Живопись на коже дождя

____________________________________ Дождь в Санкт-Петербурге был не явлением природы, а состоянием души. Он затягивал город в серую, мокрую вуаль, сквозь которую огни фонарей и неоновых вывесок мерцали, как сквозь слезы. Рената стояла у огромного панорамного окна своей мастерской, наблюдая, как капли стекают по стеклу, повторяя путь несуществующих слез. В руке она держала тяжелую хрустальную рюмку, пустую, но от этого не менее значимой. Пространство вокруг нее было таким же, как она сама — наполненным красивыми призраками. Бархатные драпировки, потрескавшийся от времени гипсовый бюст Неизвестной, запах скипидара, воска и дорогих духов. На мольберте, в центре комнаты, стоял новый холст. Все еще девственно-белый, пугающий своей чистотой. Она ждала. Ждала Музу. Но Муза была непунктуальна, капризна и обладала хриплым голосом, пробивающимся сквозь любую бурю. Звонок в дверь прозвучал не как просьба о входе, а как констатация факта. Рената не двинулась с места. —Открыто, — произнесла она, и ее голос, низкий и замедленный, растворился в полумраке комнаты. Дверь открылась, впустив с собой порцию влажного, холодного воздуха и ее. Земфира. В промокшем до нитки черном пальто, с капюшоном, натянутым на мокрые волосы. Она выглядела как героиня нуарного фильма, только что избежавшая погоню. — Ливень, — хрипло констатировала она, сбрасывая пальто на ближайший диван. Под ним оказались простые черные джинсы и футболка. Без прикрас. Всегда без прикрас. — Ливень смывает грехи, — отозвалась Рената, наконец обернувшись. Ее взгляд скользнул по Земфире, как по холсту, выискивая нужный угол, тень, эмоцию. — А что остается? Голая правда. Она всегда бывает такой... неудобной. Земфира прошлась по мастерской, ее взгляд задержался на пустом холсте. —Опять ждешь вдохновения? Оно не приходит по вызову, Рената. Оно, как хороший аккорд, рождается само. Или не рождается. — Я не жду вдохновения. Я жду тебя. Ты — это и есть вдохновение. В его самой оголенной и бескомпромиссной форме. Она подошла к столу, налила в две рюмки прозрачной, обжигающей жидкости. Протянула одну Земфире. Их пальцы соприкоснулись на мгновение — холодные от дождя и теплые от разгоряченной крови. — За что? — спросила Земфира, не отводя взгляда. —За дождь. За правду. За тишину, которая громче любой музыки. Они выпили. Огонь распространился по жилам, согревая изнутри. Земфира подошла к мольберту. —Белый холст. Как незаписанная кассета. Страшно сделать первый штрих. Испортить идеальную пустоту. — Пустота не бывает идеальной. Она просто пустота. Наполнить ее — вот в чем вызов. Земфира повернулась к ней. В ее глазах горел тот самый огонь, который Рената пыталась поймать все эти годы. —А если я стану твоей кистью? — прошептала она. Это было не предложение. Это был вызов. Признание. Мольба. Рената медленно приблизилась. Она взяла палитру и тюбик с краской. Не алой, не кровавой. А темно-ультрамариновой, цвета ночного неба перед грозой. —Тогда не бойся испачкаться, — ее голос был почти неслышен. Она выдавила краску на палитру, добавила немного льняного масла, перемешала. Запах стал еще гуще. Затем она обмакнула палец в синеву и, не сводя с Земфиры глаз, провела линию у нее по щеке, от скулы к подбородку. Холодное прикосновение краски заставило Земфиру вздрогнуть, но она не отстранилась. Это был ритуал. Танец. Рената вела пальцем по ее лицу, шее, оставляя за собой следы синего цвета. Она рисовала на ней, как на живом холсте. Каждое прикосновение было словом, каждое движение — фразой. Она писала портрет души, которая стояла перед ней. Не ту, что видят все — дерзкую, бунтующую, закрытую. А ту, что прячется глубоко внутри — ранимую, одинокую, жаждущую быть понятой. Земфира закрыла глаза, позволив этому happen. Ее дыхание стало глубже. Она чувствовала, как сквозь кожу в нее проникает что-то большее, чем краска. Проникает сама суть Ренаты — ее меланхолия, ее одержимость красотой упадка, ее бесконечная, мучительная любовь к миру в его несовершенстве. — Теперь ты, — открыв глаза, прошептала Земфира. Она взяла кисть из рук Ренаты, обмакнула ее в краску и, не находя слов — а слова были лишними в этой тишине, — провела линию по запястью Ренаты. Тонкую, как трещина на фарфоре. Затем другую. Она не рисовала ничего конкретного. Она просто оставляла следы. Отметины. Как татуировки, которые видны только им двоим. Они стояли посреди мастерской, испачканные синей краской, дыша в унисон. Дождь за окном усиливался, стуча в стекло, как будто требуя впустить и его в их ритуал. Земфира наклонилась и прижалась лбом к плечу Ренаты. Это был жест такой внезапной, детской уязвимости, что у Ренаты перехватило дыхание. —Иногда я так устаю быть сильной, — выдохнула Земфира, и ее голос дрогнул. — Быть «той самой». — Я знаю, — Рената обняла ее, не боясь испачкаться сама. Ее пальцы вписались в прогиб Земфириной спины, как ключ в замок. — Со мной можно не быть сильной. Со мной можно просто быть. Они простояли так, казалось, вечность. Две вселенные, столкнувшиеся в точке невозврата. Дождь начал стихать, и сквозь разрывы в тучах пробился первый луч солнца. Он упал на них, на их синие лица и руки, превращая их в живые скульптуры, в произведение искусства, которое никто и никогда не увидит. Земфира медленно отстранилась. Ее глаза были чистыми, несмотря на краску на лице. —Мне пора. Репетиция. Рената кивнула. Слова снова стали ненужными. Земфира надела свое мокрое пальто, скрыв следы их совместного творчества. На пороге она обернулась. —Холст все еще пуст. Рената посмотрела на белое полотно, а затем на себя в старое зеркало в позолоченной раме. Ее лицо, шея, руки были испещрены синими линиями. Линиями, которые оставила она. —Нет, — тихо сказала Рената. — Он больше не пуст. Он переполнен. Дверь закрылась. Земфира ушла, унося с собой бурю. Но в мастерской осталось ее эхо. И на коже Ренаты остались синие следы, которые она не спешила смывать. Она подошла к холсту, взяла кисть, которую держала Земфира, и провела одну-единственную линию. Кривую, неидеальную, живую. Фильм всегда заканчивался ничем. Но кадр, один-единственный кадр, мог длиться вечность. Этот кадр длился сейчас. В тишине после дождя. В запахе краски и ее духов. В памяти кожи. И Рената знала — это и есть любовь. Совершенная, как первый аккорд в тишине. И разрушительная, как ураган.