырвало прямо на постель. Он сдержался, только из-за того, что представил, как его накажут, если его стошнит на эти роскошные простыни.       И все же все его усилия почти пошли прахом, когда он услышал торопливые шаги за пределами своей комнаты.       Пожалуйста, нет, пожалуйста, просто оставьте меня в покое.       Я ничего плохого не сделал.       Зная, что это бесполезно, он прижал руку ко рту.       И, как будто он был ребенком на десять лет младше, он натянул одеяло на голову.       Если он не может меня видеть, может быть, он не будет смеяться мне в лицо.       Гарри Поттер был храбрым мальчиком.       И все же он съежился.       И слезы просто не останавливались, капая на его руку.       Истерическом вдохнув, он укусил свою руку, пытаясь приглушить всхлипы, когда шаги, судя по звуку, становились все ближе и ближе. Он вскрикнул от боли, когда его клыки впились в его собственную плоть, гораздо больнее, чем змея в доме Эдит.       Он сжал рану, и болезненные стоны присоединились к его плачу.       Дверь ударилась о стену с таким грохотом, что, казалось, все кости в его теле застыли. Но все его тело дрожало.       Спрятанный в темноте, сам мир, казалось, давил на него. Стискивал его в мертвой хватке, ожидая его судьбы.       Вес опустился на край его кровати, и шелковые покрывала натянулись.       — Дорогой?       Рука коснулась его плеча сквозь одеяло, и Гарри снова вскрикнул, когда когти впились в его кожу (каким бы нежным ни было прикосновение).       Несмотря на все, что он пообещал себе, что будет делать, он вздрогнул. Сами его кости, казалось, дернулись от врожденной неправильности ощущения на себе этой руки, звука этого голоса рядом.       Этого голоса, которому он действительно, по-настоящему поверил.       Его все-таки стошнило, и всхлипы захлебнулись в его больном горле. Все болело. Жар одеял давил на него, заставляя пот и сырость простыней ощущаться как наждачная бумага на коже.       Если бы он не знал, что именно происходит, то подумал бы, что горит заживо.       И вес двинулся; Кошмар вставал. Он мог слышать удаляющиеся шаги сквозь свои тихие всхлипы.       Один за другим.       А затем они остановились. Но чудовище все еще было там. Все еще в его комнате. Призрак преследовал его всюду, куда бы он ни шел. Неужели ничто в его жизни даже не принадлежало ему? Все, казалось, в конце концов принадлежало Волдеморту.       Каждая, до последней, вещь.       Тяжелый стук донесся оттуда, куда Гарри по звуку отследил шаги. За ним последовал тихий металлический скрежет и что-то открывающееся.       Что он делал?       Неужели он просто решил, что на этом все, что он закончил с Гарри? У него был какой-то яд, чтобы погрузить его в вечный сон?       Ни за какие богатства мира Гарри не поверил бы, что у Волдеморта есть время на рыдающих мальчиков-подростков.       Тем более, если они были такими слабыми, чтобы даже не утруждать себя вербовкой, — или чем он там занимался, предпринимая все эти странные действия.       Он уловил какое-то шипение в глубине своего разума, но его сознание сосредоточилось на шагах. Снова ближе к его кровати; Волдеморт почти скользил по полу, как настоящий призрак.       Он не мог сдержать другой детский порыв схватиться за одеяло и прижать его, задохнуться под ним навсегда.       В отличие от того, что говорил Дамблдор, он не был готов отправиться с легким сердцем в новое приключение после жизни. Пройти по этому извилистому пути.       Какой бы ни была его смерть, он не встретит ее с достоинством.       Угол его одеяла приподняли, и большой палец с длинным окровавленным когтем осторожно коснулся его. Чудовище под кроватью пришло забрать его наконец.       Он зажмурил глаза, все еще неспособный остановить слезы. Стоны боли вырывались из его губ, как будто каждая мысль, которая когда-либо мучила его, наконец-то нашла путь наружу.       Крик почти сорвался с его губ, когда он почувствовал, как что-то извивается рядом с его рукой, залезая на его торс и к уязвимому месту на его шее.       — Открой глаза. — Мягкий голос приказал. Это все еще было шипением, но... нежным. Добрым.       Нечто гораздо меньшее, чем он ожидал, посмотрело на него в ответ.       Он тяжело и судорожно вздохнул, когда язык Эсси пощекотал его подбородок.       Она переместилась, чтобы устроиться выше, почти у его горла, лежа прямо на его ключицах. Она придавила его — это была приятная, заземляющая тяжесть — и часть ее покоилась над его бешено бьющимся сердцем.       — Постарайся дышать, — посоветовала змея, и Гарри подчинился. Наблюдая, как она поднимается и опускается вместе с движением его грудной клетки.       Ее темно-желтая голова ткнулась ему в подбородок, еще раз скользнув языком. Насколько он мог в темноте, он машинально принялся считать маленькие пятнышки темноты вдоль ее чешуи. Вдыхая и выдыхая с каждым новым.       На ее чешуе осталась кровь, очевидно, от когтей, которые он видел раньше. Он проверил ее на травмы, насколько мог при учете своего размытого зрения.       Слезы, темнота и отсутствие очков — не лучшая комбинация.       Но кровь была не ее.       Эсси была в порядке.       И она была с Гарри. Ему нужно было быть сильным ради Эсси. Кто знает, что Чудовище сделает с ней, если Гарри не будет рядом, чтобы вмешаться?       — Ты справляешься невероятно хорошо. — Она свернулась вокруг него. — Ты в полной безопасности. Твой сотворитель обещал, что никто и ничто не сможет сюда войти.       Гарри чуть не рассмеялся от невинности ее тона.       Машинально он поднял руки и осторожно обхватил ее, накрывая холодную чешую ладонями.       Он чувствовал каждое маленькое движение ее тельца, каждый вздох, который она делала. Ее холод остудил его пылающие руки, и его дыхание, пусть все еще тяжелое и больное, немного выровнялось.       Она положила свою маленькую голову на его плечо, усилив хватку. Я здесь с тобой. Дыши. С тобой все будет хорошо.       Она не сказала этого вслух.       Ей не нужно было.       — Спасибо, Эсси.       Гарри знал, что змеи не могут улыбаться, но под одеялом он мог просто это представить. Ему нравилось думать, что она улыбалась.       — Тебе не нужно меня благодарить, человек-друг. Продолжай дышать. Тебе нужно дышать, чтобы остаться в сознании.       Совершенно без его разрешения маленький смешок вырвался из его губ.       Он не знал, как долго они двое лежали там в тишине. Она обвилась вокруг него, сохраняя его в безопасности от всего мира. Ее язык лизал его лицо.       И время от времени она давала какой-то совет, которому Гарри следовал.       Прошло долгое время, прежде чем он осознал, что что-то все еще сидит в конце его кровати.       — Твой породитель ждет тебя. Я чувствую нервную энергию от него. Ему нужно знать, что его детеныш оправился от того, что мучило его.       Гарри чуть не рассмеялся при мысли о том, что Волдеморт нервничает. Казалось невозможным, что Кошмар, — некто подобный ему — мог нервничать.       Но Эсси толкнула его, сбив одеяла, которые укрывали их обоих.       Он не мог найти в себе силы сказать ей нет. Ни за что на свете.       Обхватив ее тело одной рукой, он оперся на другую, чтобы приподняться.       Холодный воздух ударил в его распухшее лицо, и слегка прояснил туман в голове.       И руки обхватили его.       Его лицо было крепко вжали в шею, чужие руки легли на затылок; когти слегка царапали его кожу.       Он даже не мог заставить себя почувствовать ужас от этого действия.       Руки, казалось, успокаивали его, какому бы кошмару ни принадлежали.       Даже если его собирались ударить ножом в спину, он не мог заставить себя почувствовать страх.       Прошло несколько бесконечных минут или, может быть, всего лишь часов, прежде чем руки отпустили его, нежно приподняли его подушку и опустили его обратно.       — Твоя рука.       Бледные пальцы потянулись вперед, разворачивая к себе кровоточащую рану. Только тогда Гарри понял, что у чудовища уже была кровь на руках — засохшая и темная.       Толстый слой красного под ногтями, капли на кончиках пальцев, темные, старые, как от какой-то краски болезненно-яркого цвета.       — Твои руки.       Слова вырвались изо рта Гарри прежде, чем он смог их остановить. Они хриплым карканьем вылетели из его горла, царапаясь о стенки, словно проходя через слои наждачной бумаги.       — Я был... занят, когда ощутил твое беспокойство. Прошу прощения. Мне следовало привести себя в порядок, хотя бы заклинанием. Ты должен понимать, драгоценный, что я не желал оставлять тебя одного.       Рука была поднесена ближе к лицу Темного Лорда, почти к его собственным клыкам.       — Эпискей.       Как только рана закрылась, его руку поцеловали. Нежно и легко, и секунду спустя, когда рука была помещена обратно на Эсси, Гарри остался гадать, происходило ли это вообще.       — Хочешь обсудить это?       Гарри быстро покачал головой, прижимая Эсси к себе еще крепче, чем раньше. Если это вообще было возможно.       — Нам не нужно, если ты не желаешь этого.       Тишина после этого длилась долгое время, и рука Волдеморта вернулась, чтобы снова переплестись с рукой Гарри.       Он подавил дрожь, сдержал судорожный рывок, который хотела совершить его рука.       Каким-то странным образом это давление ощущалось утешающим.       И даже если это делало его ужасным человеком, он хотел насладиться этим. Просто на некоторое время. Просто пока он не убедится, что слезы высохли на его лице, и его разум способен думать о чем-то другом, кроме телефона, грубо выдернутого из его пальцев.       Чувства безнадежности. Предательства. Гнева, который горел в его венах, выжигая себе путь и не оставляя ничего, кроме открытых, кровоточащих ран.       — Хочешь попытаться снова заснуть? Сейчас невероятно раннее утро.       Гарри снова покачал головой. Это неловкое действие каким-то образом потревожило его распухшее лицо — пятна от слез, кажется, причиняли ему боль.       — Я полагаю, Эсмери может остаться с тобой. Она более чем способна спокойно двигаться, если ты случайно сдвинешься ночью. Она не покинет тебя.       Снова он поспешил дать ясно понять, что не сможет заснуть.       Он не мог снова встретиться с этими образами.       Он не знал, сможет ли он когда-нибудь снова увидеть эти синие глаза, не вспоминая эти губы, произносящие то проклятое слово, чтобы заставить его забыть все.       — У меня с собой есть зелье сна без сновидений. Оно невероятно сильное.       Гарри замер при этой мысли. Усталость, казалось, била по нему волнами. Ему отчаянно нужно было отдохнуть.       — Я могу наложить еще несколько заклинаний на твою комнату, чтобы предупредить и немедленно разбудить тебя, как только кто-то войдет или коснется двери.       Это вовсе не то, чего желал Гарри, но само знание того, что даже во сне у него будет какой-то контроль…       У него будет что-то.       Он кивнул быстрее, чем сам от себя ожидал.       — Эсси остается.       — Эсси остается, — тихо согласился Темный Лорд.       Окровавленная рука потянулась вперед; на его ладони лежала откупоренная бутылка. Гарри жадно опустошил ее, лишь смутно замечая, как его подушку опустили, очистили простыни заклинанием, а одеяло приподняли и перевернули более прохладной стороной, словно чтобы избавиться от любого следа его слез и пота.       Эсси лежала рядом с ним. Она никогда не покинет его. Она защитит его.       Зелье не подействовало мгновенно, пусть и сделало ужасно сонным.       Он услышал, как дверь закрылась за Темным Лордом; слышал его удаляющуюся во тьму коридора поступь.       И как только его глаза, казалось, слиплись вместе от сахарно-тягучего сна, а его тело стало расслабленным и вялым, он услышал что-то еще, что-то, что могло быть просто его воображением, играющим последнюю жестокую шутку с ним.       Крик эхом разнесся по поместью. Мужчина кричал от боли. Кричал, умоляя позволить ему сохранить свою жизнь, срывая голос под каким-то чудовищно жестоким наказанием.       А затем Гарри заснул.