Long for You...

***

      Однако, долгожданный разговор не случается ни на этой неделе, ни даже на следующей. Пару раз выдумав дурацкие отмазки, Хенджин, похоже, и вовсе его заблокировал: сообщения не читаются, звонки не идут.       Минхо в отчаянии набирает хотя бы Джисона — пересечься с тем в студии в эти дни тоже никак не выходит.       — Хани, что с Джинни? Почему он меня блокнул?       — О, хён, я даже не знаю, — судя по растерянному голосу Джисон не врет, — Спрошу у него вечером.       — Это после той стычки с Джису?       — Определенно, но знаешь, — и в голосе Джисона искренняя тревога, — Может, и не только из-за этого, вот последние два дня он реально сам не свой.       — Ясно, — выдыхает Ли, — Что ничего не ясно. Скинь мне, пожалуйста, точное название его факультета и отделения. Попробую найти его в университете.       — Обязательно, — голос в трубке теплеет, — Не переживай так, хён. Я поговорю с ним вечером и попробую изгнать тараканов, по ходу, опять они проснулись.       — Спасибо, Хани. Спасибо тебе большое.       Разговор с Джисоном вселяет надежду. Минхо получает сообщение и на следующий же день отправляется в Хондэ, минуя популярные молодежные кафе и модные магазинчики, он сразу проходит в открытый для посещения кампус Хонгик, чтобы пересечься с Хваном там. К сожалению, вход на саму учебную территорию всё-таки ограничен, и приходится оформить пропуск и наплести легенду о том, что пришел проведать брата.       Минхо находит расписание группы Хенджина, идет к ним на занятия, украдкой заглядывает в аудиторию — дверь предательски скрипит, а сердце бьётся где-то в горле, когда он, оглядев помещение, находит своего донсена. Тот сидит в сером худи, немного ссутулившись и подперев лицо рукой, тем не менее взгляд его внимателен и направлен на пожилого лектора. Судя по времени, пара началась совсем недавно.              Ли долго ждет у окна в коридоре и отлучается буквально на минутку, чтобы взять кофе из автомата, но когда он возвращается, среди студентов, уже гурьбой выходящих из аудитории, Хенджина нет. Фантасмагория чистой воды. Минхо непонимающе часто моргает и не может понять, в какой момент тот испарился? Он еще раз внимательно оглядывает с полсотни студентов, после возвращается в аудиторию, но знакомого силуэта в сером худи — нигде нет.       Точно так же он не находит его и на следующий день. Какая-то мистика. То ли Хенджин что-то понял, заметил его и специально скрывается, то ли они в принципе существуют на разных ветках реальности. Других версий у Ли нет.       Это исчезновение донсена сбивает с толку. И вроде бы Минхо продолжает нормально функционировать, но буквально всё валится у него из рук, он забывает свои же поручения, не может вести долгие диалоги без того, чтобы не зависнуть и не потерять нить разговора, почти перестал готовить дома и всё время лихорадочно хватается за телефон. Тот регулярно пиликает уведомлениями, чуть реже звонит, но пока ни разу не было ни одного сигнала от одного единственного, самого важного контакта.       Минхо определенно не в порядке. Похоже, и разговор с Джисоном не имел успеха, потому что пролетает неделя после их поездки, на носу — рождество, а Джинни даже не разблокировал его. И Ли не выдерживает. Он знает лишь одно место, в котором может найти ответы на свои вопросы, место, в которое его тянет постоянно последние несколько лет. Место, которое однажды он нашел чисто интуитивно и снова сможет, даже с закрытыми глазами.

Несколько дней назад

***

      — Хани, я тебя услышал, я обязательно его разблокирую.       — Когда?       — Сегодня же, и сам ему позвоню. Но только вечером, окей? — Хенджин прижимает телефон к уху плечом, одновременно пытаясь обуться.       Он сильно опаздывает на пару, а Джисон беспощадно достает его еще со вчерашнего вечера.       Почти всю неделю Хёнджин сознательно шкерится от хёна, банально потому что боится. Он понимает, что тот настроен решительно и скорее всего предложит ему отношения. Но неужели такое возможно? Перед глазами возникает презрительная улыбочка Джису, и Хенджин понимает, что с его стороны это слишком смелые ожидания.       Да и кто он такой, чтобы встречаться с самим Ли Минхо? Хён успешен, красив, молод, умен, на него западают такие девушки, как Джису — яркие, красивые, самоуверенные. Между прочим, нуна — модель. И ей сразу же приглянулся именно Минхо. А хён из-за чрезмерной ответственности, путая детскую привязанность и сострадание с другим важным чувством, выбрал его, никчемного, грязного, порочного... Это не может быть по-настоящему. Хён не может всерьез любить его. Минхо ведь даже не гей.       Запомни, ты — мое счастье, мой Джинни, — всплывает в голове медовым голосом хёна. Нет. Это не может быть правдой, не в его, Хенджина, серой реальности. Прав был отец, когда всегда говорил ему простые слова: хватит мечтать! Так и есть, мечты не довели его до добра. И он давно уже спустился с небес на землю. Больше подниматься желания нет, поскольку второго падения он просто не вынесет.

~~

      Хенджин почти бежит по улочкам Хондэ, приближаясь к университету. Как назло, на студенческой парковке не осталось мест, пришлось заехать на платную. А значит сразу после пар — домой, там и пообедает, если задержится на территории университета, то чек станет слишком непомерным. На широкой лестнице, ведущей к кампусу, он не замечает, как едва не сносит плечом какого-то мужчину в поношенной коричневой куртке, и испуганно кланяется, принося извинения.       — Прошу, простите, аджосси. Я нечаянно. Простит...       Хенджин поднимает глаза и... Время для него замирает. Нет, никогда он не забудет прищур этих холодных глаз, линию крупного носа, надменную посадку головы. Чон Уен собственной персоной — а никакой не аджосси стоит перед ним. Да, время в тюрьме его изрядно потрепало, но Хван узнает это ненавистное лицо из миллиона других. За эти годы они оба изменились, конечно, но очевидно не забыли друг друга, раз судьба их сталкивает и снова — в преддверии рождества.       — Хенджин...       Голос Уена тоже изменился, стал сиплым, глухим, тихим. Хенджин так и стоит, замерев, словно олень в свете фар. Мимо снуют студенты, слышны голоса, смех... Вокруг, видимо, продолжается жизнь, но для них время остановилось.       — Т-ты...       — Можем поговорить в сторонке?       Глаза. У Уена кардинально изменился взгляд — вместо насмешливой уверенности, полной страстного огня той ночью, теперь — пепел и зола. Тусклые, как у дохлой рыбы, узкие глазки, полные страха и вины. Дрожь отступает. Хенджина вдруг захлестывает волна ненависти, такой силы, что он с трудом размыкает челюсть, чтобы бросить:       — Ну, пойдем.

Три года назад

***

      — Хенджин-щи, давай попробуем вместе понять, почему именно Уен так тебя так триггерит? Именно о нем ты даже слышать не хочешь.       — Да, — шепчет пациент и снова заметно бледнеет при упоминании одного лишь имени своего насильника.       — Но, судя по материалам дела, он был менее жесток, чем те двое?       — Н-наверное, — Хенджин неопределенно мотает поникшей головой.       Он уже несколько лет в терапии, теперь вот началась работа с психологом. Госпожа Ким с ее добрым проницательным взглядом сидит в кресле напротив. В кабинете идеальная температура — достаточно воздуха, и при этом комфортно и тепло. Женщина открывает блокнот.       — Давай же, Хенджин-щи, ты — сильный, ты сможешь. Возможно, именно здесь кроется важный ответ. Попробуем разобраться вместе: почему Уен?       — Он был, — голос пациента дрожит, — Самым... Мерзким...       — В чем именно это выражалось? — участливо интересуется доктор.       — Он... Он... Я не могу.       Хенджин срывается с кушетки и выходит прочь из кабинета. Он спешит в сторону мужского туалета, утирая по пути злые и беспомощные слезы с бледного лица. С пересохших губ его слетает одно слово, точно заклятие:       — Ненавижу... Ненавижу... Ненавижу...       Позже они возобновляют сеанс. Хенджин полулежит на удобной кушетке и глядит в окно. Там — серый полдень, наполненный привычным для Сеула смогом. Скоро за Хенджином заедет отец — его клиника как раз здесь неподалеку. И, честное слово, Хенджин предпочел, чтобы сейчас у него ковырялись во рту, нежели в душе.       — Так почему же Чон Уен оказался самым мерзким из тех преступников, Хенджин-щи? Он не бил тебя, не пользовался посторонними предметами. Дело в том, что именно он обманул твое доверие и заманил в ловушку?       — Нет, думаю, дело не в этом или не только в этом, — Хенджин прямо смотрит психологу в глаза, — Он изображал любовь... Он пытался забрать то, что изначально принадлежало другому.

Несколько дней назад

***

Хенджин с госпожой Ким потом еще много раз обсуждали эту опасную тему. И сам он неоднократно думал: и правда, почему Уен? Почему в моменты слабости и в приступах ярости именно ему он желал самой изощренной смерти?       Вместо этого умер Чонвон, почти сразу как попал на зону. А Чон Уен — вот жив-здоровехонек, даже уже вышел, сидит перед ним за столиком уличной кафешки и нервно мешает черный, как и его душа, кофе.       — Я надеялся встретить тебя и поговорить, но даже не представлял, что и правда вот так сразу встречу. Я не вернусь в Ильсан, родители давно прокляли меня. Поеду в сторону Пусана, там есть приятель, живет в маленьком городке. Постараюсь никогда не попадаться тебе на глаза больше.       Его тихий голос раздражает не так сильно, как понурые плечи и вороватый взгляд. Голос стал чужим, незнакомым. Хенджин в ответ молчит, не в силах вымолвить ни слова.       — Не могу представить, каково тебе сейчас видеть меня, будто ничего такого не случилось, — Уен горько усмехается, — Сижу тут среди нормальных людей, кофе пью. Но ты не представляешь, как меня справедливо наказала жизнь.       Уен поднимает взгляд и долго глядит на безжизненное лицо напротив, не рискуя, впрочем, смотреть в глаза.       — Там, на зоне таких ублюдков, как мы, очень не любят. Чонвон не выдержал сразу. А я специально терпел, я хотел всё это пережить, чтобы мне было хуже, чем тебе в ту ночь, — на этих его словах лицо Хенджина невольно искажает гримаса боли, — Но мне не было. Я заслужил всё, что было. Каждый пинок, каждый плевок, каждый порез — да всё, всё заслужил.       Уен громко высмаркивается. Когда-то рослый здоровый подросток, спортсмен, теперь он кажется щупленьким, плюгавеньким мужчиной. На макушке редеют совсем недавно еще пышные волосы.       — Вижу, как ты изменился, Хенджин. Я надеялся, что мы не сломали тебя, но вижу, что сломали, — и ненавистный человек смотрит ему прямо в глаза, — И от этого еще хуже. Я ведь...       Уен прикрывает рукой веки и уже откровенно плачет, без всхлипов и надрыва, лишь по его впалым, землистого цвета щекам текут и текут слезы.       — Я ведь больной ублюдок так сильно любил тебя! И ревновал. И сходил с ума. Хотя на самом деле не умел любить ни тебя, ни себя, ни кого бы то ни было. Там, в тюрьме наш доктор по мозгам мне их вправил, и я понял, что виной тому было то, что мать меня била, а отец и ее, и меня. Что он насиловал старшую сестру, которая ему не родная дочь... Мать знала, но молчала. И била ее тоже. Я вырос в дерьме, Хенджин, хотя внешне всё казалось благополучным...       Хенджину становится тяжело дышать, он делает глоток воды из стакана, который всё это время стоял перед ним. Его тонкие пальцы дрожат так сильно, что вода немного расплескивается по матовой деревянной столешнице.       — Конечно, сейчас можно легко всё списать на это: мол, тяжелое детство, насилие, трудный подросток, гормоны, но мне нет оправдания, я знаю, — Уен мозолистой ладонью утирает слезы и снова глядит на собеседника, и его тусклые глаза озаряются искренним восхищением, — Я с ума по тебе сходил, днем и ночью мечтал о тебе, а ты видел только Ли Минхо... Я не прошу простить меня, Хенджини, я прошу тебя стать счастливым. Пожалуйста. Только так я смогу умереть спокойным.       Хенджин слепо промаргивается, с его глаз тоже слетают две крупные слезинки.       — Это сложно... Сложнее, чем ты думаешь, — он с трудом размыкает челюсти, впервые за весь этот тяжелый разговор.       — Я знаю, — Уен печально улыбается, — Но прошу тебя, попробуй. Потому что если я навсегда растоптал то редкое, прекрасное, что так ярко светилось в тебе, то меня даже казнить мало. И всего, что со мной потом случилось — ничтожно мало. Во всех следующих жизнях я должен проходить через ад.       — Перестань, — шепчет вдруг Хенджин, — У каждого из нас свой ад, но у нас есть возможность хотя бы идти в сторону рая... Мне пора.       Он поднимается, неловко кивает бывшему заклятому врагу и уходит прочь.

Сочельник

***

      Сердце Минхо не выдерживает этой беспросветной тоски. Он, как слепой, которому на мгновение дали увидеть мир во всех его ярких красках, а потом опять обрекли на вечную тьму. Однако, ожившая душа буйно требует света, цвета, радости!..       И в этот день он уходит из офиса пораньше, едет в сторону Чун-гу и выходит на станции Мёндон. Там он сворачивает с шумного, праздничного проспекта на более тихие атмосферные улицы, также украшенные рождественскими огнями, находит тот самый перекресток и сворачивает на узкую улочку с затейливыми кафе и уютными магазинчиками. Виднеется знакомая угловая витрина — узкая, но высокая, за которой поблескивают в коробках прелестные елочные игрушки, громоздятся винтажные вазы и сервизы, словно созданные для чаепития у Шляпника.       Колокольчик оповещает о его визите, и Минхо входит в теплое, разделенное высокими стеллажами, но недостаточно освещенное помещение. Напротив за прилавком стоит госпожа Хван, с тревогой глядя на сына, который сидит на полу, прямо перед Ли, и собирает осколки. Словно в замедленной съемке он поднимает растрепанную голову и встречается испуганными глазами с огненным взглядом старшего.       — Х-хён?..       — Привет, Джинни, здравствуйте, госпожа Хван, — тот делает традиционный поклон, но не сводит глаз с младшего.       — Здравствуй, Минхо-щи, — в голосе женщины тепло, — Ты всё-таки пришел...       — Да, — кивает он и присаживается рядом с донсеном, — Давай помогу, Джинни.       И они вместе убирают осколки, а потом Минхо сам относит их в коридор, где находит корзину, в которой копится подобный мусор, и возвращается неумолимо, точно природная стихия. Хенджин дрожит, виновато прячет лицо, отводя глаза.       Госпожа Хван проходит к входной двери, вешает табличку "Перерыв" и запирает ее на ключ. Поворачивается к парням:       — Ну-ка, пройдемте в подсобку, поговорим.       Парни послушно следуют за ней, садятся на шаткие низенькие табуретки, пока женщина уверенно наливает им цветочный чай из розового термоса. Минхо ловит некое подобие дежавю. Он уже сидел здесь однажды, тогда разговор с тетушкой разбил ему сердце, напугав и лишив надежды, но сейчас он намерен сражаться за свои чувства до победного конца.       — Хубэ, я знаю, что жизнь вас снова свела в одной компании, и что Хенджин малодушно избегает тебя, — начинает неудобный разговор мать донсена, — Он не знает, как тактично сказать о своих чувствах, очевидно.       Минхо задумчиво делает глоток, внимательно наблюдая за младшим, который ссутулился так, что под упавшей челкой не видно лица, и идет в наступление:       — Тетушка, в нашу последнюю встречу Джинни был спокоен и счастлив, я видел это, мы договорились о встрече. Но потом слова одной эгоистичной идиотки смогли сломить весь его настрой.       — Хён, — Хенджин смотрит на него невозможными своими глазами, — Дело не только в ней. И Джису вовсе не идиотка, по факту она права. Я и правда проблемный, живу в своем маленьком персональном аду и со мной очень сложно, хён. Тебе вовсе не я нужен.       — А можно я сам решу, кто мне нужен? — Минхо глядит строго, но в его больших, выразительных глазах лишь нежность, — Джинни, солнце, я ведь сказал тебе, что счастлив только с тобой.       Он садится на корточки напротив донсена и берет в свои руки его дрожащие ладони:       — Здесь и сейчас, перед твоей мамой, я говорю тебе, что ты — мое единственное счастье, моя любовь. Я люблю тебя, Джинни, и хочу быть с тобой. Всю эту жизнь.       Госпожа Хван закрывает рот обеими руками и взволнованно смотрит на них, а Хенджин зачарованно глядит на старшего, приоткрыв губы, и глаза его наполняются слезами:       — Ты разрушаешь свою жизнь, хён. Я — сломанный, испорченный человек, к тому же я — парень, а ты можешь построить нормальную семью с любой самой красивой девушкой.       — А мне нужен только ты, такой, какой ты есть — Минхо смотрит с любовью, будто прямо в душу, — Самый нежный, мой трепетный, пугливый олененок, моя роза, мой Джинни...       Госпожа Хван громко всхлипывает и бросается к ним, обнимая обоих:       — Ох, детки мои! Наши бывшие соседи совсем этому не обрадуются, но как же я счастлива, что ты существуешь в нашей жизни, хубэ! Спасибо тебе!       — Это вам спасибо, тетушка, что родили этого чудесного человека, — Минхо прижимает к себе донсена, который уже рыдает навзрыд, — Тише, любовь моя. Я с тобой, всегда буду рядом.       Госпожа Хван с шумом сморкается и поднимается:       — Так, пойду открою магазин, а вы пока поговорите здесь спокойно. Джинни, потом можешь быть свободен. Я сама.       Она выходит из подсобного помещения, плотно прикрыв за собой дверь. Шаги стихают. Слышно только, как бьются два сердца, и сопит забитый нос младшего.       — Маленький мой, иди ко мне.       Минхо пересаживается в кресло и перетягивает к себе на колени донсена. Тот садится боком, прильнув к нему всем телом. И Минхо тихонько покачивается, точно баюкая, как делал всегда, когда Хенджину было больно, страшно или просто грустно.       Наконец, младший перестает всхлипывать и поднимает к нему свое узкое заплаканное личико. Ли не может удержаться и легонько треплет его за щеку:       — Уу, милашка мой.       Они с несколько минут молча пялятся друг на друга, а после Хенджин открывает свои пухлые губы и задает неожиданный, под дых, вопрос:       — Почему ты тогда не поцеловал меня?       Минхо теряется. Он не ожидал подобного, но вместе с растерянностью приходит головокружительная радость — донсен готов говорить с ним, обсудить, наконец, то, что произошло тогда. Значит он открыл ему свою душу. Главное — снова всё не испортить. И потому Ли максимально честно отвечает:       — Боялся тебя напугать. И в итоге сделал только хуже, — шепчет он, с пронзительной нежностью глядя в проницательные глаза напротив, которые влажно блестят в полусумраке, как в тот самый вечер.       — А хотел? — голос Хенджина дрожит.       — Очень. И сейчас хочу, — Минхо предельно честен, он видит, как распахиваются чудесные глаза донсена, — Можно?       Ли видит счастливую робкую улыбку и несмелый кивок и, не дожидаясь слов, целует. Просто припадает к теплым, мягким губам своими — трепетно, нежно, бережно. И медленно отстраняется. Не сводит взгляда от чуда напротив. Сердца их сейчас бьются в унисон и так громко, что обоим слышен этот безумный стук.       — Я люблю тебя, Джинни, больше всего на свете люблю. Одного тебя, солнце.       Хенджин снова прижимается к нему, прячет лицо где-то в сгибе крепкой шеи, и оттуда тихо произносит робкое:       — А я тебя, хён, всегда одного только тебя.       Они целуются снова — более чувственно, но всё еще невинно и трепетно. А после — долго шепчут слова признания.       ...Госпожа Хван беседует с покупательницей, упаковывая ей набор расписных чайных пар в традиционном стиле, когда из глубины магазинчика показываются два красивых смущенных парня, держащихся за руки. Они молча кланяются ей за спиной клиентки, чтобы не мешать, и уходят прочь, звякнув колокольчиком. Женщина счастливо улыбается и мысленно благодарит небеса.

***

      В "берлоге" Минхо просторно и чисто. Каждая вещь на своем месте, ничего лишнего. Он по-прежнему не любит чемоданы и некоторые его вещи хранятся в смешных узелках. Хенджин озирается кругом:       — Пустовато.       — Вот когда ты переедешь, всё изменится.       — Что?       — Не хочу давить и торопить тебя, — Минхо обнимает его сзади, нежно целует в шею, — Но однажды это обязательно случится, Джинни. Мы будем жить вместе, есть вместе, спать вместе...       — Хён, — шепчет Хенджин, тяжело дыша, и поворачивается к нему лицом, — Я боюсь, что ты пожалеешь потом, что я тебе надоем, но совесть не позволит бросить меня.       Минхо цыкает, улыбаясь:       — Какой же ты у меня пабо, Хенджини. Пойдем, я вкусно накормлю тебя.       На кухне у хёна гораздо уютнее: заметно, что тот проводит здесь гораздо больше времени. Встроенные шкафы и холодильник, много разной посуды, хорошая плита с просторной духовкой, есть посудомойка.       Хенджин сидит, подперев голову рукой и тихо улыбается, наблюдая за деловито снующим туда-сюда старшим. Ароматы булькающей еды будоражат рецепторы, и Хван понимает вдруг, что очень голоден. Эти дни после встречи с Уеном он ходил, как в прострации, не было аппетита и внимания, были лишь попытки осмыслить тот странный разговор.       После сытного и вкусного ужина Хенджин всё же решается рассказать об этой встрече и Минхо. И он делится со старшим всем: обвинениями Джису, своими переживаниями. Как и в детстве, с ним так легко и свободно говорить обо всем, что накопилось в сердце.       — И ты знаешь, хён... Я потом только понял, что всегда был влюблён в тебя. Просто тогда это была еще такая детская, платоническая влюбленность, но рано или поздно она всё равно бы переросла в настоящую. И я не уверен, что ты бы смог её принять, не случись со мной всего этого дерьма. Скорее всего, ты встречался бы с девушками и был бы счастлив.       — Эй, вообще-то это ты первый начал встречаться с Наын, — мягко укоряет его Минхо, — И да, тогда мы оба ни о чём таком не думали. Даже не представляли, что может быть иначе. И ты прав, рано или поздно наши чувства бы повзрослели, вместе с нами. И моя любовь к тебе тоже бы переросла в большое чувство, глупыш. Я ведь и тогда немного ревновал тебя к Наын, но не понимал всю суть этой ревности. Как вот вначале с Чаном.       — О, хён ревновал меня к Чану? — игриво улыбается Хенджин.       И ради этой его улыбки Минхо понимает, что готов звезду с неба достать.       — Ещё как! Спасибо Чану, ведь именно благодаря его чувствам, я осознал свои, — очень серьезно говорит Ли, глядя Хвану прямо в глаза, — Я ревновал тебя к нему, как когда-то и к Наын. И понял, что это не та ревность, когда у тебя просто украли внимание любимого младшего. Это настоящая ревность, когда ты не можешь отдать другому, как бы дорог он ни был, то, что так бесконечно бесценно тебе самому.       Он наклоняется ближе, его губы почти касаются губ Хенджина, когда Минхо тихо произносит:       — Ты моя жизнь, Джинни, мое сокровище. И мне всей жизни не хватит насладиться тобой до конца.       И в глазах Хенджина, наконец, загораются яркие звезды осознания. Искорки счастья. Он приоткрывает свои пухлые губы и шепчет в ответ:       — Поцелуй меня, хён...       — Все мои поцелуи - твои, малыш, — старший нежно покрывает своими губы напротив, нависая еще ближе...       — Хён, — хрипло шепчет Хенджин, — Я хочу большего, такой испорченный, но я так хочу большего с тобой, хён. Мне очень за это стыдно...       В горле Минхо что-то булькает, он замирает на несколько секунд, прижавшись к атласной коже ключиц младшего, потом резко поднимает голову:       — Ты никогда не должен стыдиться своих чувств, Джинни! Я-то был уверен, что мы придем к этому не скоро, был готов ждать хоть год, хоть два, да хоть всю жизнь, но я даже представить не мог, что ты...       — Такой испорченный, — глухо повторяет младший, перебивая и заметно сникая.       — Такой храбрый, — Минхо жадно целует его длинные, тонкие пальцы, — Я совсем забыл, что мой прекрасный Джинни соткан из любви и огня, из вспышек и звёзд, что ты живой, пламенный, ты и есть сама любовь, сама жизнь!.. Самый смелый мальчик, я так тебя люблю, солнце...       — Хён, — Хенджин облегченно улыбается, сквозь набежавшие слезы, — Я очень хочу, чтобы ты был везде во мне, чтобы только ты был памятью моего тела, чтобы все было только про тебя.       — Пойдём в спальню, — Ли решительно подхватывает Хвана под коленями, легко берет на руки и осторожно несёт в комнату, — Вот так.       Укладывает возбуждённого донсена на кровать и восхищенно любуется, склонившись:       — Если тебя что-то напугает, будет некомфортно или просто не по себе, сразу говори! Ни о чем не молчи, солнце. Мы всё будем делать так, как лучше для тебя. Твоё счастье — моё счастье, родной.       — Любимый, ничего не бойся, я вовсе не хрустальный и хочу только одного, чтобы ты стёр собой все мои плохие воспоминания, чтобы везде был один ты, хён, как будто это всегда был только ты.       Зрачки Минхо расширяются, словно под веществами, он исступленно припадает к точеной шее, покрывая ее страстными поцелуями, жадно и мокро вылизывает острую линию челюсти, круглый подбородок, припухшие губы... Снова поглощает их своими, проникает внутрь, раздвигая скользкие зубы.       Хенджин под ним судорожно дрожит, тяжело дышит и извивается всем телом, хнычет и жмется ближе:       — Да, хён, так, да, мой любимый... Хён...       Старшему буквально срывает крышу, но он всё равно помнит, кто под ним, он жаден и горяч, но одновременно осторожен и аккуратен. А еще — он любим и любит, как никогда прежде! Счастье ощущается физически. Его, оказывается, можно потрогать, раздеть, прикоснуться кожей к коже, покрыть поцелуями...       Минхо присасывается к крошечным торчащим коричневым соскам, оглаживает выступающие контуры вздымающихся ребер, держится за хрупкие тазовые косточки. Хенджин — нагой и неожиданно бесстрашный: он вовсе не пугается его жадных рук, дрожащих пальцев, мокрых губ!.. Напротив, он словно только и ждал, что однажды Минхо накроет его горячей лавиной своей неудержимой, неумелой, неопытной, но искренней и трепетной любви.       И ближе к полуночи они скрываются под неумолимой толщей этой лавы — вместе...       На заре Минхо просыпается в их постели. Хенджин лежит спиной к нему, накрывшись толстым одеялом, а Ли жарко и без ничего. Он сверлит взглядом любимый затылок и пытается угадать по дыханию: проснулся тот или нет?       — Джинни, ты спишь? — не выдерживает Минхо.       Вместо ответа Хенджин просто толстой гусеничкой прижимается к нему. Из складок одеяла видна только макушка. Ли крепко обнимает его и целует прямо в нее. Гусеничка поднимает к нему свое заспанное личико:       — О-о, я забыл предупредить Хани. Он убьет меня.       — Наверняка он списался с твоей матерью и всё решил. Не волнуйся. Иди ко мне.       Они снова долго, нежно, упоительно целуются. Хенджин сам выпрастывается из одеяла — теперь ему нестерпимо жарко. Он обвивает хёна длинными голыми ногами, и тот снова входит в ещё податливое тело. Минхо не спешит, он всё делает медленно, чувственно, с особой нежностью.       Они смотрят друг другу прямо в глаза, и каждый видит сияющие звезды и бесконечные небеса.       Хенджин надрывно ахает при каждом толчке, но не отводит счастливого взгляда.       — Хён, мне так хорошо, мне очень хорошо, хён...       — Ты себе не представляешь, как мне хорошо, ты такой сладкий, такой любимый, такой вкусный. Хочется тебя съесть, но мне всё еще страшно.       — Почему... Ах... Почему, х-хён? — выгибается Хёнджин.       — Боюсь напомнить тебе, напугать или сделать что-то не так...       — Не бойся, всё, что ты — это другое, тебя я ни с кем и никогда не спутаю!.. Бери меня, хён, я весь только твой, навсегда...       Минхо буквально плачет от счастья и продолжает толкаться.       Чувства, что его переполняют сейчас, невозможно описать. Таких не было ни в одной прочитанной книге, ни в одном просмотренном фильме. Эти ощущения беспощадны и абсолютны, и он понимает, что никогда в жизни не забудет эту их первую ночь и это их первое утро.       Он всегда будет благодарить небеса за этот сочельник, за самый лучший, бесценный подарок на рождество — за любовь, которую стоило ждать, искать, ради которой можно уязвимо и бесстрашно распахнуть все шлюзы и затворы в собственном напуганном сердце, чтобы жаждать друг друга, тосковать друг по другу непрерывно, тосковать, чтобы и дальше продолжать любить!..       И это всегда были только они двое, только они — и никаких чужих других людей и никаких других воспоминаний у них не было, нет и быть не может. Никогда.

The end.