что происходит ?

— Объявляю четырнадцатую игру в пирамиду открытой — её голос уверенный, именно таким он и должен быть у старосты класса.       Класса, который сейчас сидит как на иголках. Соха видит почти у всех напряжённые плечи, их взгляды бегают, а дыхание неровное. Как и ожидалось, им всем страшно. Соха была права: они играют в это из-за страха, а не ради развлечения. По крайней мере, большинство.       К этому большинству явно не относится Харин — её поза выглядит полностью расслабленной, и даже можно заметить лёгкую улыбку на её лице. Даже Йерим, вторая по популярности девушка, будущий айдол, постукивает пальцем по столу. А если переживает такой человек — значит, стоит бояться и самому. — Поскольку в нашем классе есть новенькая, Ли Соха — большинство учеников сейчас впервые слышат её фамилию, но в ней нет ничего особенного, просто она сама её не использует — я обязана объяснить правила.       Ага. Правила, которые она уже, в принципе, знает. По кусочкам, от Даен, Доа и Суджи, удалось собрать хотя бы края тяжёлого пазла. Не только из их слов, но и из их поведения. Они слишком очевидно ведут себя в некоторых мелочах. Интересно, изменится ли что-то в их образах дейстий теперь, когда им не нужно будет скрывать от неё свои лица. Или же их сдерживало правило «не давать новичкам знать об игре до голосования».       К слову, Сохе это правило кажется довольно полезным. Оно словно оставляет новоприбывшего человека в естественной среде, пока он ещё не знает, как себя вести. — Тебе нужно будет скачать приложение для анонимного голосования. У каждого человека — пять голосов. За себя и за отсутствующих голосовать нельзя.       Соха обводит взглядом класс. Отсутствующих нет. Тогда зачем это уточнение — непонятно. При этом можно заметить, как на этих словах Джаын вздрогнула. Легко, почти незаметно, но всё же. Суджи тоже это заметила и посмотрела на девушку, сидящую рядом с ней, даже что-то тихо прошептала так, чтобы никто не услышал. — Твой ранг зависит от количества набранных голосов — она поворачивается и подходит к доске, беря в руки мел.       Пока та выводит на доске пирамиду и буквы, Соха чувствует, как её начинает подташнивать от всего происходящего. От того, насколько этот класс фальшивый. И правду она заметила давно: большинство ведёт себя дружелюбно со всеми, кроме класса F. Она слышала, как одноклассницы смеются над Сон Суджи и Джаин. Это так лицемерно. — От A до D, — она обводит кругом три нижних уровня и затем рисует стрелку к вершине — нижние классы не могут пойти против A. Такие правила. Ещё есть класс F — для тех, кто не набрал голосов или отсутствовал.       Интересно, если бы Пак Харин заболела и не смогла прийти, её бы понизили до уровня F? Однозначно нет. Значит, это правило — ограничение для других. Приказ, что они обязаны прийти. Быть здесь и смотреть на эти «Голодные игры», прикрытые демократией.       В карате такого бы никто не допустил. Там не разрешено издеваться над новичками. Вообще, одна из основных причин создания карате — защита слабых. В целом, почти все виды боевых искусств были созданы для этого. Это уже потом они стали соревнованиями, но изначально их изучали, чтобы защищать близких и дорогих сердцу людей. Как они все могут так спокойно на это реагировать?       Стоп… четырнадцатая? Они играют в это уже больше года. Девять месяцев, может десять — и ещё четыре с начала нового учебного года? Какого чёрта за всё это время никто ничего не сделал? Как можно, будучи учителем, не заметить, что над кем-то из детей издеваются? Хотя в её школе это просто игнорировали. И, вдобавок, она сама убеждала старших, что с ней всё нормально. Может и возможно что старшие ничего не подозревают. — Рассказывать об игре другим строго запрещено. За это тебя будет ждать жестокое наказание.       Ага, ещё лучше. Хотя неудивительно: о пытках в концлагерях или гето тоже нельзя было говорить. Но там это приносило хоть какую-то пользу. В одной из книг писали, что именно в гетто и японских концлагерях над людьми ставили жестокие опыты. Просто чтобы понять, за сколько человек умирает без той или иной конечности. Сколько времени нужно, чтобы полностью истечь кровью. Как быстро умирают от бешенства, от повышенной температуры, без еды.       Да, это жестоко, но там был хотя бы крошечный научный интерес. А здесь что? Социальный эксперимент? Нет. Если нельзя ничего фиксировать, то и смысла в эксперименте нет. Нанести людям травму? Вот это точно будет.       Её взгляд падает на Джаын. У той напряжённые плечи, и она выглядит как дикий кот, внезапно попавший в стаю волков. Вот что происходит с людьми, пережившими травлю. Они становятся замкнутыми и напуганными. Соха знает это по себе. — Каждому по счастью, каждому — по классу. Вот цитата нашего класса и девиз этой игры — на немой вопрос отвечает Доа.       Если честно, Соха только сейчас замечает эту табличку. Над доской — раньше она будто была для неё невидимой. Впрочем, неудивительно: она часто не замечает чего-то очевидного. На флюорографию или на рентгенологию ей, похоже, тоже лучше не идти. А то и банку шампуня в животе не заметит. — То есть, по-вашему, есть люди, которые не заслуживают счастья? — вот это важный вопрос.       Для Сохи каждый человек заслуживает счастья с самого рождения. Это базовое право каждого. Как право на еду или на кровать. Если человеку не дают даже шанса получить счастье — зачем тогда жить? — Соха, не затягивай голосование, я уже хочу пойти поесть.       На удивление, это говорит Даен, которая всё ещё держит её за руку и продолжает смотреть тем самым умоляющим взглядом. От этого взгляда Соха почти сдаётся. Ей уже хочется просто сесть, скачать это дурацкое приложение и плыть по течению.       Но может ли она так поступить? Не станет ли это для неё проблемой? Если в школе узнают об этой игре, всех участников ждет наказание. Всех, кроме жертв — они будут «ягнятами». Большинство детей из небогатых семей действительно столкнутся с серьёзными последствиями. Другие смогут перевестись в другие школы или вообще уехать за границу, а потом просто унаследовать бизнес родителей и спокойно жить дальше.       Но если её отец узнает, что она поддерживала эту игру, у неё будут огромные проблемы. Она не выдержит его разочарованного взгляда. Она не имеет права его разочаровать. Как она вообще могла подумать о том, чтобы участвовать в этом? Это принесёт ей столько проблем.       К тому же людей будут считать всех, кроме класса F, моральными уродами. И тогда любая её карьера в медицине или спорте будет закрыта. Репутация в этих сферах слишком важна. — А если я не буду участвовать?       Эта идея приходит не спонтанно — она думала об этом и раньше.

Зачем ей играть в то, чего она не хочет?

Правильно — незачем.

       Она спортсменка: такую толпу она не победит, но сбежать сможет точно. А потом о ней просто забудут. У людей короткая память — это не проблема.

И главное — она всем сердцем не хочет участвовать в унижении других учеников. Просто не может.

      Тренер не об этом говорил ей всё детство. Этот умный, холодный мужчина, от которого никогда не услышишь похвалы, но зато — тысячу правил, всегда говорил, что спорт — это способ стать лучшей версией себя. Той, которая умеет постоять за себя и за близких. Той, которая дисциплинированная и воспитанная. Той, которая может быть собой. — Тогда попадёшь в класс F. — Серьёзно? Это же демократическая игра, правда?       Кончик носа дёргается, когда руку сжимают с такой силой, что становится по-настоящему больно. Давление между большим и указательным пальцем ощущается так, будто режут пилой. Но она терпит. Нет, она не позволит себе прогнуться в этом случае.       Одно дело — молчать, когда тебя унижают и бьют из-за твоей ошибки, из-за того, что ты доверилась. И совсем другое — когда тебя приносят в жертву просто потому, что таковы правила игры. То есть, по сути, ни за что. — Замолчи, Соха — почти шипит Даен, уже положив руку ей на плечо и придвинувшись слишком близко.       Но это Соху не останавливает. Да, она не хочет мешать другим, но и поддерживать это тоже не собирается. Это как если бы атеист попал в секту сатанистов и сказал: «Эй, я не верю в то, что вы делаете, но давайте я просто постою рядом». Его бы просто принесли в жертву. А она не хочет такой же судьбы. Она не хочет стать подношением из-за того, что ничего не делает. Лучше уж быть им по собственной воле. — Демократическая, обычная. В нормальном мире людей, которые не принимают законы, тоже унижают. Так что здесь всё так же. — Как говорится, школа это миниатюрная версия общества — впервые за урок Суджи что то сказала.       У неё напряжённые плечи и взгляд такой, будто она прямо сейчас готова сорваться и заткнуть Сохе рот первым, что попадётся под руку. Например, пеналом или тетрадью — тут уж как повезёт. — Хорошо. Тогда я не хочу участвовать в этом.       Весь класс замолкает. Похоже, этого никто не ожидал. Теоретически их можно понять. Новенькая, которая сразу попала в компанию Харин и при этом подружилась с самой большой хулиганкой класса, выбирает класс F. Да, это однозначно хороший сюжетный поворот.       Харин… смотрит на неё так, будто Соха интересная загадка. — Соха, не надо — её снова дёргают за запястье.       Посмотрев на Даен, Соха понимает, что та очень нервничает. У неё бегают зрачки, а взгляд не задерживается ни на чём дольше двух секунд. Соха удивлена видеть эту девушку в таком состоянии, но при этом сама не совсем понимает, что должно случиться.       Они же друзья — так какая разница, какие у них ранги? Они не школьные друзья, а настоящие.       К тому же Даен — не слабая девушка, которая пойдёт на поводу у толпы. Она умеет отстаивать свои границы и идти в атаку. Именно она обещала её защищать. Может, Соха и не позволит Даен кого-то ударить, но одного присутствия этой девушки достаточно, чтобы к ним никто не подходил.       Соха уверена, что будет под защитой. А если нет — она просто сбежит или напугает. Пару красивых и опасных трюков она знает. Один вертящийся удар в воздухе — и всё, к ней никто не посмеет подойти. А если и посмеет — она просто убежит.

Если видишь, что проигрываешь, беги, чтобы выиграть в другой раз.

      Простая и глупая поговорка, которую часто повторял тренер. Не то чтобы Соха всегда его слушала. Вчерашний раунд с Мику был заранее проигран, и, возможно, стоило сдаться или попросить кого-то другого. А теперь вот у неё болит нога. И сильно. — Ты уверена в этом? — почему-то именно Доа сейчас выглядит растерянно.       Наверное, потому что она понимает, какое разочарование ждёт Соху.       Зато та кивает и встаёт с места. На удивление, её руку легко отпускают. Она быстро складывает вещи в рюкзак — тетради и ручку. В принципе, больше и не было что брать. Закидывает рюкзак на спину и сжимает зубы, когда чувствует боль в ноге. Похоже, ей не стоило так резко подниматься. Стиснув зубы ещё сильнее, она всё-таки выходит из класса, даже не оглядываясь назад. Вместо этого идёт только вперёд.       С трудом добирается до курилки и там опирается о стену — ей явно нужен перерыв, а ещё помощь. Сама она не дойдёт. Хорошо, что Даен согласилась помочь — надо будет как-нибудь потом спросить, какой у той ранг.       Теоретически, если у неё A, можно попросить защиты. Соха прекрасно понимает, на что себя подписала. Да. А ещё она прекрасно знает, что не смогла бы удержаться от того, чтобы ударить человека, который унижает другого.       Тогда, когда она остановила руку девушки, тянувшуюся к полоске лифчика на спине Суджи, чтобы оттянуть её, Соха поняла — она не может стоять в стороне. В первой школе она видела, как кто-то издевается над другими. Но её это не касалось, потому что она не могла представить себя на месте жертвы, а значит — не могла сочувствовать.       Соха знает, что её эмоциональный интеллект оставляет желать лучшего, поэтому она ещё давно перекрыла себе дорогу в психологию. Да, она не осуждает людей, но и понимать их не может. У неё проблемы с чтением чужих мотивов. Единственная причина, по которой Харин напрягала её с первой встречи, — это то, что та богата. А отец всегда говорил не обижать таких. Но обидеть можно даже взглядом, поэтому Соха и не хотела её даже видеть. Это уже потом она немного привыкла — и то не особо.       А догадки о том, кто создал игру? Ну да. Дочь председателя и директора — кто ещё, чёрт возьми, мог это сделать. Тут даже думать особо не нужно было.       Что касается Суджи — у той есть какие-то почти военные привычки. Одна её ровная осанка вызывает дрожь по спине. Так что и здесь ни о каком умении читать людей речи не идёт.       Сев на какие-то бетонные блоки, она смотрит в небо. Нога болит до чёрта.       Что она вообще уже натворила? Ей однозначно нужна помощь.       Достав из кармана телефон, она ищет контакт Даен. Это первый раз, когда они вообще что-то пишут друг другу — даже смешно. Столько времени, а ноль сообщений. Ну что ж. Сегодня будет первое. «Даен, я буду ждать у выхода из школы».       Вот и всё. Теперь осталось только туда дойти.       Поднявшись, она пробует опереться на ногу. Хм. Вроде стало лучше. Может, ей просто показалось, что так сильно болело? Скорее всего. Дорога была короткой и слегка болезненной, так что, дойдя до ворот, где каждое утро стоит учительница и ловит всех, кто опаздывает, она садится на лавочку.       Её взгляд снова устремляется в небо. Всё-таки она сегодня не выспалась — крутилась в кровати, как рыба на суше. Надо будет выпить обезболивающее, скорее всего, снова нанести мазь и, возможно, сделать компресс.       Когда солнце выходит из-за облаков, она поднимает руку, чтобы закрыть его. Тёмная перчатка уже стала привычной, даже неотъемлемой частью её образа. Именно её она снимает только при контакте с водой и по выходным — чтобы бросить в стирку.       Если честно, в эти моменты она даже не смотрит на свою руку. Скорее всего, её просто вырвет, если она увидит ровные широкие полосы на своей коже. Страшные синие синяки с красными разводами? Ерунда. А вот полосы на пальцах…       Её трясёт даже сейчас — от одной только мысли об этом.       Интересно, будет ли ещё кто-то в классе F. Скорее всего, нет. Если в прошлый раз там были Суджи и Джаын, то сейчас они вроде как в команде.       Прислонившись спиной, она слышит звонок. Что ж. Теперь ей остаётся только ждать и выискивать взглядом нужного ей человека. Правда, это выходит с трудом — слишком много учениц направляются к выходу.       Чёрт. У всех сегодня уроки заканчиваются рано. Раньше она этого никогда не замечала. На неё почти никто не обращает внимания. Люди так беззаботно ходят. Учителя тоже. Они не знают, что у них под носом идёт игра, где буквально выбирают жертвенного ягнёнка. В этот раз им будет она. Ну что ж — не в первый раз.       Прошлая школа не была лучше этой ни в каком смысле. Хотя, если вспомнить, первый год там был даже довольно неплохим. Класс казался дружным, как и учителя. У неё была подруга и компания, в которой она чувствовала себя не слишком плохо. Любимый предмет и возможность учиться.       Она стала хорошей ученицей — если забыть про иностранные языки. Свой язык она понимает, а вот изучать чужую грамматику — для неё задача невыполнимая. Зато, по крайней мере, с цифрами она умеет обращаться как угодно, и «x» найдёт, если не потеряет минус.       Как же ей сейчас хочется просто рухнуть на кровать и уснуть. На удивление, у неё ушло слишком много сил, во-первых, просто на то, чтобы ходить, а во-вторых — выстоять на том собрании.       Думая об этом, она замечает синие кончики волос — слава богу, здесь мало крашеных. Соха сидела в стороне, стараясь не упустить ни одной детали. Она видела, как Харин подходит к Даен, и сразу замечает характерный жест: девушка легко кладёт руку на плечо Даен, пальцы словно помечают территорию — как невидимый знак собственности.       Движение настолько непринуждённое, что выглядит естественно, но Соха чувствует холодок по спине — это был сигнал власти, безоговорочной и одновременно опасной.       Даен не отступала. Её взгляд — напряжённый, пронзительный, почти как у дикой собаки, готовой сорваться в любой момент. Глаза следят за каждым движением Харин, тело напряжено, плечи приподняты, спина слегка согнута — готовность к рывку. Соха чувствовала этот внутренний конфликт, даже не прикасаясь к девушкам. Это была игра сил: контроля и сопротивления, страха и уверенности.       А Харин при этом улыбалась. Лёгкая, холодная улыбка, будто говорящая: «Мне нравится видеть твою реакцию».       Соха почувствовала, как её собственные пальцы сжимаются в кулаки — настолько эта сцена отзывалась в её воспоминаниях о прошлых конфликтах и тренировках, где власть и физическое превосходство всегда имели значение.       Ссора нарастала. Харин резко достала телефон, размахивая им перед лицом Даен, словно показывая: «Смотри, кто здесь главный». Даен на мгновение опустила плечи, попыталась успокоиться, будто стараясь удержать равновесие и контроль.       Соха почувствовала лёгкий ритм сердца в груди — настолько сильно эта маленькая, но жестокая демонстрация власти задела атмосферу вокруг.       Она наблюдала, как движения девушек и напряжение между ними создают невидимую дугу давления. Видела каждый жест: как пальцы Харин скользят по шее Даен, как спина Даен дрожит от готовности к атаке, как даже малейшее движение может стать сигналом начала конфликта.              Соха понимала, что вмешиваться здесь нет смысла — это их игра, их баланс сил, и любой шаг в сторону может стать опасным для новенькой. Она сделала глубокий вдох и немного отступила назад, прижимаясь к стене. Она видела, как сцена перед ней — маленькая, но напряжённая дуэль между двумя девушками — отражает всю жестокость школьной пирамиды. И одновременно понимала, что именно здесь она должна научиться читать людей — даже если это сложнее любого тренировочного боя.       Харин снова размахивает телефоном, улыбка не исчезает. Даен слегка пожимает плечами, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, но в воздухе уже витает ощущение, что конфликт может вспыхнуть в любой момент.       Соха чувствует, как её сердце бьётся быстрее — не из-за страха, а из-за того, что она наблюдает чистую, невыдуманную игру власти, силы и психологического давления. И она знает: здесь никто по-настоящему не проигрывает и не выигрывает, а уроки, которые они все получают, останутся с ними надолго.       Так эти двое и уходят за территорию школы, оставляя Соху добираться домой одной. Даен забыла? Скорее всего, да.       Опираясь руками, Соха встаёт на ногу и раздражённо шипит. Почему она так болит, чёрт бы её побрал. Ну подумаешь, утром она шла в школу пешком — это же не бег и не игра в футбол, а обычная прогулка.       Набрав побольше воздуха в лёгкие, она делает первый шаг. Похоже, всё не так уж и плохо. Может, стоит зайти в аптеку, купить таблетки, а уже потом пытаться добраться домой. Да, именно так она и сделает — если, конечно, не решит ампутировать себе ногу и заодно пару пальцев.       Во дворе уже совсем никого не осталось. Что ж, это даже хорошо — меньше шансов, что кто-то будет обращать на неё внимание. Вздохнув, она снова опирается на фонарный столб. Ей явно нужен план получше. Придётся ехать на автобусе. Как же она их ненавидит — эти скопления людей никогда не были её любимым местом. Но выбора у неё нет.       Взяв телефон в руки, она смотрит на экран: её сообщение прочитано и, похоже, проигнорировано. Ну да — Харин важнее, чем она. Ничего удивительного.       Поправив лямку рюкзака, она разминает плечи, будто это может помочь, и отвлекается на громкие шаги, приближающиеся к ней. Тело автоматически поворачивается к звуку, игнорируя больную ногу.

***

      Суджи, если честно, не понимала, что вообще происходит в голове у Сохи. Она правда думала — ну хотя бы минимальный инстинкт самосохранения у этой девчонки должен быть? Хоть что-то. Но нет. Очевидно, что инстинкты у Сохи работают как старый сломанный вентилятор — шумят, но ничего не делают.       Пальцы Суджи сжимают воротник её рубашки, и Соха идёт за этим движением, как… как тряпичная кукла, которую кто-то забыл заведённой на солнце, и теперь она просто движется, потому что её толкают. Без малейшего сопротивления. Вообще.       Суджи тянет её ближе — резко, так, что любой другой человек автоматически либо поднял бы руки, либо отступил, либо хоть как-то дал понять: «эй, не так сильно». А эта… ничего.       Будто руки Суджи проходят сквозь воздух, хотя на самом деле держат реальное тёплое тело.       Соха смотрит на неё своим пустым взглядом — глаза расфокусированы, как у человека, которого только что вытащили из-под воды. Ни страха. Ни злости. Ни обиды. Просто… пустота. И эта пустота раздражает Суджи сильнее, чем любые слова могли бы. — Ты что, представила себя героиней дорамы? — повторяет Суджи, голос почти срывается, хотя она никогда не позволяет себе терять контроль. Она всегда холодная. Всегда молчаливо-осторожная, но точная. Но сейчас — нет.       Она трясёт Соху сильнее — не так, чтобы травмировать, а так, чтобы вызвать реакцию. Хоть какую-нибудь. Глаза Сохи лишь слегка дёргаются, но не фокусируются. Голова движется по инерции: вперёд, назад, плечи мягко отдаются. Никакого напряжения. Даже мышцы не сопротивляются.       Как зомби — машинально думает Суджи, и внутри это вызывает нечто среднее между отвращением и паникой. Потому что нормальный человек хоть как-то защищается. У нормального человека есть границы. А если границ нет — значит, их где-то сломали. И очень давно.       Суджи не нравится это осознание. Совсем. Она не хочет думать, почему Соха не сопротивляется, почему стоит так, будто ей всё равно, что делают с её телом. Но она видит. Она отлично умеет наблюдать — это её талант, её инструмент, то, что она делает лучше, чем кто-либо в классе. И сейчас она видит: Соха не боится. Она — отсутствует. Единственное, что доказывает, что перед ней не манекен, — это сердце. Суджи слышит его. Серьёзно. В этой тишине, в этой близости — она слышит неровный, учащённый стук. Будто сердце работает вместо мозга, а мозг… отключился. — Ты вообще понимаешь, что сделала? — её голос становится тише, но резче. Низкий, нервно-ледяной. — Это не игра в дочки матери. Это не сцена. Это не момент, чтобы делать из себя мученицу. Это…       Соха медленно моргает. Так медленно, будто даже это движение требует усилий. И снова ничего не говорит. Суджи хочется сжать её сильнее, разбудить, вытрясти всю глупость из головы этой девчонки. Потому что даже Джаын, при всей своей животной напряжённости, хотя бы борется. Хотя бы бросает взгляды, которые режут. Хотя бы её мышцы реагируют.       А эта? Эта стоит, как деревянная статуя. Только тёплая. Руки Суджи чувствуют тепло её шеи, движение грудной клетки — лёгкое, поверхностное. И больше — ничего. — Ты… зачем? — слова срываются, и Суджи ненавидит это. Она не любит звучать слабо. — Зачем ты так сделала? Ты хоть понимаешь, что теперь… — она сжимает зубы. — Теперь тебя реально уничтожат.

И снова — тишина.

      Соха просто смотрит прямо. Точнее — сквозь неё. И этот взгляд заставляет в Суджи что-то неприятно сжиматься внутри.

Это

                                     не страх        не боль                         не несогласие.       Это что-то другое. Что-то, похожее на дыру. Будто Соха где-то далеко. Где-то в своей голове. И Суджи говорит не с человеком — а с оболочкой. Она чувствует, как хочет встряхнуть её ещё раз, но останавливается. Не потому что боится причинить боль — она отлично умеет не оставлять следов. А потому что вдруг становится страшно: а вдруг даже удар не вернёт Соху в реальность? — Скажи хоть что-нибудь — тихо, почти шёпотом. Холод исчез, осталась чистая, раздражённая тревога. — Соха. Реагируй.       А Соха стоит. Держится только потому, что Суджи держит её. Сердце бьётся быстро — будто тело ещё не поняло, что мозг выключился. И в какой-то момент Суджи ловит себя на мысли, которая ей не нравится: я не понимаю её вообще.

***

— Ты у меня всё отбираешь… всё… всех… — голос обрывается. — Даже её!       Дождь становится сильнее. Капли бьют по шее, по рукам, по земле. Темно. Холодно. И Соха чувствует, как это сырое, серое прошлое затягивает её ещё глубже. Она хочет остановить руку, которая снова поднимается. Правда хочет. Но тело не слушается. Словно оно тоже маленькое, напуганное и не умеет защищаться. А внутри… внутри что-то тонет. Что-то мягкое и слабое. Что-то, что говорит: это, наверное, моя вина. Иначе бы этого не было. Никто не бьёт просто так. Вина накрывает, как холодный душ. Будто она виновата в чужом гневе, в чужом бегстве, в чужих слезах. Даже если она не знает, где именно ошибка. Она не догадывается тогда — и не знает теперь — что ошибка не в ней. Но это то, чего никто ей не сказал. Её рука не поднимается, чтобы остановить удар. И потому свет настоящего гаснет окончательно. Она снова падает в этот дождливый двор — в тот день, когда впервые научилась молча принимать боль.       Глубоко, растянуто, внутренне, с холодной логикой, переплетающейся с тихим, но очень острым беспокойством.

***

      Суджи замирает — просто замирает, даже пальцы разжимаются не потому, что она так решила, а потому что внезапно теряется всякий смысл продолжать, потому что никакой реакции она не получила и не получит, потому что перед ней стоит не живой, не включённый человек, а пустая оболочка, которая даже не понимает, что её держат, что её трясут, что от неё чего-то хотят — и это отсутствие, эта глухая тишина, исходящая от Сохи, вдруг выбивает у Суджи землю из-под ног сильнее, чем любая агрессия или ответ могли бы.       Она просто смотрит на Соху, как на задачу с пропущенными данными, на уравнение, в котором не хватает половины переменных, и она, Суджи, привыкшая к тому, что у всего есть хоть какой-то внутренний порядок, хоть какая-то логика, хоть минимальный вектор «почему», вдруг натыкается на сплошное белое пятно — и это раздражает, пугает и… почему-то задевает.       Потому что, чёрт возьми, у Сохи было всё — не в прямом смысле, не так, как у тех, кто родился на вершинах, но в рамках их класса, их этого странного аквариума, где все следят друг за другом и где малейший взгляд может вырвать равновесие. У Сохи была поддержка Харин (поддержка, которая для кого угодно была бы подарком, но для Суджи — лишь болезненным напоминанием о том, что свой первый месяц она прошла одна, без того, чтобы кто-то подошёл, коснулся плеча, спросил «ты в порядке?»). У Сохи было это её странное место рядом с самой популярной компанией, которая сразу принимает, если хочет, и уничтожает, если передумает, но факт остаётся фактом — её воспринимали, с ней говорили, её не игнорировали. И ещё — ещё было то, что шокировало всю школу: что сама Даен, самая большая хулиганка, самая опасная, самая непредсказуемая, откровенно интересовалась Сохой, удерживала её внимание, смотрела, бросала эти свои взгляды, которыми можно поджечь человека, и вообще делала всё, что ставило Соху в категорию «лучше не трогать, потому что потом будешь иметь дело с Ким Даен», а Ким Даен была не из тех, с кем кто-то хочет иметь дело.       И теперь — теперь, после этой сцены, после этого срыва, когда Даен чуть не разорвала другую девушку, ту бедную из класса F (и Суджи до сих пор чувствует холод, когда вспоминает, как быстро, как зверски быстро Даен перешла границу, и если бы не Доа, которая твёрдо сказала, что в первый день F не трогать, если бы не Сольхи с её странным спокойствием, и особенно если бы не Харин, эта психованная, готовая на всё, которая рванулась вперёд так, будто у неё в руках был нож, — той девушки просто бы не стало, её бы стёрли из мира у всех на глазах, прямо здесь, в коридоре, — теперь Суджи ясно видит, что Соху ждёт то же самое, только хуже. Потому что ту бедную F-девчонку Даен атаковала просто из-за плохого настроения. А Соху она будет атаковать по причине. Личной, болезненной, глубокой — той, которую Ким никогда не прощает.       И у Суджи сжимается что-то глубоко в груди — не сочувствие, она не такая, не умеет так, не умеет этого человеческого тёплого «мне жаль», но есть другое: что-то, что можно назвать обязанностью, долгом, чем-то, что появилось только потому, что целый месяц Соха отвлекала Даен простыми разговорами, этой своей тихой мягкостью, этой странной способностью делать самого страшного человека класса менее напряжённым. И именно поэтому Суджи смогла пережить этот месяц. Именно поэтому она не получила нож в спину, плевок в лицо, удар в висок. Именно поэтому она прошла этот период без крови.       А теперь… этого больше не будет. Теперь Соха не будет сидеть с Даен. Не будет говорить. Не будет тихо смеяться над её сарказмом. Не будет сглаживать её вспышки. Теперь Соху будут бить. Это очевидно. Настолько очевидно, что Суджи ощущает это почти физически — как холод, сползающий вдоль позвоночника. Потому что Ким Даен не прощает разочарований.       Суджи медленно втягивает воздух — так, будто холод входит в лёгкие и вымывает из сознания все лишние эмоции. За эти секунды она возвращает себе контроль, тот чёткий, почти математический порядок мыслей, который всегда спасал её там, где другие впадали в панику. Потому что паника — это роскошь, а Суджи живёт на минимальном бюджете чувств. Она успокаивается. Она просто… закрывает в себе то, что только что кипело.       И да, она старается не думать о главном: о том, кто именно испортил её план избавиться от F-класса быстро, безболезненно и окончательно. Она старается не думать о том, что Соха — нелепая, слишком добрая, слишком правильная Соха — стала тем самым ключом, который провернул дверь не туда. Но если быть честной — даже без неё та девчонка всё равно попала бы в F. Просто теперь вместо одного балласта — два. Двойной ущерб.       И это означает только одно: Харин не учла Соху.

Харин.

Человек, который видит наперёд все траектории. Человек, который просчитывает чужие выборы до сантиметра. Человек, который всегда работает без ошибок. Но это — ошибка.       Чёрный конь.                         Неписаный фактор. Промах в системе Пак Харин.       И Суджи прекрасно знает: с ошибками Харин нужно работать немедленно. Их нельзя игнорировать. Нельзя откладывать. Нельзя позволять им жить своей жизнью.       А ещё — есть кое-что странное. Харин хотела Соху в свою группу. Это не укладывается в логику. Пак Харин не собирает людей «потому что ей так захотелось». Она отбирает. Фильтрует. Выстраивает структуры, где каждый элемент имеет вес, функцию и роль. Харин никогда не тянет слабых. Она никогда не берёт красоту ради красоты. Никогда не берёт физическую силу, если она не вписывается в план.

Значит… ЧТО она увидела в Сохе?

      Хорошие физические данные? Да, это факт — Соха сильная, спортивная, выше большинства девушек. Но этого мало.        Внешность? Красивая? Ну… на любителя. Не тот тип, который Харин обычно выбирает. Слишком простая. Слишком неэффектная. Не та категория, на которую делают ставки.       Тогда — что? Что, чёрт возьми, может быть нужно Пак Харин от такой девушки?       Суджи не находит ответа. И это злит. Но не сейчас.       Сейчас важно другое.       Соха стоит перед ней так, словно её вытащили из воды за волосы — дыхание сбито, глаза пустые, тело не держит баланс, сознание где-то в прошлом, которого Суджи не знает и знать не хочет. И первое, что нужно сделать, — вернуть её назад. Помочь ей прийти в себя. Потому что если она так провалится перед кем-то другим — особенно перед Ким Даен — костей не соберут.       Суджи подходит ближе — уже без злости, без рывков, просто фиксирует Соху за плечи, осторожно, почти мягко — не из жалости, а из необходимости. — Эй, — тихо, но твёрдо. — Вернись. Слышишь? Ты здесь. Ты не там.       Что она вообще должна говорить в таких ситуациях?       Соха не реагирует. Только брови едва дёргаются. Суджи ещё раз вдыхает. Думает. Строит план. Её голос становится ещё спокойнее: — Соха. Послушай. Ты должна прийти в себя. Потому что если нет — тебя уничтожат. А мне сейчас это… совсем невыгодно.       Она говорит честно. Потому что Суджи всегда честна в самом холодном смысле. Она ещё не знает, что именно делать с этой девушкой. Ещё не решила, как реагировать на то, что Соха стала переменной в уравнении, где всё должно быть стабильным. Ещё не определилась, будет ли она спасать её или просто использовать. Но она точно знает: сначала Соху нужно вернуть. В реальность. В тело. В момент. Потому что сейчас она — где-то далеко. Опасно далеко. Суджи наконец находит в рюкзаке бутылку воды — это единственное, что вообще приходит ей в голову, потому что она далеко не гениальный медик, не Доа, не Сольхи и точно не тот человек, который знает, как грамотно привести кого-то в сознание, поэтому просто откручивает крышку, шатко, дрожащими пальцами, словно делает что-то запрещённое, наливает себе на ладонь немного воды, холодной, резкой, и наклоняется над Сохой, думая только о том, что она должна что-то сделать, хоть что-то, потому что другого варианта нет, потому что нужно хотя бы попытаться, поэтому она касается мокрыми пальцами щеки Сохи, осторожно, почти робко, проводит от скулы вниз, словно рисует лёд на коже, и уже после первого такого вынужденного «удара» водой её буквально прорезывает неожиданная двуголосая волна звука.       Первый голос — живой, резкий, надсадный, словно проснулся из кошмара во время падения, это Соха, которая вырывается из сна в реальность так резко, словно кто-то ударил её дефибриллятором, и она вскакивает с глухим рывком, сжимая воздух в кулаках, и хрипит, практически рычит: — Где я, блять?!       И отступает, как раненная зверушка, назад, но места мало, и она падает на асфальт, больно, глухо, выбивая воздух из груди, а потом несколько секунд только тихо, рвано шипит, как кошка, загнанная в угол, и бьёт рукой по земле, сильно, до белого боли, потому что ей кажется, что это та же боль из её памяти, из другого времени, из того тёмного угла за школой, где дождь падал холоднее, чем нынешний воздух, и она даже не может сдержать это движение избыток эмоций вырывается в плоть.       В торой голос — низкий, ровный, который приходит сзади так тихо, словно имеет право появляться за плечом у кого угодно. — Я же говорила, что в первый день издеваться нельзя.       И только после этой фразы, почти шёпотом, уже ближе, прямо за ухом, с ноткой искреннего удивления, которое Доа позволяет себе редко: — Суджи?..       Доа встает сбоку, не спеша, как всегда, с той холодной аккуратностью человека, который не делает резких движений без нужды, и смотрит на то, что происходит. И Суджи честно — абсолютно честно — признаёт себе, что выглядит сейчас как чистейшая отморозка, которая решила облить девушку водой и бросить её на землю, или ещё хуже — как та, что решила устроить расправу под прикрытием чужой слабости. Паршивая ситуация. Крайне.       Она сразу же смотрит на Доа, уже открывая рот, чтобы оправдаться, чтобы объяснить, чтобы хоть что-то сказать, но в глазах Доа нет ни злости, ни чувства что она ищет виновного, ни даже возмущения — ничего из этого. Там есть только холодное, очень трезвое понимание, такое, от которого всегда становится неуютно, потому что оно слишком быстро видит суть. А ещё — тот же самый холодный оценивающий взгляд, которым Доа обводит Соху, медленно, сверху вниз, снизу вверх, словно пытается понять не кто она, а что именно в ней сейчас треснуло так сильно, что даже Суджи не успела заметить момент ломки. И Суджи вдруг осознаёт, что теперь они обе — она и Доа — стоят над кем-то, кто уже и так лежит на земле, хватается за себя, дышит прерывисто, смотрит вокруг так, словно каждая тень может ударить. И начинает понимать, что эта ситуация хуже, чем она думала. Намного хуже.       Суджи смотрит, как Джаин подбегает, и сердце немного сжимается — не от страха, а от того, что всё идёт не по плану, что всё ломается именно в момент, когда она пыталась удержать хоть какую-то подобие контроля.       Джаин приседает рядом с Сохой без всяких колебаний, словно та — не чужая, а давно знакомая, и даже тот взгляд, которым она смотрит на Соху, не несёт ни оценки, ни подозрений — только чистая готовность помочь.       Суджи чувствует лёгкий шок: как можно быть такой доброй к человеку, который чуть не стал причиной хаоса, который лежит на асфальте, растерянный и ещё не пришёл в себя?       Джаин осторожно помогает Сохе сесть, подставляет плече, поддерживает спину, но Соха лишь хватается за её плечо, ещё шипит что-то неразборчиво, дыхание прерывистое, руки дрожат.       Суджи видит, как девушка пытается помочь встать, но Соха упирается всем телом, не даёт опоры на больную ногу, ещё раз рывком шипит, и Суджи понимает — она абсолютно не готова сейчас контактировать ни с кем, даже с теми, кто пытается помочь.       Доа смотрит на часы, быстро и холодно, её взгляд словно вычисляет время, остаток контроля и расстояние до следующего задания. Её голос — знакомый, привычный тон старосты, чёткий, холодный: — Мне нужно на коррепетиции. Разбираться с этим сейчас не буду. Суджи, иди домой. Завтра пойдёшь и объяснишь, почему нарушаешь правила.       Джаин не колеблется ни секунды. — Я отведу Соху.       Она подводит Соху под плечо, осторожно, почти как хрупкую куклу, помогает не опираться на правую ногу. Соха ещё несколько секунд шипит, дергается, но постепенно позволяет двигаться, её тело понемногу реагирует на поддержку.       Суджи отступает на шаг, наблюдает, и сердце сжимается — сегодня она должна была идти с Джаин, а Соха должна была идти с Доа. И вот одно решение, один её собственный шаг, изменил всё: вместо предсказуемого порядка, вместо контролируемой логики — хаос.       Доа слегка поворачивается, фиксирует, как Соха делает первые шаги под плечо Джаин, надевает наушники и уходит, оставляя Суджи одну. Одну с ощущением, что все рычаги влияния выскользнули из рук. А мир вокруг — тихая, зловещая сцена, где один неверный шаг может изменить жизнь любого, и Суджи понимает, что теперь ей придётся реагировать на последствия, которые она не предвидела, а предвидеть их даже не могла.       И пока Джаин ведёт Соху, а Доа уходит в свой мир коррепетиции и правил, Суджи стоит на месте, чувствуя холодок в спине — не страх, а напоминание: контроль — иллюзия. Иногда даже самый тщательно продуманный план ломает лишь одно решение.

***

      Тем временем единственное, что сейчас может контролировать Соха — это собственное дыхание, потому что даже идти ей помогают. Она сама не очень понимает, что произошло. Неужели она поймала триггер? Но их не было целый месяц, или они просто были не такими сильными? Неважно, важно то, как её до чёртиков болит нога. Почему у неё вообще мокрые щеки? Она плакала или что? Хотя нет, глаза вроде не жгут. И мокро только с одной стороны. — Эмм… извини, а где ты живёшь? — неуверенно спрашивает, стараясь избежать зрительного контакта.       Вздрогнув всем телом, как она могла забыть о человеке рядом, если тот буквально является её физической точкой опоры. Да, операции ей точно делать нельзя, забудет, что кто-то будет рядом, развернётся с скальпелем в руках, и всё — скальпель в животе неудачливого человека. — Идём, я покажу, сейчас направо, — показывает пальцем в сторону одного из переулков, — это короткий путь, не думаю, что в автобусе я устою.       Так они и идут. В основном в тишине. Соха не знает, что говорить и стоит ли вообще что-то говорить. Возможно, если бы в тот день Суджи не заметила и не взяла номер этой доброй девушки, их отношения сейчас могли бы быть другими, но что есть, то есть. Пусть с этим разбирается её квантовый двойник. У неё и так проблем достаточно. Например, завтрашний день. Она просто не дойдёт до школы сама. Может попросить Даен, чтобы та зашла за ней с утра, но зайдёт ли она? Можно хотя бы проверить.

Даен всё-таки её подруга.

— Вы с Суджи друзья?       Честно говоря, они обе сейчас смотрят друг на друга с одинаковым удивлённым выражением: одна в шоке от вопроса, другая — от того, что это прозвучало вслух. Со стороны это выглядит довольно забавно. — Ммм… вроде как. — Понятно.       Допрашивать она не хочет. Да и какой смысл? Чтобы, не дай бог, испугать человека, который ей помогает. Ни за что. Она ударилась ногой, а не головой, так что мозг ещё на месте. По крайней мере, стоит на это надеяться. Лишь теперь она поворачивает голову в сторону спасительницы, но та, словно специально, отворачивается в ту же сторону, избегая взгляда.       У Джаин прямые тёмные волосы, сухие обкусанные губы, изъеденные ногти. Под одним глазом родинка, под другим — тоже. — Что это? Родимое пятно или ожог в форме сердца? — не скрывая любопытства даже в такой ситуации, Соха касается серого сердечка на коже. — Ожог — коротко отвечает Джаин и взмахивает головой так, что волосы закрывают обзор.       Правда, это не остановило Соху, которая продолжала разглядывать и одновременно думать о человеке. Почему ей так просто помогают? Джаин кажется безопасным человеком, гораздо более чем Суджи. Особенно в этой серой широкой спортивной форме — она излучает какой-то уютно-домашний комфорт.       Ночь опускается на улицу гуще, но движение между ними — медленное, мягкое, с тем хрупким балансом, когда два человека несут вес одного. И когда тишина становится долгой, Соха ловит себя на том, что слушает даже не шум города — а дыхание Джаин. В школе она никогда не прислушивалась к нему. Джаин там вела себя так, будто хотела исчезнуть с любых радаров: стояла на переменах у окон, не в центре толпы; на уроках почти не поднимала руку, хотя отвечала коротко и метко, когда её вызывали; а иногда просто не приходила. Никто не спрашивал «почему». В классе F никого не интересовали причины, там интересовали только слабые места. Соха тогда воспринимала это как что-то странное, но далёкое: просто человек, который прячется.       Теперь же рядом — не тень. Тепло плеча. Осторожная сила пальцев, которые держат её, чтобы она не упала. И это делает холодок по спине лишь сильнее.       Соха опускает взгляд вниз — на руку, которая поддерживает её. Рука узкая, но жилистая. Пальцы слегка поцарапаны. И только когда взгляд поднимается выше, к запястью, она замечает то, что пропустила в первые минуты. Шрамы. Грубые. Старые. Выгоревшие на коже, словно следы, которые уже ничем не сотрёшь.       Её пальцы движутся быстрее мыслей — лёгкий прикосновение, почти невидимое. И Джаин резко вздрагивает всем телом, но… не убирает руку. Она даже сильнее её стабилизирует, словно демонстративно: всё нормально, я держу.       Соха глотает воздух и шепчет: — Ты… ты больше не в классе F?       Джаин кивает головой. Коротко. Так, словно признаёт факт, но не хочет обсуждать. — Хорошо — выдыхает Соха, и на её лице появляется медленная, усталая улыбка. — Тогда никто не имеет права тебя трогать.       Честно говоря, это звучит почти как обещание, хотя она ещё не может стоять без опоры. И всё же… Джаин действительно немного поднимает взгляд. В её глазах — удивление. Не недоверие, не страх. Удивление, что эта девушка не задаёт вопросов, не копается, не требует объяснений.       Но Соха всё же поворачивает голову и на этот раз замечает другой шрам — небольшой, на шее сбоку. Словно след от чьих-то ногтей… или зубов… или острого металла, который соскользнул слишком близко. Соха хмурится. Её лицо автоматически выдаёт мысль: как такое можно получить? И Джаин видит это. И дышит как-то резко, коротко. Словно собирается с духом. — Это… от прошлой… девушки. Из класса F, — тихо говорит она. — Она…       Соха едва не спотыкается, и если бы не рука Джаин, упала бы на асфальт. — Это была месть? — вырывается у неё. — Ты… ты что-то сделала ей? Ты издевалась над ней?       Слова звучат слишком прямолинейно. Слишком режущие. Они зависают в воздухе, как лезвие. Джаин окаменевает. Полностью. Её пальцы, которые держали Соху, не ослабевают — но на мгновение становятся холодными, как металл. И Соха понимает: сказала что-то не то. Совсем не то. Паника взмывает к груди. Если она сейчас отпустит, как она дойдёт? Как объяснит? Как выживет с этой ногой вообще? — Прости! Прости, я не должна… я не думала… я не… — слова срываются с губ, словно у кого-то, кто боится потерять уже не опору, а что-то другое. Невидимое, хрупкое.       Джаин опускает голову. Плечи слегка дрожат. И лишь через несколько секунд, очень тихо, говорит. — Я… тогда… была маленькая. И… сделала ошибку. Я не хотела. Правда. Я не понимала, что делаю. Я думала… думала, что это поможет, я просто хотела сделать лучше, я не знала.       Её голос не детский. Но интонация — как будто она снова там, в детстве, где допустила ошибку. Джаин добавляет: — И потом… она… отомстила. Правильно сделала.       Соха несколько секунд молчит. Не знает, что сказать. Не знает, есть ли у неё право что-то говорить. Поэтому просто… слегка сжимает её руку в ответ. Настолько сильно, насколько позволяют боли в ногах. Впервые за весь вечер она держится не за Джаин, а вместе с ней. — Больше не нужно думать, что ты должна делать то, что делают все, — тихо говорит она. — Ты не из класса F. Ты — ты. И сейчас ты помогаешь мне, хотя могла пройти мимо.       Джаин поднимает взгляд. В глазах — тень. Но уже не такая тёмная. И, кажется, впервые за весь путь она дышит чуть свободнее.       Дверь щёлкает тихо, почти домашне — совсем не так, как Соха чувствовала весь путь. Она проскакивает внутрь, прихрамывая на больной ноге, но уже без опоры. А потом оборачивается — и видит, как Джаин застыла на пороге, ровно на границе света и тени. Словно не уверена, имеет ли право войти. Словно ей нужен разрешающий жест — тёплый, человеческий, простой. И это выглядит настолько абсурдно, что Соха слегка усмехается. Джаин — и демон? Но эта девушка скорее похожа на кусочек дыма: тихая, лёгкая, почти прозрачная. — Заходи, — говорит Соха, снимая обувь и жестом приглашая её.       Джаин опускает глаза, снимает свои старые кроссовки и переступает порог. Медленно, словно в чужой мир, в котором не уверена, что её хотят видеть. Квартира встречает их теплом — не физическим, а вещами, разбросанными по-своему. Жизнью. — Красивая квартира, — тихо говорит Джаин, оглядываясь. И странно в её голосе нет зависти, только констатация факта. — Это родители помогали — сразу отвечает Соха, словно оправдываясь.       Джаин кивает. Коротко, без лишних слов. Просто принимает. Она присаживается на диван — почти осторожно, словно боится смять одеяло, лежащее сверху. Рядом — мазь от растяжения, бутылка воды, тарелка остывшей лапши. Следы чужих вечеров, чужой усталости, чужой борьбы с собой. — Я… не успела убрать. И вообще… бардак. Извини — тихо говорит Соха, уже прихрамывая в сторону кухни.       Но Джаин даже не моргает. Она смотрит на всё так, словно это абсолютно нормально. Словно хаос — это не недостаток, а просто часть мира Сохи, которую она принимает без всякого осуждения. — Всё хорошо, — откликается она. — У всех бывает.       Не мягко, не формально. Просто правдиво. Взгляд Джаин движется дальше. По полкам. Семейные фотографии, немного криво расставленные — какие-то в рамках, какие-то просто прислонены к стене. На одной Соха маленькая, с косичками, улыбается широко и так искренне, что смотреть больно. На другой — родители. И с очень осторожными руками поставленный между ними маленький песик. Далее — аптечка, но не аккуратная, а такая, где всё сложено в спешке. Пластыри разных размеров. Перекись. Дешёвая мазь для ссадин. Джаин проводит пальцем по краю коробочки, словно вспоминает что-то своё.       На другой полке — забавный хаос из пакетиков лапши. Разные вкусы, разные бренды. Дешёвая еда, быстрая еда, еда для тех, кто не имеет сил думать. Рядом ещё несколько пакетиков сухих супов и рисовых смесей. А на следующей — море чая. Чёрный, зелёный, жасминовый, травяной в ярких упаковках. Где-то в углу прижаты два, всего два, пакетика кофе. Заброшенные. Наверное, кто-то купил «про запас», но так и не пьёт. — Ты любишь чай? — спрашивает Джаин, касаясь пальцем одной из коробок. — Ага… — кидает через плечо Соха. — Кофе ненавижу. Он меня когда-то так тряс, что я думала, умру прямо на месте, чувствительность к кофеину.       Джаин чуть-чуть улыбается. И эта улыбка ей идёт — тихая, скромная, почти незаметная. Как тень света в тёмном подъезде.       Соха, прихрамывая, подходит ближе и слегка опирается на стол. Ей вдруг хочется что-то сказать. Что-то человеческое. Простое. Потому что эту тишину не хочется разрушать, хочется превратить её во что-то тёплое. — Ты можешь… попить воды, если хочешь. Или я чай сделаю, какой любишь? — спрашивает она.       Джаин поднимает голову. Её взгляд мягкий, но… немного внимательный. Так смотрят те, кто не привык, что их спрашивают. — Ты же прихрамываешь, — говорит она. — Я сама сделаю.       И впервые за весь вечер не выглядит тенью. Поднимается с дивана и идёт на кухню — уверенно, почти по-домашнему, словно имеет полное право здесь двигаться. А Соха стоит и смотрит на неё так, словно на мгновение всё стало очень простым.       Хотя впереди ещё много вещей, которые простыми не будут. Но сейчас — Джаин берёт в руки чай, какой-то зеленовато-жёлтый пакетик, и тихо спрашивает: — Можно этот? — Какой хочешь — я их всех люблю, иначе они бы здесь не стояли.       Соха почти падает на диван — не красиво, не изящно, а именно падает, с тем вздохом человека, который наконец вышел из боя. Одеяло летит на кресло, плечи хрустят от расслабления, и впервые за весь вечер ей не нужно держать спину ровно, голову гордо, мысли в тонусе. Здесь можно быть мятым, усталым, даже немного жалким. Потому что это — дом.       Усталость накатывает волной, такая плотная, что кажется, нога ещё сильнее ноет лишь потому, что мозг наконец позволил ей болеть. Телефон в руках ощущается как единственный способ выжить завтра. Она набирает Даен коротким, прерывистым сообщением.

«зайдеш за мной утром? я не дойду сама»

       И почти сразу — ещё одно, потому что первое показалось слишком сухим.

«пожалуйста»

      После отправки Соха прижимает телефон к груди, словно он мог бы дать ответ прямо сердцем. Хотя скорее всего — Даен сейчас где-то среди своих дел, или среди своих бурь, или… да пусть. Главное, что Соха хотя бы попыталась.       Пока она оживает на диване, Джаин стоит у кухонной полки и внимательно смотрит на лапшу, перебирая упаковки пальцами. Что интересно — её взгляд меняется. Сначала это было просто любопытство к продуктам. Потом — удивление. А теперь — лёгкое, едва заметное восхищение. Те лапши, что на первый взгляд казались дешёвыми, оказываются почти премиальными: сушёные овощи, кусочки настоящего мяса, сбалансированный состав, даже отдельные пакетики специй, которых не всегда кладут в базовые версии. Это не набор человека, который экономит на всём. Это набор того, кто берёт быстрое, но всё же качественное. Как маленькая попытка позаботиться о себе, когда сил на другое нет. — Какие хочешь, выбирай и себе— раньше сказала Соха.       И теперь Джаин берёт не самые дешёвые и не самые странные — а две одинаковые, словно не хочет показать, что выбирает что-то особенное. Словно боится, что Соха решит, что застала её на горячем: на попытке иметь вкус. Соха краем глаза это замечает и тихо улыбается.       Джаин тем временем достаёт чайник. Вода шумит. Пара лёгкая, почти прозрачная. Она заливает чай — тот, что выбрала сама — и заливает две миски лапши. Движения аккуратные, чёткие. Без лишних жестов. Словно делала это сто раз в чужом доме, но всегда молча. Миски накрывает крышками, чтобы настоялись. Чай тоже. И всё это время она бросает в сторону Сохи короткие взгляды — не тревожные, не подозрительные, а такие… проверяющие. Жива ли она там? Не упадёт? Не потеряет сознание?       Соха прижимается спиной к дивану, откидывает голову назад и прикрывает глаза на секунду. Не хочется думать. Не хочется говорить. Но присутствие Джаин на кухне — подвижное, мягкое, тихое — странно успокаивает.       И пока лапша набухает, чай настаивается, а ночь сгущает тишину в окне, Соха позволяет себе маленькую роскошь: чувствовать себя в безопасности. Хотя бы на эти несколько минут, пока Джаин стоит на её кухне.       Джаин ставит всё очень тихо — словно боится потревожить что-то в воздухе. Тарелка с лапшой, вторая, чашка с чаем — всё на маленький столик прямо под руку Сохи, чтобы ей не вставать. Движения внимательные, почти осторожные, как у человека, привыкшего делать всё бесшумно, чтобы не просить лишних извинений.       Потом она возвращается с собственной порцией и садится рядом. Не близко — но и не на другом конце дивана. Ноги складываются в позу йоги, руки сцепляются в замок. Плечи подняты, спина ровная. Она маленькая, сжатая, как пружина, которая не знает, когда её отпустят.       Соха это видит. И узнаёт. Это сидение «не на своей территории». Когда не знаешь, можно ли опереться, можно ли расслабиться, ты здесь гость или тень.       И именно поэтому она удивляется, когда Джаин заговорила первой: — Что… произошло между тобой и Суджи? — Голос тихий, но не робкий. Просто… прямой.       Соха выдыхает. Закатывает глаза в потолок, собирает слова в кучу. — Да ничего, она не виновата… — бормочет. — Я просто сегодня… не выдержала. Устала. Реакция была тупая. Она ни при чём.       Она ещё собирается добавить что-то лёгкое, чтобы снять напряжение, но замечает, что Джаин смотрит на неё иначе. Слишком внимательно. Слишком серьёзно. Немного… странно. Её рука медленно поднимается. Будто сама не уверена, что делает правильно. Будто что-то толкает её изнутри. Пальцы дрожат. Едва-едва. И прежде чем Соха успевает отойти, эти пальцы касаются её лица — прямо там, где прохладная полоска влаги тянется от губы к уху. Проведут по коже, легко, словно проверяют что-то. Тоналка. Вода. Смыла. Шрам. — Бл… — вырывается у Сохи.       Она вскакивает с места так резко, что нога протестует острой болью, но она даже её не слышит. Хватается за щёку — будто это что-то исправит. Будто можно вернуть время. Будто можно стереть удивление с глаз девушки напротив. Сердце бьётся как сумасшедшее. Тепло под кожей превращается в панику. В горле — ком, словно она снова стоит перед зеркалом той ночи. — Нет, нет, нет… — шепчет она. — Только не это…       Но уже поздно. Джаин тоже поднимается. Не резко — наоборот, медленно, словно боится напугать собаку, которая уже стоит в позиции бегства. В её глазах — такая же растерянность, как у Сохи. Такая же. Зеркальная. Она не тянется снова, лишь делает шаг. Потом ещё один, тихий. — Соха… я… прости. Я… не хотела… — голос едва слышен, но он дрожит.       И сейчас она не похожа на ту, кто спокойно принесла чай, или на ту, кто защищает кого-то в школьном коридоре.       Она похожа на человека, который коснулся чужой боли — и теперь боится, что разрушил что-то важное.       Соха делает шаг назад, хотя ей больно. Сжимает щёку. Не потому что болит. А потому что стыдно. И страшно. И вдруг так глупо хочется исчезнуть. — Я не… — хрипло говорит она. — Это старое. Это… просто шрам. Забей.       Джаин останавливается. Её руки немного опускаются, но пальцы ещё дрожат. — Я не боюсь шрамов, — тихо говорит она. И под этими словами что-то есть. Не жалость. Другое. Ближе.       Пауза зависает между ними густо. Настолько, что кажется — дотронься, и она упадёт на пол. Соха отворачивает взгляд. Кусать губу больно, но она это делает. Она в панике, но в то же время… не хочет, чтобы Джаин уходила. И это пугает ещё сильнее.       А Джаин стоит, маленькая и тихая, и ждёт — не делая ни одного шага без разрешения. Словно снова на пороге. Словно снова спрашивает, можно ли ей войти.       Джаин стоит перед ней так же, как минуту назад стояла на пороге: недвижимая, тихая, настороженная. Только теперь в её глазах — что-то другое. Не страх даже, а что-то болезненно знакомое… будто она видела такое уже сотни раз и всегда не знала, что делать.       Соха не хочет добавлять ещё. Не хочет ухудшить. Не хочет снова выглядеть опасной, хотя и понимает, что выглядит. Она с силой сжимает пальцы за спиной так, что они белеют. Будто так может удержать дрожь. Будто так может удержать себя в руках, чтобы не отшатнуться, не сказать лишнего, не сделать резкий движение. Голова опускается сама — тень от волос прикрывает щёку, прикрывает стыд, прикрывает воспоминания, которые режут острее ножа.       Она глубоко вдыхает. Слух на мгновение пропадает — словно кто-то выкрутил громкость мира. В голове звенит тот удар, тот звук костей, что встречаются с кожей. И тупый перстень, оставивший след. И крик — то ли её, то ли его — чёрт, она уже не помнит. Помнит только боль. И то, как сорвалась потом. Слишком резко. Слишком сильно. Слишком поздно.       Вина снова сжимает грудь. Упрямая, тупая, живая. Она глотает воздух, словно проглатывает камень, и — заставляет себя двигаться. Медленно, не глядя на Джаин, просто проходит мимо неё, слегка касаясь воздуха рядом с её плечом. Словно извиняется уже самим тем, что не касается. Садится на диван. Не опирается на подушки, не разваливается — сидит прямо, почти собранно. Тарелка лапши перед ней. И она делает первый осторожный движением палочками — не потому что голодна, а чтобы руки перестали дрожать. Тишина тянется секунд десять. Долгих. Напряжённых. Джаин всё ещё стоит. Словно ждёт, пока её выгонят. Или пока крикнут. Или пока что-то упадёт.       Соха вдыхает. Чувствует, что слова застрянут в горле, но всё же проталкивает их наружу: — М… можешь… сесть. — голос тихий, немного хриплый. — Поешь… лапша быстро остывает.       Она не поднимает взгляд. Просто говорит в тарелку. — И… прости… — добавляет еле слышно. — Это… не из-за тебя. Я просто… иногда не знаю, как правильно реагировать.       Тишина стихает. Становится мягче. Менее острой. Джаин, после ещё одной секунды нерешительности, медленно опускается рядом. Так же в позу йоги, так же сжимая колени руками, но уже не такая скованная. Будто сам факт того, что Соха попросила её сесть, снял хотя бы один слой тревоги. Она сначала ничего не говорит. Лишь берёт тарелку, ставит её на колени, смотрит на пару, что поднимается. А потом очень тихо, почти шёпотом. — Я не испугалась. Просто… не ожидала.       И этот голос — словно когда-то сказанный ею же, другим людям, в других комнатах. Соха слегка сжимает губы, но кивает. Она снова вдыхает. Медленно. Чувствует, как сердце перестаёт скакать, переходя в более ровный ритм. Это… тяжело. Но не смертельно. И, странно, но рядом с этой странной тихой девушкой — немного легче.       Джаин слегка поворачивает голову, и её взгляд скользит по комнате, словно что-то ищет — и останавливается. Напряжение в ней становится ощутимым, почти густым, как перед грозой. — Это… куртка Даен? — тихо, осторожно, почти без воздуха.       Соха невольно переводит взгляд туда же — на спинку кресла, где висит тёмно-синяя спортивная куртка с белыми полосами, такая знакомая, что она удивляется, как могла не заметить её раньше. — А — выдыхает она, словно ей только что что-то стало понятно. — Да. Вчера она помогала мне… дойти. Я, наверное, забыла сказать ей, чтобы забрала.       Джаин коротко кивает. Словно этот ответ был… Ожидаемым?

Болезненным?

А может, оба варианта.

      Её губы едва заметно дрожат, но она быстро сжимает их. Плечи поднимаются и сразу опускаются. Вздох выходит очень тихо, почти скрыто. — Могу завтра отдать ей, — так же мягко говорит она. — Тебе… лучше не идти в школу. Хотя бы день.       Соха улыбается — простым, тёплым движением уголков губ. И берёт новую порцию лапши на палочки. — Я попросила Даен завтра зайти за мной. Она всё равно прийдёт. Так что… передам сама.       Это звучит радостно, доверительно, искренне — так, как говорят о хорошей подруге. О человеке, на которого можно положиться. И именно в этот момент Джаин чуть-чуть прикусывает нижнюю губу. Тонко, незаметно, но с какой-то сдержанной внутренней болезненностью, что хочется отвести взгляд. Она не перебивает, не возражает, лишь сжимает пальцы на своей чашке, словно боится, что если заговорит — что-то сломается.       Потому что она знает другую сторону Даен. Знает не ту, которую видит Соха. Знает то, чего Соха не представляет. Знает то, что, когда выйдет наружу, оставит шрамы не только на коже. И именно поэтому Джаин сейчас молчит. Потому что если она скажет хоть слово — разобьёт что-то хрупкое в этой комнате, в этой девушке с травмированной ногой и слишком доверчивыми глазами. А разбивать Соху она не хочет. Наоборот — хочет впервые в жизни хоть раз не быть тем, кто становится причиной чьей-то болезненной правды. Поэтому она просто слегка кивает и делает вид, что сосредоточена на своей лапше. Но её пальцы на чашке всё ещё побелели от напряжения. А взгляд — слегка затенён, словно она уже видит, как на Соху надвигается что-то большое и неприятное. И при этом… молчит. Потому что сейчас Соха улыбается — и очень хочется сохранить эту улыбку хотя бы на пять минут дольше.       Они доедают лапшу молча. Едва слышно, как ложки касаются тарелок. Телевизор на фоне играет программу о готовке, но внимание обеих уделяется лишь полушёпотом: звуки кастрюль и голос ведущего больше напоминают тихий фон, чем настоящее шоу. Соха чувствует, как её плечи наконец расслабляются, как спина ощущает облегчение, когда можно просто сидеть, дышать и ничего не делать.       И в эту мгновенную гармонию врывается звонок. Телефон на столе мигает — номер, который держит Джаин в руках, сразу показывает Пэк Харин. Джаин замирает. Её тело напрягается, каждый мышца дрожит, глаза широко раскрыты. Словно олень перед фарами машини, она не успевает понять, что происходит.       Соха замечает это сразу. Её мозг мгновенно включает режим «гениальность».       Ожог возле глаза Джаин. Пэк Харин. Психопатка, которая курит. Звонит в конце дня. И этот звонок сейчас — прямо здесь, в квартире, где они пытались почувствовать хоть немного спокойствия.       Соха вытягивает ногу вперёд, наклоняется, забирает телефон у Джаин. Джаин почти отказывается двигаться, начинает бормотать что-то про возвращение телефона, но Соха не даёт ей шанса. — Алло, Пэк Харин? — говорит она максимально приветливо, спокойным голосом, словно разговаривает с любым знакомым. — Это Соха. Джаин помогла мне дойти домой.       Пауза. С того конца трубки слышно удивление. Харин зависает на мгновение, но Соха уже действует дальше, не оставляя времени вставить слово. — Спасибо, уже всё хорошо.       Она кладёт трубку быстро, слегка резко, чтобы разговор завершился. Джаин сидит растерянная, сердце всё ещё бьётся, но уже немного успокаивается, чувствуя, что самое сильное давление прошло. Соха отставляет телефон от уха, чувствуя, как напряжение постепенно спадает.       Джаин всё ещё сидит на диване, пальцы сжимают край подушки, взгляд немного растерянный и одновременно благодарный. Она молчит, словно боится вдохнуть, но Соха понимает — в этот раз всё получилось, и она не навредила. — Всё хорошо, — тихо говорит Соха, кладёт телефон рядом и возвращается к тарелке, хотя есть уже почти не хочется. — Она не ругалась, не ссорились… и ты теперь можешь выдохнуть.       Джаин делает медленный вдох и кивает, немного расслабляясь. Её плечи опускаются, но глаза всё ещё блуждают по комнате, не уверенные, можно ли полностью расслабиться. Соха смотрит на неё и ощущает странное тепло — не к самой Джаин, а к тому факту, что ей удалось защитить её, хоть и маленьким способом. Она улыбается сама себе, чувствуя, что, возможно, впервые за день всё немного встало на свои места.       Телевизор тихо шипит на фоне, программа о готовке уже никого особо не интересует. Только спокойные звуки кастрюль, шум кипящей воды — и где-то глубоко внутри дрожит ощущение обычного, домашнего вечера. Соха позволяет себе перевести взгляд на Джаин. Та лёгкость, с которой она сидит, хоть ещё немного закрытая и напряжённая, достаточна, чтобы Соха почувствовала — она не одна. Что даже в этой комнате, среди аптечных мазей и пакетов лапши, можно создать маленький островок спокойствия, где ничего не давит, ничего не кричит, и никто не ждёт от неё чего-то невозможного. И пока вечер спокойно стелется по комнате, Соха сидит, пытаясь просто дышать, ощущая собственную ногу, собственное сердце и эту тишину — настолько редкую, что даже не смеет её нарушить. Джаин рядом, и этого достаточно, чтобы хотя бы немного почувствовать, что день заканчивается не совсем плохо.       Джаин смотрит на Соху, голос тихий, почти шёпотом. — Ты не должна была этого делать…       Она замолкает, словно слова застряли в горле, глаза слегка отвела в сторону, и кажется, что вот-вот что-то добавит, но не может. Соха глубоко выдыхает, берёт инициативу на себя. — Должна, Харин… психопатка. Она придумала эту игру. Непонятно почему, — говорит она, лицо без эмоций, но тон решительный, — хотя… нет, понятно почему, потому что… она психопатка.       Делает паузу, вздыхает, откладывает пустую тарелку на край стола и откидывается на диван, глядя в потолок. Тёплый вечер, запах лапши уже почти рассеялся, а в голове — хаос. Поворачивает голову в сторону Джаин и тихо спрашивает. — А почему Суджи подошла ко мне?       Джаин хмурится, на секунду сжимает губы, но всё-таки отвечает: — Просто была зла. На тебя… за то, что ты добровольно отдалась в класс F.       Соха едва заметно улыбается, и эта улыбка тёплая, хоть и немного грустная. — А какая разница, что она думает? Это не она теперь в самом низком классе.       Джаин выдыхает, плечи слегка опускаются, и говорит, словно просто пытаясь вспомнить. — Не знаю… Просто помню, как Суджи говорила… что ты, Соха, неплохой человек… хоть и в плохой компании.       Соха слушает это, глотает ложку лапши, теперь уже холодной, и смотрит в тарелку. В её мыслях — чувство лёгкости и одновременно тяжести. Она смеётся немного сквозь себя: никто не может определять её ценность, даже те, кто кричал или наказывал, даже те, кто придумывал свои правила. Джаин сидит рядом, напряжение слегка спало, но в её глазах всё ещё остался тот тихий тревожный блеск. Они молча сидят вместе, а телевизор тихо играет на фоне, и этот маленький уголок кажется единственным местом, где можно быть просто людьми, без игр, без правил, без ожиданий.       Соха едва глотает, чувствуя, как сердце успокаивается. И даже в этом хаосе, даже в отзвуках дня, здесь, на диване, возможно, существует маленький момент спокойствия.       Соха слегка наклоняется вперёд, взгляд её мягкий, внимательный, и тихо спрашивает: — А ты когда-нибудь давала сдачи обидчикам?       Джаин на мгновение замирает, смотрит на ложку, которую держит, а потом тихо качает головой: — Нет… Я слишком слаба для этого. Это… Суджи пробовала драться, но не я.       Соха слушает её, медленно кивает. Всё становится понятно без лишних слов. Джаин не похожа на тех, кто будет защищаться кулаками; в ней другая сила — тихий внутренний стержень. А Суджи… Соха снова вспоминает о её решительности, силе, которая порой сбивает с толку. Она тихо выдыхает, едва слышно, и слова выходят будто для себя: — Если Харин снова полезет к тебе… — начинает Соха, — ты должна попросить помощи у Суджи. Она сможет быстрее всё решить. Почему-то мне так кажется.       Джаин смотрит на неё и слегка кивает, голос тихий, почти осторожный: — Ты тоже можешь попросить помощи у Суджи.       Соха лишь улыбается в ответ, и эта улыбка мягкая, тёплая, словно маленький свет в их вечере. Внутри она вспоминает последний разговор с Суджи — тот самый, когда они говорили о том, как Соха будет себя вести, если попадёт в высший класс. Возможно, именно этот разговор тогда подтолкнул её отказаться от игры. Она вспоминает слова Суджи: не идти за правилами, не угнетать других. Эти слова, как тихие зерна, поселились в её мыслях и проросли решимостью: сделать свой выбор самой, а не слепо выполнять чужие правила.       Она снова переводит взгляд на Джаин, и голос тихий, но уверенный: — Передай Суджи… спасибо за эти слова… перед голосованием.       Джаин хмурится, на секунду сжимает губы, глаза слегка расширяются, будто пытается понять, о чём идёт речь. Но потом просто кивает. Без лишних вопросов. Без сомнений. Просто принимает. Соха ощущает невидимую нить между ними — тихое доверие, которое не нужно объяснять. Даже слова, которые для одного кажутся простыми, здесь имеют вес. Вес, который поддерживает, не давит. И, глядя на Джаин, Соха понимает: иногда сила вовсе не в кулаках, а в тихих людях рядом, готовых поддержать без условий.       Вечер продолжается, лапша почти съедена, тарелки пустые, и телевизор тихо играет на фоне. Но теперь в комнате появилась другая тишина — наполненная пониманием, выбором и мягкой уверенностью, что даже после хаоса есть место, где можно просто быть собой. На улице уже темно, свет фонарей едва пробивается сквозь шторы.       Соха смотрит на Джаин и тихо спрашивает: — Может… останешься на ночь?       В её голосе нет отчаяния, только лёгкая просьба, но в голове крутятся мысли: в этой квартире так пусто, так одиноко. Она даже не произносит этого, потому что чувствует, что слова могут прозвучать слабо, неловко. Лишь думает об этом.       Джаин чуть качает головой, отказывается, и Соха ощущает, как её сердце слегка сжимается. Джаин улыбается, хоть и тихо, и достаёт телефон, чтобы обменяться контактами. Обе вводят свои номера, обмениваются ими, и этот простой акт — словно ещё один невидимый мост доверия между ними. — Если что-то случится… в школе — начинает Джаин, запинаясь, — или понадобится что-то перевязать, запасная одежда… можешь написать мне.       Соха смотрит на неё, немного не понимая, но кивает. — Хорошо… — тихо отвечает она, и этот ответ лёгкий, почти невольный.       Джаин улыбается ещё раз, поворачивается к двери и выходит. Соха слышит, как дверь тихо закрывается за ней, и остаётся одна.       Тишина возвращается. Лишь слабый свет от лампы, звонкий звук телевизора на фоне и постоянная напоминательная боль в ноге. Она садится на диван, прижимает ногу к себе, ощущая, как каждый шаг оставил свой след. И даже в этой одиночестве есть какая-то странная, мягкая спокойность — она дома, и пока никто не нарушает её маленький мир. Соха закрывает глаза на мгновение, тихо вдыхает, и внутри снова собирается сила: завтра будет новый день, и она уже знает, что не останется совсем одна. По крайней мере хочет в это верить.