Мизантроп, хомяк и принцесса

Шэнь Цинцю очень нравилось жить отшельником на горе Цинцзин. Ему импонировали тишина и спокойствие давно и страстно вожделенного одиночества, и он наслаждался возможностью самому решать, чем заняться: тренироваться, музицировать, рисовать или читать всякие интересные книги хоть сутками напролёт, благо как бессмертный заклинатель он на самом деле не нуждался в еде и мог не спать хоть целый месяц. Как ни посмотри, жизнь его сложилась самым что ни на есть прекрасным образом, о лучшей доле нельзя было и мечтать. Наверное, именно поэтому он с первого же взгляда невзлюбил незваного гостя, нарушившего его покой и ставшего источником грядущих неприятностей. В тот день ничто не предвещало беды: Шэнь Цинцю закончил свежую партию талисманов для отпугивания дикого зверья и развешивал их по периметру своих владений, когда наткнулся на группу крестьян с дрекольем и вилами. Крестьян, которым было совершенно нечего делать на его горе. Завидев легендарного бессмертного отшельника, те закономерно оробели и принялись, кланяясь, блеять что-то невнятно-извиняющееся, но под недовольным взглядом Шэнь Цинцю очень быстро стушевались окончательно и замолкли. А стоило ему изобразить жест, словно он пытается отогнать назойливое насекомое, как их в ту же секунду и след простыл, и безмятежность вершины Цинцзин перестала нарушаться столь вульгарным образом. Вот только — несмотря на мнимую идиллию — Шэнь Цинцю не остался на поляне один: духовная энергия позволяла ему чувствовать живых существ, с какой бы искусностью те ни прятались. — Тебе нужно особое приглашение на выход? — Ахах, братан, расслабься, — протарахтели кусты. — Со мной не обязательно изображать суровость. Я всё понимаю! И, должен тебе сказать, ты умеешь произвести впечатление на неокрепшие умы, вау, очень эффектно, — с этими словами на поляну вывалился… хомяк? Размером с тигра?! Как уже было сказало, Шэнь Цинцю он сразу же категорически не понравился, особенно его бесстыжая улыбающаяся морда. — На этой горе чужаки не приветствуются. — Я в курсе! И вот поэтому во всей Поднебесной для меня нет лучшего места, чтобы спрятаться. От подобной наглости Шэнь Цинцю даже на секунду потерял дар речи, но быстро оправился и перешёл к решительным действиям: обнажил меч и наставил прямо на наглеца, категорически не желавшего понимать намёки. — Шёл бы ты отсюда подобру-поздорову, пока я добрый. Тот лишь закатил глаза, бестрепетно взялся двумя пальцами за лезвие и демонстративно отодвинул его в сторону. — Ты на самом деле всегда добрый: где-то очень-очень глубоко в душе — я точно знаю. Кто бы что ни говорил, и как бы тебя ни боялись всякие идиоты. — О, в самом деле? Получив в ответ лишь неопределённое пожатие плечами, Шэнь Цинцю тут же рассвирепел: как смело это убогое ничтожество пытаться им манипулировать, да ещё так топорно?! Он придвинул лезвие вплотную к шее хомяка: — Готов поставить на это свою жизнь? Тот задрожал всем телом и зажмурился, но с места не двинулся. — А что мне остаётся? Меня с собаками загоняли по всей провинции: наместник желает преподнести императору диковинный подарок и тем самым заслужить его расположение, — протараторил хомяк, захлёбываясь словами. — Однако изящество и приятный вид при дворе ценятся куда выше способности говорить. Я бы умер в бойцовской яме к концу сезона. До оставленного позади мира смертных Шэнь Цинцю никогда не было дела — принципиально, — так что он не мог точно определить, было сказанное правдой или неуклюжей попыткой вызвать сочувствие. Вообще, с ним никто и никогда не стремился давить на жалость: чаще всего люди взывали к его несуществующей совести, а шицзунь в своё время умело эксплуатировал гордость, но никому даже в голову не приходило умолять о помощи. Ему оставалось только благодарить за это небеса и удивляться, до чего эффективно на нём работала подобная тактика, несмотря на её топорность. Казалось бы, что за дело возвышенному бессмертному до тягот какого-то животного? Они ничуть не должны были его заботить, и всё же мысль, что с разумным существом, насколько бы оно ни раздражало, станут обращаться как с вещью, диковинкой для развлечения сильных мира сего, а потом выбросят, точно мусор, вызывала у него отчётливый дискомфорт, который невозможно было игнорировать. Шэнь Цинцю со вздохом убрал меч. — И откуда ты, интересно, так хорошо осведомлён о придворных порядках? — проворчал он. Хомяк тут же перестал трястись, словно точно знал, что выиграл в их противостоянии, и уставился нарочито невинными золотыми глазами. С его размерами подобные ужимки смотрелись крайне несуразно, почти жутко. Такому и вправду светила только бойцовская яма. — Я просто знаю всякое, если это достаточно важно. Как ни странно, его слова имели смысл: духовные звери могли обладать самыми удивительными — а зачастую и попросту нелепыми — способностями, но те всегда оказывались так или иначе полезными для выживания своих обладателей. Некоторые из них на первый взгляд могли показаться не особенно впечатляющими, однако Шэнь Цинцю скорее предпочёл бы иметь дело с тем, кто способен убить силой мысли, чем с тем, для кого ничто не является секретом. — Ты мне не нравишься, — он решил внести ясность с самого начала, на что хомяк имел наглость фыркнуть, как будто услышал какую-то глупую банальность. — Тоже мне новость! — он экспрессивно всплеснул лапами. — Я никому не нравлюсь. Вообще никому! — слова хомяка вдруг заставили Шэнь Цинцю невольно ощутить с ним некоторую общность: его самого тоже никто не любил. Даже если отдельные люди и умудрялись какое-то время изображать симпатию, это никогда не длилось долго и всегда заканчивалось для него плохо. Не просто так он решил жить на горе в полном одиночестве и изоляции. — Но ты хотя бы достаточно умён, чтобы понимать: от меня может быть польза. Какой бы грубой ни была подобная лесть, она всё равно сработала, немного смягчив сердце Шэнь Цинцю, так что следующие его слова прозвучали довольно нейтрально, без привычной злости на весь мир: — Можешь остаться, так и быть, но чтобы я тебя лишний раз не видел. Он искренне верил, что на этом вопрос был исчерпан, и очень удивился, когда уже на следующее утро к его бамбуковой хижине подошёл целый отряд хорошо вооружённых стражников с приглашением на аудиенцию от самого наместника. Хомяка было велено взять с собой. С неимоверным трудом преодолев соблазн просто-напросто вышвырнуть посланцев с горы и проигнорировать урвавшего чуток власти и потому возомнившего о себе невесть что наглого смертного, Шэнь Цинцю отправился в путь, намереваясь разобраться лично. Он слишком хорошо знал тот тип людей, представителем которого, очевидно, являлся наместник, и легко мог сказать наперёд, что в покое его не оставят: за первым отрядом с вежливым приглашением последует второй — с приказом, а затем и целая армия, готовая обеспечить явку «гостя» любыми средствами. Не убивать же, в самом деле, кучу народа только из-за того, что они вынуждены исполнять приказы идиота с завышенным самомнением. Хомяка Шэнь Цинцю взял с собой исключительно из мелочного желания помахать у наместника под носом тем, чего тот хочет, но никогда не получит. Столица провинции встретила их такими шумом и суетой, каких ему прежде видеть не доводилось. Заметив его вопросительный взгляд, один из стражников охотно пояснил: — В этом году наш фестиваль лодок-драконов посетит император — такая честь! — никто, понятное дело, не хочет ударить в грязь лицом. «Понятное дело, что не хочет, — подумал Шэнь Цинцю не без доли злорадства. — А придётся!» Дворец наместника поражал как своими размерами, так и безвкусностью чрезмерно роскошной отделки. Их уже ждали и сопроводили с таким количеством самого помпезного, витиеватого и утомительного церемониала, что стало бы тошно любому нормальному человеку. К счастью, возвышенный бессмертный и духовный зверь могли игнорировать усталость; к несчастью, раздражение своё Шэнь Цинцю контролировать нужным не считал и под конец речи наместника, полной завуалированных намёков и угроз — вплоть до того, что у него отнимут гору! — уже готов был выйти из себя и начать крушить. И он бы обязательно начал, но хомяк ткнул его в бок лапой и прошелестел так тихо, что сказанное мог уловить только улучшенный слух заклинателя: — Он же специально пытается тебя разозлить, уж не знаю зачем. Хочешь доставить ему удовольствие, пойдя у него на поводу? Этого Шэнь Цинцю не хотел категорически: больше всего на свете он ненавидел, когда им пытались манипулировать. Такая наглость бесила его неимоверно, и чтобы не поддаться на провокацию, ему пришлось даже уйти в поверхностную медитацию, благодаря чему дальше речь наместника струилась словно бы мимо него, тем самым изрядно теряя в остроте и значимости. —…Теперь вы понимаете затруднительность моего положения? — наместник, наконец-то, замолчал и посмотрел выжидательно. Честно говоря, Шэнь Цинцю плевать хотел на его затруднения. И как бы сильно он ни любил свою гору, принципами дорожил не меньше, так что предложение откупиться хомяком (и по сути бросить того на растерзание) в качестве варианта даже не рассматривалось. — Я не могу отдать вам своего духовного зверя, как вы не смогли бы отдать мне вашу руку, — сказал Шэнь Цинцю любезным тоном, который, впрочем, ничуть не маскировал явно подразумеваемую угрозу. — Что за душераздирающее недоразумение! Уважаемый бессмертный мастер, будьте уверены, никто даже не подумал бы просить вас о чём-то подобном, если бы только знал, как всё обстоит на самом деле, — наместник едва заметно побледнел, но в лице ничуть не изменился, будто заранее ожидал получить угрозы вместо согласия. Прав был хомяк: ублюдок явно что-то затевал. — Но разве святые отшельники вроде вас испокон веков не славились своими добродетелями, и в первую очередь бескорыстием, готовностью самоотверженно помогать любому страждущему? Так дозволено ли будет этому недостойному слуге молить о снисхождении ради блага Его Императорского Величества и нижайше просить о помощи, несмотря на это досадное недоразумение? Внешне Шэнь Цинцю остался невозмутим, но мысленно скрипнул зубами: наместник знал, что делал, когда приплёл императора. Отказаться от такой просьбы, даже не выслушав подробности, было бы оскорблением уже не просто одного зарвавшегося чинуши, а самих Небес — через их сына. Очередная манипуляция. Его бы это всё равно не остановило, но он невольно заинтересовался, чего же именно от него так отчаянно пытались добиться. — Я слушаю. — Не так давно Его Императорское Величество заключил союзный договор со скрытым царством фей Сяньшу, и в качестве залога этой сделки императору была обещана в жёны сама ивовая принцесса, несравненная дева Лю, известная как первая красавица трёх миров. Однако случилась трагедия: после пересечения свадебным караваном границы нашей провинции он был атакован страшным чудовищем, которое похитило невесту. Теперь всё стало ясно. Несчастный хомяк был для наместника всего лишь жалкой попыткой хоть немного смягчить последствия его непростительной некомпетентности. Больше того, что-то подсказывало Шэнь Цинцю: о похищении девы Лю во дворец так до сих пор и не сообщили. — Если бы досточтимый бессмертный мастер был столь любезен, чтобы оказать Поднебесной услугу и спасти прекрасную деву из плена, признательность этого скромного человека не знала бы границ. Шэнь Цинцю мог бы отказаться и даже потом выиграть неизбежную в таком случае войну со всей империей, но сходить за принцессой фей было бы намного быстрее. А если после этого наместник от него не отстанет, право Шэнь Цинцю с ним разобраться не сможет оспорить даже сам император. В общем, беспроигрышный вариант. Да и бедная девушка не заслужила томиться в заточении из-за чьих-то политических амбиций. — Ладно. Выслушав всё, что наместник только знал о похитителе девиц (то есть прискорбно мало), Шэнь Цинцю поспешил откланяться и покинуть дворец. Он уже встал одной ногой на меч, когда его догнал запыхавшийся хомяк. — Подожди, я иду с тобой! — С чего вдруг? — Тебе ведь придётся сразиться с этим чудовищем из-за меня. В конце концов наместник всё равно обратился бы к нему за помощью, но Шэнь Цинцю не стал развеивать наивные заблуждения хомяка. — Кроме того, я могу помочь! — продолжил уговаривать тот. — Я знаю о чудовищах больше, чем кто-либо другой во всём мире. — Хм… — Не бросай меня здесь одного, пожалуйста! Наместник только и ждёт, когда ты исчезнешь из поля зрения, чтобы отправить за мной своих людей. — Тогда держись крепче, — Шэнь Цинцю схватил его за шкирку и посадил на меч позади себя. Первый шичень хомяк вопил от страха, второй — молил хоть немного сбавить скорость. В начале следующего Шэнь Цинцю не выдержал и налепил на него заглушающий талисман, благодаря чему до самого вечера наслаждался блаженным покоем, лишь время от времени проверяя, не свалился ли паникёр с меча, потеряв сознание. Однако духовный зверь оказался именно таким крепким, как ожидалось от подобного существа, и за рукоять Сюя держался воистину мёртвой хваткой. Это сыграло с ними злую шутку, когда вечером Шэнь Цинцю пришлось помогать хомяку разжимать пальцы. Он не собирался просить прощения — чужая дурость не его вина, — но не мог не спросить: — Почему ты не использовал духовную энергию? Немного помявшись, повздыхав и позакатывав глаза, тот всё же признался: — На самом деле я не очень сильный. Вообще не талантливый. И всю жизнь занимался тем, что пытался не умереть — вместо изучения всяких там полезных навыков и трюков с духовной энергией. Право слово, какое жалкое существо. До того убогое, что в Шэнь Цинцю помимо воли зародилось что-то, подозрительно похожее на сочувствие. Подбадривать он не умел, так как во всякую успокоительную чушь не верил принципиально, но мог взять пример со своего шицзуня и попытаться хомяка замотивировать на исправление ситуации; заодно и ныть станет некогда. — А ещё не очень умный, не особенно сообразительный и знаешь до прискорбия мало. Ну и что? Ты духовный зверь, следовательно, заведомо не можешь быть слабым. Многое из того, что заклинатели долго и упорно изучают, тебе доступно на интуитивном уровне. — В самом деле? Шэнь Цинцю кивнул. — А что, например? Рассказать и показать основы не заняло бы много времени, и это было выгодно ему самому: из обузы хомяк мог превратиться в кого-то полезного. Хоть чуточку. Или даже стать весьма ценным помощником, ведь, как выяснилось, схватывал он на лету, из-за чего и сам Шэнь Цинцю увлёкся до такой степени, что закончили они только под утро, даже на медитацию времени почти не осталось. — Шан Цинхуа, — вдруг сказал хомяк, когда с рассветом вновь забрался на заднюю часть Сюя. — Хм? — Это моё имя. А рот его, как выяснилось, не закрывался независимо от того, боялся он за свою жизнь или нет: вместо прежних криков оттуда теперь лилась нескончаемая болтовня обо всём на свете. Удивительно, но она была не полностью бессмысленной, а местами даже интересной, по крайней мере, когда речь зашла о сезонных привычках лапчатых зайцеравлей, так что время в дороге пролетело незаметно. Добравшись до ущелья, где произошло нападение, и тщательно его осмотрев, они сделали однозначный вывод: здесь порезвился ледяной дракон, и довольно сильный — температура на площади в несколько десятков квадратных ли до сих пор не пришла в норму. И это восемь дней спустя. — Насколько же холодным должно быть его дыхание! — выпалил Шан Цинхуа с совершенно неуместным восторгом, как будто не понимал, на кого именно оно вскоре будет нацелено. — Он наверняка разменял уже третью сотню, не меньше. — Битва могла затянуться, — хмуро предположил Шэнь Цинцю. Со слов наместника впечатление складывалось прямо противоположное, но лучше бы он ошибался. Феи Сяньшу были нежными, теплолюбивыми созданиями, и десять дней в холодном аду, которым было гнездо матёрого трёхсотлетнего ледяного дракона, мог пережить отнюдь не каждый представитель их народа. Как и почти везде, здесь всё зависело от духовной силы, вот только ивовая принцесса, несмотря на принадлежность к правящей семье, славилась внешностью, а не могуществом. Им стоило поспешить. — Можешь отследить его ци? Из всех навыков духовным зверям особенно хорошо давалось отслеживание (в силу их природы и способности к наиболее тонким взаимодействиям), так что Шэнь Цинцю научил его этому в первую очередь и теперь пожинал плоды своей предусмотрительности. Чем больше сил на драку останется у него самого, тем лучше. — Да! — Шан Цинхуа аж затряс головой от воодушевления и указал лапой в сторону видневшегося на горизонте хребта Шуандун. — Туда! Чего и следовало ожидать: во всей провинции только эта горная цепь — благодаря своим размерам и суровости климата — могла стать пристанищем для целого ледяного дракона так, чтобы никто не заметил. А может, именно он изначально и стал причиной царивших там холодных температур и многочисленных снегопадов. След привёл их не к простому гнезду — между пятью скалами, удобно скрывавшими его со всех сторон, возвышался целый замок изо льда. Обычные ледяные драконы не строили замки — это делали только королевские северные демодраконы, чьё дыхание могло заморозить что угодно, даже ци или огонь их южных сородичей, причём всего за несколько секунд; а по уровню интеллекта они могли соревноваться с лучшими из людей. В мире таких насчитывалось всего три штуки, и сильнее их были только легендарные непобедимые небесные драконы. — Нам пиздец, братан, мы в такой жопе… — очевидно, Шан Цинхуа тоже всё понял. — Не обязательно. — Ты серьёзно?.. Хотя о чём это я, конечно, ты серьёзно, — он схватил себя за уши и потянул с такой силой, что у него выпучились глаза. — Ладно, как мы это сделаем? — Никаких возражений? — Ещё не родился тот, кто сможет тебя переспорить, — невесело фыркнул Шан Цинхуа. — Лучше бы твоему плану быть гениальным. Будучи реалистом, Шэнь Цинцю знал, что королевского северного демодракона им никак не победить. К счастью, для спасения принцессы этого и не требовалось — вполне достаточно было его на время обездвижить и запереть. Тоже нелёгкая задача, но уже выполнимая, особенно когда за дело брался мастер печатей. Почти мастер, ладно, официального звания ему ещё не присвоили, но всё к тому шло! Поначалу Шэнь Цинцю отнёсся к желанию Шан Цинхуа помочь с начертанием талисманов скептически: лапы хомяков не предназначены для каллиграфии; однако дав ему возможность попробовать (в ход снова пошли мольбы), вынужден был признать собственную неправоту. — По конденсатору в каждой опорной точке, — с этими словами Шэнь Цинцю, склонившийся над нацарапанной в снегу общей схемой ловушки, указал их все по очереди. Затем ткнул ещё в две: — резонаторы — здесь и здесь. — Я знаю, братан, я запомнил всё ещё на четвёртом прогоне, а это уже десятый, — взмолился Шан Цинхуа, но тщетно: — Тогда тебе не составит труда показать расположение силовых линий, не так ли? В порядке начертания, пожалуйста. Затем они повторили всё с самого начала. И ещё дважды. От безошибочности схемы зависело три жизни — в том числе его собственная, — и Шэнь Цинцю собирался убедиться, что в самый ответственный момент ни один из них ничего не перепутает и не забудет, даже если потом эта несчастная печать начнёт сниться им обоим в кошмарах. Общий же план был максимально простым: пока один отвлекал, второй устанавливал элементы схемы. Демодракон обязательно понял бы, что происходит, и попытался помешать второму, тогда уже тот начал бы отвлекать, а первый — продолжил установку. Повторять по кругу вплоть до готовности. Вот только им попался какой-то неправильный демодракон. Нет, сначала всё шло нормально, точно по плану: они нашли его в самом большом помещении первого этажа, явно выполнявшем функции тронного зала, как и ожидалось, Шэнь Цинцю тут же бросился вперёд, чтобы привлечь к себе внимание, а демодракон… проигнорировал это и просто уставился на Шан Цинхуа. Неловкий момент затянулся примерно на три секунды, а потом началась игра в кошки-мышки. Точнее, в хомяки-драконы. Вот только Шэнь Цинцю, лихорадочно метавшийся по периметру зала, совершенно невозбранно устанавливая талисманы и соединяя их вервием бессмертных, мог точно сказать, что это была именно игра, а не серьёзная охота, несмотря на мольбы и панические вопли Шан Цинхуа, перемежаемые совершенно неуместными комплиментами в адрес своего преследователя. Все ли духовные звери такие странные? Но не то чтобы Шэнь Цинцю хотел смотреть в зубы доброжелательному демодракону. — Почему ты называешь его «Ваше Величество»? — всё же поинтересовался он. Может, именно оказанные почести сделали того настолько снисходительным? — Потому что это королевский демодракон, очевидно же! Пожав плечами, Шэнь Цинцю восславил свою предусмотрительность, в результате которой у каждого из них было по полному комплекту всех необходимых для ловушки элементов, и, завершив, наконец, их установку, влил в то, что получилось, практически всю имевшуюся у него ци. Чем больше энергии было в печати, тем дольше та могла продержаться. — Готово! — крикнул он Шан Цинхуа, который тут же выскочил за контур и драматично распластался на полу, тяжело дыша. — Но ты всё равно последи за ним: на всякий случай, — и ушёл на поиски принцессы. Замок был поистине огромным (в нём насчитывалось больше четырёх десятков башен разного размера), так что Шэнь Цинцю изрядно набегался, прежде чем добрался до своей цели. Хотя он не особенно возражал: жалких остатков ци, плескавшихся в его духовных венах, для полноценного сопротивления холоду не хватало, и физическая активность помогла ему согреться. К огромному облегчению Шэнь Цинцю, принцесса нашлась живой и вроде бы даже здоровой. Она медитировала в центре комнаты, сидя прямо на полу: как и во всех других помещениях, здесь тоже не было человеческой мебели. Увидев её, он на секунду ошеломлённо замер: молва ничуть не приукрашивала, и знаменитая ивовая фея Сяньшу оказалась самым прелестным созданием, какое ему только доводилось видеть за всю свою жизнь. Ещё и родинка эта… — Принцесса? — позвал Шэнь Цинцю, быстро взяв себя в руки, и она открыла глаза: тёмно-серые, грозовые, неистовые; они явно отражали бурный нрав своей хозяйки, который ярко контрастировал с эфирной внешностью и только сильнее оную подчёркивал. — Кто ты? — голос её оказался под стать характеру: суровый и довольно низкий для женщины, с хрипотцой. А может, его таким сделала банальная простуда. — Шэнь Цинцю, заклинатель, — быстро представился Шэнь Цинцю. Принцесса явно собиралась продолжить разговор, но он не дал ей такой возможности: — И мне очень жаль, но у нас нет времени на этикет и вежливые расшаркивания. Она аж поперхнулась от возмущения. Это выглядело так очаровательно, что на секунду ему вдруг захотелось дразнить её не переставая, но Шэнь Цинцю быстро обуздал свой внезапный — и крайне неуместный — порыв. На споры у них времени тоже не было, поэтому, самым непочтительным образом ухватив принцессу за руку — изящную, с тонкими пальцами, но удивительно твёрдую и сильную (у него аж кости хрустнули, когда она сжала его ладонь в ответ), — он стремительно потащил её на выход. — Ну же, принцесса, давай поскорее выберемся отсюда, а всё остальное потом. — Шэнь Цинцю, ты!.. — злобно пропыхтела она позади него, но руку вырвать не попыталась. То ли ей сложно было поддерживать заданную им скорость, то ли не всех отпрысков королевских семей учили изящной словесности. А может, он просто слишком сильно её смутил. Ухмыльнувшись этой мысли, Шэнь Цинцю порадовался, что принцесса не могла видеть его довольное лицо. До тронного зала они добрались в рекордные сроки. Стремительно окинув помещение взглядом, Шэнь Цинцю нашёл глазами Шан Цинхуа: не съеденного, не замороженного — вместо этого нашёптывавшего всякие слащавые глупости (будь прокляты улучшенные совершенствованием чувства, он не хотел знать ничего из этого!) прямо в гигантское демодраконье ухо; терзавшее его беспокойство чуть поутихло. Контуры печати сияли по-прежнему ярко, свидетельствуя о её стабильности и высокой энергонасыщенности. Она работала идеально и продержалась бы ещё по крайней мере дней десять. — Что за… Почему ты не убил демодракона?! — возмутилась принцесса, стоило ей только рассмотреть представшую перед ними неестественную идиллическую картину. Даже если Шэнь Цинцю в некоторой степени разделял её негодование, он ни за что на свете не признался бы ни в этом, ни в собственной несостоятельности. Ему ничего не оставалось, кроме как изобразить наивность: — Зачем? — Чтобы проявить свою воинскую доблесть, уничтожив чудовище! Ожидаемо, конечно, но всё равно обидно. — Чем плохи смекалка и знания, которые потребовались для его заточения? — однако попытка Шэнь Цинцю воззвать к разуму бесславно пасовала перед лицом дремучих убеждений самонадеянной и крайне эгоцентричной молодой госпожи: — Ты… ты не можешь заслужить руку и сердце принцессы фей хитростью — это неподобающе! Шэнь Цинцю уже не раз доводилось сталкиваться с людьми подобного типа, и они неизменно вызывали в нём жгучую ярость. — Уж простите моё неуважение к традициям Сяньшу, Ваше Высочество, — отчеканил он предельно холодным тоном, изо всех сил пытаясь не сорваться, — да только мне нет до них никакого дела, ведь девичьи руки, сердца и прочий ливер меня совершенно не интересуют. — Тогда зачем ты здесь? — принцесса искренне растерялась, своей наивностью делая только хуже. — Чтобы спасти одну глупую фею от замерзания насмерть. Не по доброте душевной, не подумай, а ради империи и союза, которого ей в противном случае не видать. — Но как же… — она нахмурилась, и Шэнь Цинцю не выдержал: — Да мне плевать. На тебя в целом и твоё мнение в частности, на ваш договор с императором и его самого. Меня волнует только одно: чтобы меня оставили в покое на моей горе. Точка. Если тебе что-то не нравится, иди и скажи это императору лично. Ему, может, тоже много чего в этой жизни не нравилось, и что, кого-то это волновало? Конечно нет. — Ты прав, я именно так и сделаю! — она казалась странно воодушевлённой его предложением. Ну и прекрасно. Он обещал невесту императора только спасти и доставить до места встречи, а уговаривать её на брак — забота совсем других людей. И если у них не получится — а чутьё подсказывало ему, что такой исход теперь наиболее вероятен, — это будет только их проблемой, не имеющей к нему никакого отношения. Немного насладившись мысленной картиной грядущих мучений десятка важных государственных чиновников, включая наместника и императора, из-за которых был нарушен его драгоценный покой, Шэнь Цинцю наконец подошёл к самой, пожалуй, неожиданной парочке во всём Человеческом царстве. — Нам пора, — сухо сказал он, ненавязчиво позволяя Шан Цинхуа самостоятельно решить, кто именно в это самое «нам» входит. Тот принялся слёзно прощаться с демодраконом, клятвенно обещая новую встречу так скоро, как только возможно, и Шэнь Цинцю незаметно выдохнул от облегчения. Нет, он ни в коем случае не привязался к этому извращенцу, ещё чего, просто самостоятельно лететь на мече в состоянии крайнего истощения не смог бы ни один заклинатель, а обращаться за помощью к принцессе и становиться её багажом ему не хотелось категорически. Она и без того уже считала его достаточно жалким. К счастью, Шан Цинхуа хватило сообразительности наполнить Сюя энергией даже без подсказки. Принцесса вскочила на собственный меч ловким и до того отработанным движением, что казалось, будто она только этим в свободное время и занималась. Её опытность была им на руку, однако в выносливости с духовным зверем не могла бы потягаться даже фея, поэтому, когда они набрали высоту, Шэнь Цинцю велел: — Обязательно скажи, когда устанешь, принцесса. Вместо ответа ему досталось только недовольное фырканье. Не то чтобы он рассчитывал на благодарность, ещё чего, но неужели так сложно было сотрудничать, ведь это ради её же безопасности? Теперь следи за ней постоянно: выбьется из сил, отключится и упадёт с меча, а ловить понятно кому. Хотя она и не выглядела так, будто плен на ней сказался хоть немного, Шэнь Цинцю на собственном опыте знал, как сильно порой фасад отличается от реальности: по нему сейчас тоже никто не сказал бы, что он едва стоит. А последние крохи духовных сил, включая всё, что по капле восстанавливалось естественным путём, уходило на сопротивление встречному ледяному ветру, который обычного человека превратил бы в сосульку за фэнь. Оставалось лишь надеяться, что принцесса выдержит хотя бы шичень полёта в таких условиях. Этого, скорее всего, хватило бы, чтобы добраться до предгорий хребта Шуандун. Достаточно далеко от логова демодракона, чтобы не замёрзнуть насмерть во время медитации ночью, когда температура опустится до минимума. Вопреки всем ожиданиям Шэнь Цинцю, это именно он стал тем, кто едва не упал с меча, совершенно обессилев за время полёта, и на годную для привала опушку приземлился достойным образом — а не позорно рухнул — только каким-то чудом, не иначе. Обследовать перед этим близлежащий лес на предмет опасности энергии уже не хватило: ни духовной, ни физической. Он даже не удивился, когда подобная небрежность укусила его за задницу — буквально, зубами карликового пёстрогривого тигрепря; стоило им только сойти с мечей, из леса хлынула целая стая этих тварей. Пока Шэнь Цинцю из последних сил разбирался с одной из них, а Шан Цинхуа в панике бегал кругами и вопил, принцесса успела истребить десяток — с крайним предубеждением, — и при этом управлялась с мечом до того ловко и проворно, что не залюбоваться её филигранными, нечеловечески грациозными движениями оказалось невозможно. — Ты правда заклинатель? — скептически уточнила она, разрезав последнего нападавшего пополам. Как обычно, стоило ей только открыть рот, Шэнь Цинцю тут же освободился от овладевших было им странных чар. — Не ранен? Отвечать на подобные оскорбления он счёл ниже собственного достоинства. И всё бы ничего, но тут его всё же настигло полное истощение, заставив пошатнуться и упасть. — Тебя нужно осмотреть, — принцесса, очевидно, понявшая всё совершенно неправильно, буравила Шэнь Цинцю пристальным взглядом с расчётливым прищуром, не предвещавшим ничего хорошего. Она явно прикидывала, как бы лучше к нему подобраться и обездвижить, чтобы лишить остатков достоинства. — Нет, — он вложил в голос всю имевшуюся у него решимость, надеясь этого избежать. — Да, — напряжение во взгляде принцессы только усилилось, а едва успокоившийся после атаки Шан Цинхуа вновь принялся нервно метаться вокруг и бессвязно причитать, заламывая лапы: — У карликовых пёстрогривых тигрепрей ядовиты исключительно самки, вот только определить их пол не в брачный период не представляется возможным! И это риск, идти на который мы не имеем права: мало что может быть хуже, чем сгнить заживо, да? Ах, ну почему лунные хрустальные ландыши такие редкие? И медяные улиткомолы с их едва ли не волшебной слизью — тоже. А для кровавого женьшовника сейчас не сезон. Должно же здесь быть что-то… — Прекрати это, — шикнул на него Шэнь Цинцю, — у меня от тебя голова кругом. — Точно! — Шан Цинхуа вдруг остановился и весь будто бы даже засветился от воодушевления. — Круглоголовая маковка! Я скоро, только дождись, братан! — и он без малейших колебаний умчался в лесную чащу, словно опасности, которые всё ещё могли там таиться — и наверняка поджидали! — его больше ни капельки не пугали. Уделять ему всё своё внимание было со стороны Шэнь Цинцю большой ошибкой: воспользовавшись этим отвлечением, принцесса подобралась достаточно близко для успешного броска с захватом. Он снова чувствовал её изящные и на удивление сильные руки: они тщательно исследовали его там, где ни один добропорядочный праведный заклинатель никогда не позволил бы себя щупать, если не хотел потерять лицо и чувство собственного достоинства. Чем меньше будет сказано о жалких попытках Шэнь Цинцю вырваться — столь же безуспешных, сколь и упорных, — тем лучше. — Как странно. Прокусить зачарованную и расшитую оберегами ткань у тигрепря явно не вышло, перелома я нащупать не могу, как ни пытаюсь, даже растяжения нет, — в голосе принцессы сквозило искреннее беспокойство, — тогда почему же ты в таком ужасном состоянии?.. — она бесцеремонно схватила его за запястье, очевидно, собираясь проверить духовные вены. Немыслимая наглость и ещё большее вторжение в личное пространство, чем даже то, что произошло раньше. По сравнению с заледеневшей кожей Шэнь Цинцю, её пальцы казались обжигающе горячими и посылали мурашки по всему его окоченевшему за время полёта телу. — Да ты выложился подчистую. И чего молчал? Это же смертельно опасно. Как будто он не знал про опасность. Или хотел, чтобы принцесса лезла не в своё дело. — Отстань. Вместо того чтобы послушаться, она стиснула его запястье только крепче, и в пустые меридианы Шэнь Цинцю хлынула чужая ци. Ему сразу же невольно пришли на ум глаза принцессы, так похожие на небо в разгар шторма: её духовная энергия подходила им как нельзя лучше, больше всего напоминая жидкую молнию, этакий ручной катаклизм. Она лилась щедрым потоком, моментально согревая пустые меридианы и снимая накопившееся напряжение. Бесчисленные крошечные электрические разряды ласково щекотали Шэнь Цинцю изнутри, и до чего же это было хорошо... уже через минуту его глаза закрылись сами собой, а мозг опутала приятная расслабляющая дымка. Он совершенно размяк и даже перестал вырываться. Но не сдался! — Надо было просто вырезать столицу этой идиотской империи, а не маяться дурью, спасая всяких неблагодарных и слишком дерзких фей, — с трудом проворчал Шэнь Цинцю, давая понять, что дух его всё ещё не сломлен окончательно. Ответ принцессы наверняка вновь испортил бы атмосферу и его настроение, как обычно, но незаметно подкравшийся Шан Цинхуа успел первым: — Айя, ребят, мне очень жаль, но должен вас расстроить: это один из тех невероятно редких случаев, когда парное совершенствование не поможет, а иначе я предложил бы его в первую очередь. — Ничего подобного! — возмутились они с небывалым единодушием. Принцесса торопливо вскочила с Шэнь Цинцю и чинно уселась рядом; он же лишь с трудом перекатился на спину. И едва не потянулся за её рукой, чтобы возобновить прервавшийся поток духовной энергии, но вовремя себя одёрнул: того, что она уже дала, было более чем достаточно, как бы сильно ему ни понравился сам процесс. — Ой, да ладно вам, не смущайтесь: я последний, кто мог бы вас за такое осудить. Тем более что обычно ведь это и правда самый простой и быстрый способ, — Шан Цинхуа явно искренне переживал, что прервал их. Хотя они ничем таким не занимались! Идиот. — Но это неважно, ведь я принёс то, что поможет обязательно! — он потряс зажатым в лапах пучком немного мятых и в целом довольно сомнительных на вид цветов. Отщипнув по одному лепестку с каждого, Шан Цинхуа удивительно ловким движением сунул их — все восемь — в рот Шэнь Цинцю, который тот открыл, чтобы хорошенько возмутиться и от предлагаемой помощи категорически отказаться. Выплюнуть лепестки не получилось: едва попав на язык, они истаяли, оставив после себя лишь тонкий лимонно-карамельный привкус. Хоть бы это противоядие не имело никаких дурацких побочных эффектов, даже если его давали тому, кто на самом деле отравлен не был. — Мне кажется, ему не становится лучше, — пробормотал тревожно наблюдавший за ним Шан Цинхуа, когда прошло не меньше десятка мяо, но совершенно ничего не изменилось. — Почему ему не становится лучше? — он спрашивал с таким отчаянием, что проигнорировать его не получилось ни у кого из присутствующих: принцесса неопределённо пожала плечами, а Шэнь Цинцю решил снизойти до ответа. Вот только из его рта вырвалось совсем не то, что должно было: — Потому что я не ранен и тем более не отравлен, тупица, просто устал до полной неспособности двигаться, — по собственной воле он не признался бы в слабости никогда, даже на пороге смерти. — Ты запихнул в меня дерьмо, которое развязывает язык?! — Ик! — Шан Цинхуа, мгновенно осознавший весь ужас ситуации, дрожал от страха и выглядел до того жалким, что на него даже почти больше не хотелось злиться. Ровно до тех пор, пока он не открыл рот и не признался, что ошибся. — Это, походу, была ромашка-болтушка, а никакая не маковка, — и потом этот идиот ещё и имел наглость попытаться оправдать собственную глупость: — Я не виноват, что хомяки — близорукие дальтоники, очень торопился и ужасно за тебя беспокоился, так чего ты, блин, удивляешься? Лучше скажи спасибо, что это был не махровый пион вечного сна или вообще неопадающий головохвостый весенний папоротник — они все выглядят практически одинаково. К тому же эффект временный: пройдёт уже через четыре шиченя. — Ещё бы он был постоянный! Я тебе сейчас такое спасибо скажу — до конца жизни не забудешь. Шэнь Цинцю, которого одна только мысль о вышеупомянутом папоротнике (довольно мерзком афродизиаке) заставила передёрнуться от ужаса, критиковал умственные способности Шан Цинхуа не меньше пяти минут: цветисто, изобретательно и очень, очень нецензурно. — Забористая эта ваша ромашка, — впечатлилась принцесса. — Не, он и без неё так может. Сказать по правде, братан наоборот изрядно сдал из-за того, что потерял возможность использовать угрозы, выполнять которые на самом деле не собирается. — Вот вернёмся на Цинцзин, и я отхожу тебя кнутом так, что ты неделю сидеть не сможешь! — Неужто рядовое дисциплинарное наказание — это его предел? — принцесса казалась искренне заинтересованной, а Шан Цинхуа так увлёкся болтовнёй, для которой ему не нужна была никакая ромашка, что даже про недавнее чувство вины позабыл совершенно, охотно выдавая всё самое сокровенное и позорное: — Ты не смотри на холодный и равнодушный фасад или упорные попытки изображать из себя коварного злодея — это просто защитный механизм, а на самом деле он самая настоящая сладкая булочка с мягкой и нежной серёдкой. Предатель! Шэнь Цинцю хотел умереть от стыда, но слишком устал даже для этого. Тогда он сделал то немногое, что ещё оставалось ему доступным: отвернулся, намереваясь молчать до конца своей несчастной жизни. Но когда у него хоть что-то шло по плану? — Ах, братан, не обижайся, пожалуйста, я ведь любя... — взмолился Шан Цинхуа, и это стало последней каплей. — Чушь собачья! Что, так нравится унижать человека, который не может дать отпор ни словом, ни делом?! Хотел бы я сказать, что ненавижу вас обоих, и угрожать вам смертью… — Шэнь Цинцю, — принцесса впервые позвала его по имени, и он не смог не обернуться, чтобы посмотреть на неё. Она держала в одной руке пучок тех самых ромашек: ощипанный и ещё более печальный, чем раньше; в другой — пригоршню свежеоборванных лепестков. Он сразу же понял её замысел, но оказался недостаточно великодушен, чтобы помешать ей, и только молча смотрел, как принцесса не колеблясь закинула их себе в рот. — Теперь мы в равных условиях. Затем она выжидательно посмотрела на Шан Цинхуа, и тот без возражений потянулся к куцым остаткам пучка ромашек. — Нет, не смей, — остановил его Шэнь Цинцю и поспешил объяснить: — Он слишком много знает и даже в обычном состоянии не думает дважды, прежде чем открывает рот. Страшно представить, во что это выльется, если его ещё и дополнительно простимулировать. — Тогда я лучше пойду погуляю, чтобы не сказать и не узнать ещё больше, хорошо? — не услышав возражений, Шан Цинхуа поспешно растворился среди деревьев. Повисло неловкое молчание, которое в конце концов нарушила принцесса: — Теперь ты доволен? Игнорировать её после того, на что она пошла вроде как ради него, было бы по меньшей мере некрасиво, даже если Шэнь Цинцю этот поступок злил не меньше, чем утешал: ему не требовалась ничья снисходительность. — Нет. Мне лежать неудобно. Вот таким вот мелочным и привередливым человеком он был, но ничего не мог с собой поделать. Да и не хотел. Однако принцесса не обиделась, а вместо этого совершила очередную немыслимую и глупую скандальность: она уложила голову Шэнь Цинцю себе на колени; такими темпами ему, возможно, придётся на ней жениться вместо императора. — Лучше? — Да, — ответить настолько односложно было физически больно. На женских коленках он лежал далеко не впервые, но никогда прежде это не вызывало в нём такого волнения. Может, конечно, дело было в нависшем над ним нереально красивом лице, омрачённом беспокойством, которое не стоило ему ни цяня — только гордости. И настало время расплаты. — Какой твой самый позорный секрет? Честно говоря, Шэнь Цинцю не думал, что принцесса ответит (поскольку ромашка влияла только на сказанное, но не могла заставить говорить человека, который хотел промолчать), особенно когда она, услышав вопрос, недовольно поджала губы. Он даже не знал, чего хотел добиться: заставить её почувствовать себя хотя бы отчасти так же неуютно, как было ему весь этот вечер, или доказать, что она не такая уж благородная, как ей казалось? Однако после нескольких мяо промедления принцесса всё же заговорила: — Меня впервые взяли на охоту в восемь, что на четыре года раньше принятого возраста, и мне пришлось столкнуться с ложнощетинистым волковепрем. Один на один. Мою жизнь спасло только чистое везение: он споткнулся и фактически сам напоролся на меч, но все подумали, что это я, — она поморщилась. — Вскройся правда, и до двенадцати меня больше никуда не выпустили бы. Промолчать об одной маленькой детали, чтобы избежать заточения во дворце и неизбежной смертельной скуки… тогда казалось, что оно того стоило. Шэнь Цинцю нахмурился: ложнощетинистые волковепри были сложными противниками даже для взрослых и состоявшихся заклинателей, что уж говорить о сопливой ивовой фее. Неужели вот таким и был её самый позорный секрет? Даже в худшем случае эта ложь по умолчанию навредила бы только ей самой. Как кто-то вообще может быть настолько… настолько… нет, у него не находилось слов. — Принцесса… Она была просто невозможна: во всех плохих смыслах, но и во всех хороших тоже. Шэнь Цинцю обычно симпатизировал женщинам, а к ивовым феям и вовсе питал особую слабость, так почему же их принцесса вызывала в нём столько же негодования, сколько и восхищения? К тому же зачастую они переплетались до того тесно, что их становилось невозможно различить. Почему у него не выходило просто игнорировать её, как всех остальных? С чего ему больше всего на свете хотелось доказать этой невоспитанной, благородной, наивной, заносчивой, идеальной грубиянке, что он ничуть не хуже? Что Шэнь Цинцю тоже чего-то стоит? Откуда это подавляющее желание любой ценой заставить её с собой считаться? — Зачем ты называешь меня принцессой? — прервала она его мысленную истерику. — Ты очень мило выглядишь, когда бурно на это реагируешь, — Шэнь Цинцю сначала ответил и только потом понял, что именно он сказал: увидев, как её глаза расширились от удивления, а лицо залилось даже ещё более яркой краской, чем обычно. — О, просто убей меня. — Лучше спроси меня что-нибудь равноценное. — Я не думаю, что подобное вообще существует, — из-за её невинности, честности и бесхитростности, рождённых явной защищённостью. Зависть (ему-то, в отличие от некоторых, так не повезло) в его сердце боролась с удовольствием: принцесса заботилась о нём достаточно, чтобы вообще такое предложить; пусть даже исключительно из-за своих глупых понятий о «чести». — Но спасибо за попыт... — Ты тоже выглядишь мило. Почти всегда, — перебила она, тем самым мгновенно остановив все мысленные процессы Шэнь Цинцю и — временно — даже некоторые из его процессов жизнедеятельности, такие как дыхание и сердцебиение. Намеренно приятные слова из её уст оказались гораздо опаснее случайных оскорблений. К счастью, принцесса, кажется, не ждала какого-то ответа и просто сосредоточенно наблюдала за реакцией Шэнь Цинцю. Её лицо всё ещё оставалось красным от смущения (и неизменно очаровательным), а он боялся даже начинать думать о том, как именно сейчас выглядело его собственное, поэтому резко отвернулся и даже попытался уползти с коленок, внезапно ставших не такими уютными, как раньше. Удивительно, но у него получилось, без проблем. Видимо, благодаря щедро пожертвованной духовной энергии принцессы ему удалось восстановиться до дееспособного состояния куда быстрее обычного. Шэнь Цинцю демонстративно уселся в позу для медитации, как будто изначально намеревался сделать именно это, а не пытался убежать от смущения. Никто из них так больше и не нарушил заряженную напряжением тишину — до самого рассвета, пока не вернулся Шан Цинхуа, подозрительно взъерошенный и довольный, но спрашивать его о чём-либо было явно себе дороже: он ведь обязательно ответил бы; причём в никому не нужных мучительных подробностях. Они отправились в путь без дальнейших промедлений. Так как за время медитации Шэнь Цинцю полностью восстановил свои силы, а принцесса накануне блестяще продемонстрировала, что её способности находились на достаточно высоком уровне, двигались они в несколько раз быстрее, чем раньше, и город, являвшийся центром провинции, показался на горизонте ещё до заката. Чем ближе он становился, тем неуютнее Шэнь Цинцю себя чувствовал, казалось бы, без всяких причин, и тем сильнее замедлялся, но даже не заметил этого, пока принцесса не остановилась и не спросила его, в чём дело. — Всё отлично, — соврал он, но вдруг устыдился и добавил немного правды: — Просто не люблю города, — они не нравились ему в основном из-за населявших их людей, но вдаваться в такие подробности было бы излишне. — Дворец наместника видно даже отсюда — вон та безвкусная махина с восточной стороны. Не заблудишься. — А ты? — нахмурилась принцесса. А он всё отчётливее понимал, что категорически не хочет ни смотреть на долгожданное воссоединение жениха и невесты, ни изображать на церемонии почётного гостя, ведь его обязательно попросят, а отказ выльется в очередной геморрой. — Мне нужно проверить свою гору. — Конечно, ведь тебя там не было… сколько, целых три дня? — нарочито скептическое выражение лица принцессы в полной мере отображало, что она думала о такой нелепой отмазке. Шэнь Цинцю мысленно выругался: сарказм делал её ещё привлекательнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. К нему вдруг пришло ужасное осознание: это последний раз, когда они видят друг друга… если ничего не сделать. — Хочешь, я тебе её покажу? — предложил он, словно сиганул с обрыва без меча. Даже будучи заклинателем, в некоторых аспектах Шэнь Цинцю оставался слабым человеком, не способным (не желавшим) противостоять чистому искушению, принявшему форму ивовой принцессы. — Там тихо и красиво. Она улыбнулась… До того ярко, что на неё было больно смотреть. Она улыбнулась… И в его чёрством, сморщенном и покрытом шрамами сердце дрогнуло то, что он давно считал безвозвратно мёртвым. Она улыбнулась… Как будто ей понравилась эта идея. Как будто у него был шанс. Как будто впервые в жизни ему повезло, и с ним случилось что-то действительно хорошее. Она улыбнулась и ответила: — С радостью, но у меня осталось ещё одно незаконченное дело. …Да, дело. Свадьба. Конечно. Глупо было на что-то надеяться. С её праведным мировоззрением и чрезмерно развитым чувством долга она не могла просто взять и всё бросить, чтобы убежать с каким-то малознакомым слабаком. Даже если считала его милым. Шэнь Цинцю мог принять отказ с достоинством и не собирался умолять, позоря себя и доставляя принцессе неудобства. — Я понимаю, — кивнул он, лишь чудом сохраняя бесстрастное выражение лица. А она снова улыбнулась — ослепительно, душераздирающе, навсегда выжигая этот образ в памяти, — махнула ему рукой и улетела так быстро, что её силуэт размазался от скорости. Неизвестно, как долго Шэнь Цинцю просто стоял там и бессмысленно пялился ей вслед, но в себя его привёл настойчивый голос вечного паникёра Шан Цинхуа: — Братан? Братан, отзовись, а? Пожалуйста, братан? Ты пугаешь своего духовного зверя! Братан! — Тебе для испуга много не надо.

***

На горе их ждал королевский северный демодракон. Тот самый. На фоне заходящего солнца он смотрелся особенно эффектно и устрашающе. Столь наглое и неожиданное вторжение шокировало Шэнь Цинцю до такой степени, что он даже не подумал хвататься за Сюя, а вместо этого начал громко возмущаться: — Какого хрена?! Что на моей горе делает демодракон? Особенно этот? Как он сюда попал? Когда успел выбраться из ловушки? — вопросы были риторическими, очевидно, тем не менее ответ не заставил себя ждать: — А, ну, тут такое дело… он умеет телепортироваться. И у нас… вроде как взаимопонимание? — пролепетал Шан Цинхуа, застенчиво шаркая лапой. Шэнь Цинцю молчал почти два фэня, что неудивительно: ему довольно много всего нужно было переварить. — Сделай так, чтобы я не видел, как вы занимаетесь чем-то мерзким, когда вы этим занимаетесь, и можешь оставить его себе, — поставил он единственное, но категорическое условие. Потому что были вещи, которые человеку, желающему остаться в здравом уме, лучше не знать. — Конечно, как скажешь, спасибо, братан, ты лучший! — Шан Цинхуа обрадовался так сильно, будто ждал, что их обоих непременно выгонят, и не мог поверить в собственную удачу. Раньше, вероятно, именно так и случилось бы, но не теперь: запрет на то, что сам же пытался сделать меньше шиченя назад, только продемонстрировал бы, как сильно Шэнь Цинцю страдал из-за отказа принцессы. Одно дело быть мелочным, но выглядеть откровенно жалко? Ни за что. — Лучше вам меня не разочаровывать, — пробормотал он и, чтобы не терзать себя видом чужого счастья, ушёл проверять защитную сеть, раз уж уснуть ему из-за переживаний этой ночью всё равно не светило. Обычно для него это было рутинное и успокаивающее, почти медитативное занятие, но сегодня оно ужасно раздражало, не в последнюю очередь из-за того, что Шэнь Цинцю постоянно выпадал из реальности, отвлекаясь на мрачные размышления, и ему приходилось начинать проверку заново. Такими темпами он мог и до очередного искажения себя довести, но, к счастью, не успел: сеть заклинаний неожиданно вспыхнула, затрещала, раздался пронзительный визг рассекаемого на огромной скорости воздуха, и с неба, едва ли ему не на голову, свалилась… — Принцесса! — вырвалось у него, но она больше не хмурилась на такое обращение, только совершенно очаровательно порозовела, и Шэнь Цинцю не мог наглядеться, словно не видел её сто лет, а не два или три шиченя. — Ты здесь. — Конечно, ведь ты меня пригласил. Надеюсь, ожидание затянулось не слишком надолго. — Мне оно показалось вечностью, — выдохнул Шэнь Цинцю, пожалуй, слишком честно, но пожалеть о вырвавшихся словах не успел: принцесса зарделась, смущённо потупилась и даже попыталась оправдаться: — Быстрее не получалось. Резиденция наместника оказалась действительно большой, — эти слова подействовали не хуже бочки ледяной воды, выплеснутой на голову, напомнив о суровой реальности и её скором замужестве. Визит принцессы, совершенно очевидно, не имел того значения, которое он опрометчиво поспешил ему приписать. Хотя при чём тут размеры какого-то здания, осталось за гранью его понимания. — Как всё прошло? — кисло поинтересовался Шэнь Цинцю. — Хорошо, — она легкомысленно пожала плечами. И всё? Что это на самом деле значило? Они назначили дату? Почему её вообще отпустили — после похищения-то! — непонятно куда, да ещё и в одиночку? Однако продолжать задавать вопросы и сыпать соль себе на раны ему не хотелось — хотелось сделать вид, будто ничто, оставшееся за пределами его горы, не имело значения, пока она была здесь, с ним. — Помнится, я собирался тебе всё показать. Идём. Шэнь Цинцю довольно быстро поймал себя на том, что хвастается своими владениями, как будто пытаясь соблазнить принцессу местными чудесами, раз уж их хозяина оказалось недостаточно. Нелепо. Никакая гора, даже такая замечательная, как Цинцзин, не сравнится ни со скрытым царством, ни — тем более — со всей Поднебесной. Но как он мог остановиться, когда при виде кристального грота её глаза от удовольствия сверкали ярче, чем все окружавшие их драгоценные камни? Когда вид с террасы на западном склоне удостоился аж целого восторженного крика. Когда признание, что свой бамбуковый дом Шэнь Цинцю построил сам, вызвало ещё одну согревшую его изнутри улыбку. Время летело слишком быстро: солнце успело взойти и снова сесть, а они не осмотрели ещё и десятой части. — Тебя, наверное, давно ищут, — он не хотел поднимать эту тему, но на них в любой момент мог наткнуться отряд стражников, наверняка давно отправленных на поиски вновь исчезнувшей принцессы. — Когда вообще назначили дату… свадьбы? — последнее слово встало поперёк горла, и выплюнуть его стоило Шэнь Цинцю больших трудов. — О чём ты говоришь? Кто назначил? Какая свадьба? — она недоумённо нахмурилась. — Ты и император? — О! — на её лице проступило озарение, которое быстро сменила решимость. — Моя младшая сестра и император. Чего, кстати говоря, не произойдёт, пока я в состоянии держать меч. Что? Но это не имело никакого смысла? Не так ли? — Разве переговоры, по твоим же словам, не прошли хорошо?.. — Ну да, отлично прошли, — оживилась прин… сестра принцессы? — Дворец наместника разрушен — в назидание, никто невиновный не пострадал, а император поклялся, что не имеет никаких претензий, и обещал компенсацию. Разве плохо? — Ладно, допустим, — от желания поверить в чудо и страха, что его надежды снова не оправдаются, у Шэнь Цинцю даже немного закружилась голова, но он быстро взял себя в руки: видимо, за последнее время уже немного свыкся, что потрясения валились на него одно за другим без перерыва. — Но если в невесты императору предназначалась твоя сестра, то ты тогда кто? И почему я нашёл в ледовом дворце вместо неё тебя? — Лю Цингэ, её брат. Минъянь пока слишком слабая, чтобы выдержать настолько суровые условия, но не упускать же возможность проверить жениха. Подождите, брат?! — Обманщик! — оскорблённый в лучших чувствах и давно привыкший отвечать на боль агрессией Шэнь Цинцю рефлекторно замахнулся для удара, но его запястье было перехвачено с обидной лёгкостью. Он не смог промолчать: — Смешно, наверное, было водить меня за нос, ты, мерзавец, а я… я ведь тебя… — ему не хватало слов и воздуха. — Я правда не специально, — виноватое лицо Лю Цингэ, будто назло, выглядело отвратительно трогательно. — Мне обычно нет нужды представляться — меня и так все знают. — О? — Серьёзно? Тот самый Бог войны?.. — Как высокомерно с твоей стороны. Конечно, Шэнь Цинцю тоже слышал о фее, которая до такой степени жила битвой, что за свою искусность получила этот пафосный титул — а кто не слышал, — но ни имени, ни из какого царства происходила эта фея, люди не знали. — Мне жаль, — под умоляющим взглядом Лю Цингэ ничья решимость не продержалась бы дольше, чем росток бамбука под ударом только что заточенного меча. — Ладно, пусти, я успокоился достаточно, чтобы вести себя прилично, — вздохнул Шэнь Цинцю, и крепкая — но аккуратная — хватка на его запястье тут же ослабла до такой степени, что теперь могло показаться, будто они держались за руки. Одновременно сладкое и мучительное, сводящее с ума ощущение. — Мне всё ещё хочется тебя ударить. — Хорошо, бей, — вдруг согласился Лю Цингэ, — если это сделает тебя счастливым. Сразу вспомнились удобные колени и мерцающие от лунного света глаза. Заниматься рукоприкладством тут же расхотелось. — Тьфу, весь настрой испортил, — Шэнь Цинцю неловко застыл, больше не зная, что ему теперь говорить и делать. Он уже даже не злился — только болело в груди: от потери того, что совсем ещё недавно казалось таким реальным, но на самом деле всегда было лишь фантазией, рождённой недопониманием. — Как ты вообще мог перепутать меня с девой? — в вопросе Лю Цингэ было столько искреннего удивления, что Шэнь Цинцю мгновенно овладело желание оправдаться за свою ошибку: — Для Бога войны ты на удивление компактный! — справедливо возмутился он. — Когда слышишь о твоих подвигах, ждёшь кого-то большого и невероятно мускулистого. Между тем даже я, будучи всего лишь учёным, а не воином, выше тебя на три цуня и на половину цзюня тяжелее. А твоё лицо! Ты его вообще видел? Оно прекраснее, чем у любой девы, которую я когда-либо встречал. С таким лицом пишут стихи, играют на эрху да томно вздыхают над лотосами на закате, а не купаются в крови чудовищ и демонов. — Я понимаю. Это проблема? — Что ты красавчик? Да мне плевать, — от переизбытка чувств Шэнь Цинцю даже закатил глаза. — Что я не дева, — Лю Цингэ смотрел ему в глаза — сосредоточенно, неотрывно, пытливо — и ждал ответа. В его взгляде не было ни надменности, ни превосходства, ни презрения, которые Шэнь Цинцю ожидал — и боялся — найти. Только нужда, такая же отчаянная, как у него самого. Вдруг стало до боли очевидно: он отнюдь не единственный, кто что-то чувствовал. Чего-то хотел. Надеялся на большее. Какое на фоне этого изменяющего реальность откровения мог иметь значение пол его ивовой феи? На самом деле… — Так даже лучше, — признался он и сделал то, чего хотел уже очень давно, но всё никак не решался: повернул запястье и крепко ухватился за ладонь, которую Лю Цингэ так и не убрал, а пальцами свободной руки нежно провёл по его щеке под глазом; с девой он себе таких вольностей в жизни не позволил бы. — Эта дурацкая родинка не давала мне покоя с того самого момента, как я её увидел, — легкомысленно фыркнул Шэнь Цинцю, окрылённый (и опьянённый) открытием, что его чувства взаимны. — Она слишком тебе идёт, чтобы быть настоящей, — он провёл ещё раз и ещё. — Не стирается. — Потому что она и есть настоящая, — объяснил Лю Цингэ со своей вышибающей дух и отключающей мозг улыбкой, и Шэнь Цинцю, словно заворожённый, наклонился к нему так близко, что их дыхание смешалось. — Это твой последний шанс убежать, принцесса, — доверительно прошептал он, с удовольствием отметив вызванный этим обращением яркий румянец, и честно предупредил: — Не сделаешь этого сейчас, и я тебя уже никогда не отпущу. А если передумаешь — убью. Сначала тебя, потом себя. Лю Цингэ ничуть не испугался и в качестве ответа сократил то почти несуществующее расстояние, что между ними ещё оставалось, и неуклюже, но решительно коснулся губ Шэнь Цинцю своими. Тот прижался в ответ с не меньшим энтузиазмом, больше похожим на отчаяние. Они не прервали свой неловкий поцелуй, даже когда к ним во всей полноте и ясности вернулись прежде затуманенные и фрагментированные воспоминания об их реальных жизнях, настоящей первой встрече и всём, что за ней последовало. Мир вокруг подёрнулся дымкой и растаял, сменившись реальностью, а Лю Цингэ и Шэнь Цинцю только сильнее вцепились друг в друга. На заднем плане раздался панический визг Шан Цинхуа: — Мой король? Что вы здесь делаете? Это на самом деле были вы всё время? Как вы м-пфх-м…