Витаминки

      — Не сиди до поздна, понял? Я приду к тебе утром, — сказала Цяо Лин и исчезла за дверью.       Но стрелки часов уже стремительно переваливают за полночь. Луна в эту ночь для него - поистине безжалостное светило, что особенно слепит, не даёт на себя взглянуть. Её холодный, отточенный свет, точно лезвие, беспрепятственно врезается в полумрак комнаты через незашторенные окна. Он не льётся плавно, а буквально обрушивается обрывистой пеленой, пронизанной кружащимися в воздухе пылинками, танцующими в беззвучном вальсе.       И в самом сердце этого призрачного марева сидит Чэн Сяоши. Светлая пелена, кажется, не освещает его, а бережно, почти с жалостью, окутывает, цепляясь за каждый изгиб его сломленной фигуры. Она выхватывает из темноты лохматые пряди, в которых застревают отсветы отчаяния. Скользит по дуге его опущенной головы, по напряжённым, устало ссутулившимся плечам.       А внизу, на полу, раскидывается его мрачный образ - чёрная тень, отброшенная телом. Она не просто отсутствие света. Это густая, вязкая субстанция, печально лежащая на тонком ворсе ковра. Она кажется неестественной дырой, провалом в самой реальности комнаты, бездной, что поглощает не только лунный свет, но и все звуки, все его мысли и держит, не отпуская, в себе. И в этой зыбкой тишине, под взглядом безразличной луны, существует лишь он и его мучительное одиночество, которое не может заполнить даже самый важный для него человек. И он не отрицает - это чистой воды эгоизм.       Но всё же, Чэн Сяоши давно признал, что-то мешает. Чувство, некогда проникшее в самую глубь его сознания и ноющего сердца, без малейшей капли желания покинуть его. Без таинства - раздражает. Оно питает разочарование к брошенному и никому не нужному, бесстыдно отнимает сладкий сон и держит подле себя, будто гадкий собственник, не подпуская других ближе. И не хочет видеть, нарочно не замечает возможного спасения для того, кто сомневается в правильности происходящего, лишь бы задержать его подольше. Подобно течению реки, безумно быстрому её потоку, в котором Чэн Сяоши когда-то не успел среагировать. Не смог удержаться и позволил чему-то неописуемо значимому ускользнуть по ту сторону дороги.       И теперь ему суждено погрязнуть в ожидании неизбежного - наблюдать, как сам ведёт себя в эту пропасть в конце пути без права на поворот, просто биться об эти толстые стенки, и, в лучшем случае, с застрявшим в горле страхом оказаться на дне, точно нелёгким камушком.       Объятия Цяо Лин были тёплыми. В промежутках дальних воспоминаний, что фотографиями в альбоме пролистываются в голове, он с благодарностью ощущал её нужную в тот роковой день ласку и поддержку. Помнил, как разрешал себе уткнуться в её маленькое, хрупкое плечо, как был готов убиться в проклятой истерике, вызванной своим первым наплывом безнадёги и жалкого волнения за тех, кому он стал.. безразличен. Стал пустым звуком. Бессмысленным существованием.       Когда-то их черты были любимы, а в памяти всплывали с неизмеримой тоской, подпитанной искренностью. Она была настолько сильной, настолько сдавливала детские душу и разум, что он сам не мог оставить неряшливые думы о самом страшном - вероятной скорби. Боязнь, что их больше нет с ним по-настоящему. Смехотворно и до ужаса глупо.       Но сейчас их черты - такие выразительные и чёткие - Чэн Сяоши видит в своём отвратном, жалком отражении, пусть даже полностью размазанном и странно двояком. А те же чувства, что не собираются отпускать его, становятся тяжелее, болезненно ощутимыми под усталым взглядом, который он тут же теряет в темноте. И вместе с этой нежданной потерей его мысли беспощадно рвутся на острые, бессвязные осколки под оглушительный гул собственной крови, бьющейся в висках сбитым ритмом.       Каждый короткий и прерывистый вздох кажется пугающим и таким несуразным, что ускоряет неминуемый приступ паники в заколоченной ловушке, в которую сам же себя загнал. Он не сразу понимает - в ней не только быстро густеет воздух, но и поспешно подступает холод, жестоко покрывающий леденящей коркой слой кожи, словно он действительно, наконец, свалился в ту ожидаемую пропасть. Но даже с ним внутренний, пылающий жар не отступает, намереваясь беспрепятственно сжечь до тла вместе с тем неясным, не дающим покоя ему чувством, что вот-вот испарится вместе с его сознанием.       Однако в этом нескончаемом мраке Чэн Сяоши улавливает силуэт. Смутный, расплывчатый и не способный собраться воедино, будто кусочки пазла на гладкой поверхности. Размытая тень головы, очертания плеч, неровные линии конечностей далее - ничего конкретного, ничего, за что можно с высокой вероятностью зацепиться прежде, чем закончится этот кошмар. Он вглядывается, пытаясь поймать хоть какой-то облик, но тот упорно ускользает, как вода сквозь пальцы, оставляя лишь всепоглощающее, тошнотворное чувство дежавю, смешанное с ужасом. Это похоже на попытку вспомнить лицо из важного, стёртого временем сна - сознание кричит, что оно было, что оно значимо, но в памяти - лишь зияющая пустота, заполненная тревогой.       Но попытка оказывается тщетной. Его сознание, разбитое и обессиленное, тонет в этом бушующем потоке. Звенящая боль в ушах медленно переходит в привычную тишину, а его самого окутывает бархатная темнота. И в ней - лишь одна-единственная странная тень, что не решается уйти, оставить его. Будто ждёт, пока последние крохи его чувств не потухнут и не настигнет долгожданное спокойствие и дрёма.