Ти Цзэн и Хиро Хао: грех под красными фонарями

Лестница в доме Ти Цзэн была старая, из сандалового дерева, привезённого ещё дедом с материка. Каждая ступень скрипела по-своему, будто жаловалась на судьбу, что по ней идут не в церковь, а в грех. Хиро Хао поднимался медленно. Вода стекала с его волос на плечи, на грудь, оставляя тёмные дорожки, похожие на следы чернил по рисовой бумаге. Он не вытирался. Ему было всё равно. В голове стояла одна мысль, тяжёлая и ясная, как удар меча: «Если я сейчас остановлюсь, я никогда больше не переступлю этот порог». На площадке второго этажа горела одна-единственная масляная лампа. Ти стояла в дверях своей горницы, прислонившись плечом к косяку. Белая рубашка намокла от дождя и стала почти прозрачной; под ней ничего не было. Она знала это. И не пряталась. Хиро остановился в трёх шагах. Между ними было расстояние, которое в детстве они преодолевали за секунду, чтобы вцепиться друг другу в волосы. Теперь оно казалось пропастью. Ти первой нарушила тишину. - Ты промочил мне весь пол, - сказала она, и голос дрогнул только на последнем слове. Хиро шагнул. Ещё шаг. И третий. Он остановился так близко, что она почувствовала жар его тела сквозь холод мокрой одежды. - Прости, - сказал он тихо. - Я больше не умею стучаться. Ти подняла руку и положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем. Пальцы дрожали. Она почувствовала, как сильно оно бьётся. Быстрее, чем её собственное. - Ты пришёл убить меня или поцеловать? - спросила она, глядя ему в глаза. Хиро не ответил словами. Он просто взял её лицо в ладони, большие, твёрдые, с мозолями от рукояти меча, и поцеловл так, будто это был не первый поцелуй, а последний на земле. Ти ответила мгновенно. Она вцепилась в его волосы, прижалась всем телом, и они оба пошатнулись, ударились о стену. Лампа качнулась, тени заплясали по стенам, как демоны на старинных свитках. Рубашка Ти расстегнулась сама собой, пуговицы разлетелись по полу, будто пули. Хиро провёл губами по её шее, по ключице, ниже, оставляя влажные следы. Она выгнулась, вцепилась ногтями ему в спину, и он зашипел от боли, но не отстранился, наоборот, прижал сильнее. Они не дошли до кровати. Упали прямо на пол, на толстый шерстяной ковёр, который мать Ти привезла когда-то из Кашмира. Дождь стучал в ставни, как сотни маленьких барабанов. Хиро был сверху. Он не спрашивал разрешения. Он брал. Грубо, жадно, как человек, который девять лет сдерживался и больше не может. Ти не сопротивлялась. Она кусала его за плечо, чтобы не кричать. Царапала спину. Выгибалась навстречу каждому движению. Её ноги обхватили его талию так сильно, что завтра будут синяки. Когда всё закончилось, они лежали, тяжело дыша, прижатые друг к другу, мокрые, в крови и поту, как после боя. Лампа догорела, оставив только слабый лунный свет из окна. Ти первой пошевелилась. Она провела пальцем по его губам, по щеке, по шраму на виске. - Теперь ты точно мой, - прошептала она. Хиро поймал её руку, поцеловал ладонь. - Я был твоим ещё тогда, когда ты била меня по голове деревянным мечом и кричала, что я «дурак из Лунной Долины». Ти засмеялась тихо, почти беззвучно. Потом прижалась лбом к его плечу. - Останься до утра, - сказала она. - И до следующего. И до конца всех утр. Он не ответил. Просто обнял её крепче, так, что стало трудно дышать. И в этой тишине, под стук дождя, они оба поняли: пути назад больше нет. За окном, на мокрой мостовой, остался след босых ног. Он высохнет к утру. А внутри дома только что родилось то, что не умрёт, даже если остров утонет, а чайные плантации сгорят дотла.