Sweet Pea

      В разгар второго триместра беременности Юнги Намджун начинает замечать нечто весьма тревожное.       Дело не в самом Юнги, поскольку омега выглядит совершенно здоровым, даже сияющим, румяным и великолепным, как и положено, когда он носит ребёнка.       Маленький чудак в их доме — Чонгук.       Его пухлые ножки слоняются по дому, он всё время ищет папу, сжимая в маленьких ручках плюшевую игрушку и бутылочку с молоком, следуя за сладким медовым запахом Юнги, где бы тот ни находился.       — Где папа, мой папа, папа играет с Куки, папа пахнет Куки больше, папа, папа, папа, — лепечет малыш-альфа своим пока ещё ограниченном словарным запасом.       Дело дошло до того, что весь план Чонгука «спать одному» был полностью разрушен, так как ребёнок отказывается покидать их кровать, как только засыпает.       Намджун бесчисленное количество ночей просыпался от плача Чонгука в его кроватке после того, как его укладывали спать, и, в отчаянной попытке дать Юнги как можно больше отдыха, он каждый раз сдавался и позволял ему спать между ними.       Чонгук цепляется за Юнги, как детёныш коалы, и в последние несколько недель устраивает сильные истерики, поскольку омега не может больше носить его на руках из-за невозможности поднимать тяжёлые вещи.       Чонгук нуждается во внимание, постоянно в плохом настроении, надувшийся и капризничает, открыто соревнуясь за внимание Юнги с самим Намджуном, и вдруг Намджун понимает, почему.       Всё началось с одной фразы.       — Чонгук-и, — Намджун посадил его к себе на колени, когда они с Юнги обнимались на диване после очень важного визита к врачу. Чонгука оставили ненадолго побыть с дядей Хоби и дядей Джином, потому что папа последние несколько дней чувствовал себя очень плохо, и папа решил, что лучше сразу же поехать в больницу.       Намджун не скажет, что был удивлён результатами анализов, хотя он был немного напуган перспективой того, что Юнги снова забеременеет так скоро после рождения их первого ребёнка.       Но омега уже несколько месяцев мечтательно пересматривал одежду и одеяла новорождённого Чонгука, грустя о том, что его малыш перестал нуждаться в грудном вскармливании, и Намджун даже несколько раз заставал его за чтением журналов о воспитании детей для родителей дома с надутыми губами.       Поэтому, когда Юнги умолял повязать его и должным образом оплодотворить во время последней течки, Намджун, как хороший альфа, согласился.       Результат теперь растёт в утробе Юнги, едва заметный в первые несколько недель, если не считать ужасной утренней тошноты и чрезмерной усталости.       — Куки, — воркует омега с усталой улыбкой. Этого достаточно, чтобы Чонгук беззастенчиво покинул объятия Намджуна и с жадностью залез к папе на колени — очевидное родительское предпочтение, которое Намджун прекрасно понимает, ведь он сам выбрал бы Юнги среди всех на свете.       Омега прижимает ребёнка к груди и нежно зарывается носом в его волосы.       Даже спустя два года после рождения Чонгука Намджун не может смириться с тем, что он — почти точная копия Юнги.       Его носик-пуговка, лицо, глаза, даже руки Юнги и манера надувать губы — Чонгук унаследовал всё от своего папы. Тёмные волосы — единственное, что он унаследовал от Намджуна, но альфа совсем не жалуется.       Он наблюдает, как Юнги обнюхивает своего маленького мальчика, нежно смешивая свой мёд с пряным имбирём Чонгука, чтобы компенсировать время, проведённое ими в разлуке.       — Куки, — повторяет он, — Ты хорошо провёл время с дядей Хоби и дядей Джином?       — Нет, — Чонгук хмурится, почти уткнувшись лицом в грудь Юнги и надувшись.       — Нет? — Омега проводит пальцами по длинным локонам волос Чонгука, нежно, мягко: — Почему нет?       — Папа оставил Куки одного.       Намджун сдерживает улыбку, сжимая губы в тонкую линию.       — Ох, мой душистый горошек, папе пришлось пойти к врачу, потому что у него было бо-бо. Я не хотел оставлять тебя одного, хм?       — У папы бо-бо? — Чонгук смотрит на него широко раскрытыми глазами, полностью прижавшись к его рукам. — Куки поцелует, чтобы прошло.       — Чонгук-и, — Намджун пробует снова. — Мы узнали, что папа не болен. Бо-бо больше нет. Разве это не хорошо?       — Хорошо? — повторяет Чонгук. — Папе не больно.       — Нет, малыш, — мягко говорит Юнги. — Оказывается, у папы есть… кое-что другое. Прямо здесь, — он нежно поглаживает свой живот, и Чонгук смотрит на него.       — Папа, животик болит? — Он указывает на него своим маленьким пальчиком, а затем неуклюже наклоняется и целует рубашку Юнги. — Куки, поцелует, чтобы прошло, — повторяет он и медленно поглаживает живот.       Это настоящая катастрофа.       — Ты так хорошо заботишься о папе, правда, Чонгук? — Намджун гладит его по волосам и придвигается ближе, чтобы Юнги мог положить голову ему на плечо. — Понимаешь, папе понадобится твоя помощь, чтобы о нём заботиться.       — Я забочусь о папе, — твёрдо говорит малыш, продолжая поглаживать его живот.       — Папе плохо себя чувствовал, и оказалось, что в внутри его животика ещё один малыш.       Наступает пауза. Чонгук несколько секунд смотрит прямо в глаза Намджуну. Затем он поворачивается к Юнги, к его животу, который по-прежнему остаётся почти плоским под его маленькой ладошкой.       — Ещё один… малыш?       — Да, мой дорогой. У нас будет малыш, такой же, как Чонгук-и, — объясняет Юнги и подносит пухлую ручку к губам, чтобы нежно поцеловать её.       Оглядываясь назад, Намджун должен был понять, что Чонгук не был готов принять эту идею. Тогда он подумал, что малыш просто не до конца понимает, о чём они говорят, поскольку он с недоумением смотрел на живот Юнги, продолжая мягко поглаживать его в течение всего вечера.       Но Чонгук понимал, и понимал очень хорошо.       Всё начинается постепенно.       Ещё большее нежелание оставлять Юнги дома, пока он сам идёт в детский сад, чтобы поиграть и пообщаться, абсолютная первобытная навязчивость, которую Чонгук развивает за несколько недель, непрекращающиеся крики папа, даже когда он находится под присмотром Намджуна, и, что хуже всего...       Тот факт, что однажды Намджун приходит домой и видит Чонгука, которого кормят в кресле для кормления.       Он думает, что сошёл с ума, когда перед его глазами возникает картина, где Юнги нежно гладит волосы ребёнка, а Чонгук спокойно сосёт его грудь, сжимая другую в руке, но, по-видимому, он пришёл и попросил немного му-му, а они в последнее время так чесались, что я подумал, что это нормально.       — Хён, — говорит Намджун той ночью, после долгих раздумий и, конечно же, после того, как они убедились, что Чонгук крепко спит, — Ты же только начал отучать его от груди.       Юнги вздыхает: — Знаю, но… Ты должен был видеть, как он просил, Джуни, — говорит он почти с болью. — Он начал плакать, когда я сказал «нет», и у меня буквально тут же началась лактация.       Он выглядит невероятно расстроенным, глаза у него остекленели.       — Любовь моя, — Намджун садится на кровать и проводит пальцами по медово-золотистым прядям волос, таким мягким, ещё немного влажным после душа. — Я знаю, что это тяжело, но ты не можешь выбросить всю проделанную работу на ветер. К тому же, как ты справишься с этим, когда родится ребёнок, а ты всё ещё будешь кормить Чонгука?       Юнги прикусывает губу. — Он ведь тоже всего лишь ребёнок.       — Да, ребёнок. Но скоро он перестанет быть таким, и нам нужно к этому подготовится, а? Он уже отучился от груди. Давай не будем это менять, хорошо?       Ситуация становится всё хуже и хуже. Чонгук устраивает истерики, которые окончательно изматывают и без того хрупкие нервы Юнги, когда тот обнаруживает, что больше не может пить му-му, плача: — Папа не хочет, — хотя Намджун прекрасно знает, что Юнги с трудом сдерживает желание сдаться.       Поздно ночью он сцеживает молоко, шмыгая носом от отчаяния.       Затем Намджун берёт на себя заботу о кормлении Чонгука, подогревая ему бутылочку каждый вечер и кормя его с рук во время завтрака и обеда.       Он объясняет, что папа больше не может так делать, потому что его му-му теперь болят, а он знает, что Чонгук не хочет причинять боль папе.       В итоге Чонгук со слезами на глазах извиняется перед ещё более расплаканным и чувствительным от гормонов Юнги, который не может не чувствовать вину за то, что лишает своего ребёнка того, что приносило им обоим столько утешения.       Но собственнические чувства Чонгука не ослабевают.       Юнги пытается оправдать это тем, что он альфа, и такое поведение нормально для него, пока его не направят.       Намджун не согласен.       Чонгук требовал к себе внимания так, как никогда раньше, даже несмотря на то, что Юнги воспитал его ужасно избалованным.       Он требует полного внимания Юнги, его запаха, тела, сна и даже времени для купания. Он был привязан к Юнги всё время, пока тот бодрствовал, и причём очень агрессивно.       — Папочка, мой, — стало его новой любимой фразой, которую он повторял снова и снова в течение многих дней.       И Намджун наконец осознаёт, что происходило всё это время.       — Куки, положи свою руку сюда, — командует Юнги, беря маленькую пухлую ручку и кладя её себе на живот.       Ближе к концу второго триместра он почти идеально круглый. Утренняя тошнота, к счастью, прошла, как и усталость, хотя Юнги теперь не может долго стоять и поднимать тяжести самостоятельно.       Он такой же сияющий, нежный и красивый, каким был, когда ждал появления Чонгука. Тогда Намджун был в ужасе, став отцом впервые, но теперь его переполняет только радость от того, что их семья растёт.       — Почему у папы такой большой животик? — Чонгук гладит его вверх и вниз, с любопытством прослеживая изгиб до выпирающего пупка Юнги.       Намджун обхватывает обе стороны его тела руками, устраивая Юнги поудобнее между своих ног, спиной к груди, и одновременно поглаживая носом мягкий изгиб там, где его плечо переходит в шею.       Это любимая составляющая беременного Юнги, которую Намджун любит больше всего. Он такой невероятно нежный, мягкий, и пахнет так сладко, что Намджун почти может почувствовать этот запах на вкус. Его омега так нуждается в ласке, так чувствителен к прикосновениям, весь розовый, и всё, чего хочет Намджун, — это удовлетворить его потребности.       У него текут слюнки при воспоминании о коже Юнги под его прикосновениями, под его ртом и языком, о том, какой он податливый и какой приятный только для него, особенно в эти дни, когда он так напряжён, запертый в квартире.       Особенно сегодня, когда они хотят отпраздновать то, что наконец узнали пол ребёнка.       На этот раз это девочка.       Намджун думает о расслабляющей ванне после того, как уложит Чонгука спать, а затем — окутать Юнги своим запахом, чтобы тот хорошо выспался, потому что он знает, что омега захочет начать покупать одежду и игрушки, как только наступит завтра.       — Папа, животик болит? — Чонгук гладит его вперёд-назад, завороженный размером обнажённого живота Юнги. Он нежно тыкает в пупок, и Юнги хихикает.       — Мне не больно, малыш, — он проводит рукой по волосам Чонгука, а затем шепчет: — Смотри.       Ребёнок пинается, а затем начинает шевелитья.       Намджун чувствует его под рукой – похоже, их будущий ребёнок – крошечный акробат, которым, похоже, будет их следующий ребёнок. Юнги раньше называл Чонгука боксёром, судя по его ударам, но этот хочет освоить все виды спорта.       Чонгук задыхается, его глаза становятся круглыми, как блюдца. — Папа? — Ещё один пинок. Он отдёрнул маленькую ручку, больше всего на свете напуганный. — П-почему у папы животик…       — Малышка пинается, дорогой. Она шлёт тебе привет, — улыбается Юнги.       — Малыш? — запинается Чонгук. — Там… малыш в животике?       — Да. Помнишь, папа говорил, что у него там растёт ещё один ребёнок? — Юнги нежно гладит свой живот. — Она становится всё больше и больше.       — Но, — маленький альфа смотрит то на их лица, то на огромный живот перед ним. — Но я же малыш.       И Юнги думает, что это так мило, невинно поглаживая щёки Чонгука, уверяя его, что он, действительно, малыш.       Но Намджун улавливает это в воздухе, последний кусочек пазла, и жаль, что он не может предотвратить катастрофу, которая происходит дальше.       Большие глаза Чонгука наполняются слезами. — Но… но папа мой… — хрипит он, сжимая маленькие ручки. Губы его надуваются. — Я же малыш. Я же папин малыш, почему… почему у папы есть другой малыш?       Их маленький мальчик не проявляет собственнических чувств, потому что он альфа.       Юнги, кажется, замер от такой реакции. — Дорогой, я не это и-имел в виду, — он пытается успокоить его, вероятно, понимая ситуацию: — У папы нет другого ребёнка. У папы теперь будет два ребёнка. Ты и твоя сестра.       — Н-нет, — Чонгук качает головой, и слёзы льются ручьём. — Нет, малыш! Папочка мой! — Он размахивает руками, и Намджун тут же протягивает между ним и животом Юнги руку, чтобы защитить: — Я малыш!!       — Чонгук, — предупреждает он, — Прекрати.       — Нет!! Нет, малыш! — кричит он, лицо красное и злое, а Юнги смотрит с ужасом.       — Чонгук, — призывает он, и, несмотря на свой юный возраст, мальчик мгновенно замирает. — Хватит. Прекрати это сейчас же, или мы устроим тайм-аут.       Наступает гнетущая тишина, пока Чонгук смотрит на простыни, слёзы текут по его лицу, а затем он снова начинает шмыгать носом и, прежде чем Юнги успевает это остановить, он соскальзывает с кровати, падает на свою маленькую попку и бежит по коридору, оставляя за собой след рыданий.       — Я… — начинает Юнги, измотанный. — Чонгук! — зовёт он, но они слышат только громкий плач. — Я не… я не п-понимаю, я не хотел… О-он слез с кровати…       — Хён, — Намджун поглаживает его по бокам, прежде чем встать с кровати и заменить своё тело подушкой, — Я позабочусь об этом. Оставайся здесь, хорошо?       Он идёт по коридору, легко следуя за звуком плача Чонгука до его комнаты.       — Чонгук-и, — говорит он, но ребёнок не отвечает. Он продолжает плакать, и это какой-то горький, печальный приступ слёз, от которого даже у Намджуна сжимается грудь.       Их маленький сын боится потерять своего папу, а они даже не заметили этого.       Намджун находит его свернувшимся калачиком у его детской кроватки, неспособным самостоятельно залезть внутрь, плачущим, уткнувшись в свои маленькие ручки. Это самое душераздирающее зрелище: его маленькие ступни, поджатые пальчики, даже ножки поджаты к телу, когда он бессознательно повторяет точный способ плача Юнги, когда тот чувствует себя отвергнутым.       — Чонгук, — зовёт он на этот раз мягко, опускаясь перед ним на колени. — Чонгук-и! Почему ты плачешь, маленький горошек?       Чонгук рыдает так, как Намджун никогда раньше не видел. Это не гнев, не боль и не голод.       Это печаль.       — П-папа з-злится на Ку-уки, — плачет он, и его маленькая грудь содрогается от рыданий. — П-папа... папочка не хочет... не хочет малыша Куки...       — Я не злюсь, Чонгук-а. Папа на тебя не злится, — тихо говорит он, гладя его по голове. — Но ты не можешь так на нас кричать. Мы с папой никогда не кричим на тебя, правда?       Чонгук поджимает руки к коленям, из его глаз текут крупные слёзы: — Но папа… у папочки есть д-другой малыш…       — Даже тогда, — говорит Намджун, — ты не можешь так кричать только потому, что тебе это не нравится.       От разочарования Чонгук снова спрятался лицом в ладони, и его вопли разрывают сердце Намджуна пополам. Он поднимает его на руки, и Чонгук тут же обвивает его шею своими маленькими ручками, зарывается руками в рубашку и рыдает, зарываясь в плечо Намджуна.       Намджун покачивается его взад-вперёд, целуя его в макушку и нежно поглаживая по спине. — Тсссс.       Он всего лишь ребёнок. Совсем маленький ребёнок.       — Ты грустишь, мой доргой, да? Ты грустишь, потому что так сильно любишь папу? — Чонгук хнычет, ещё сильнее сжимаясь. — Папочка любит тебя ещё сильнее. Ты же это знаешь, да?       — П-папа не хочет м-малыша Куки…       — Конечно, хочет, — бормочет Намджун. — Конечно, хочет, моя любовь. Папа тоже хочет своего малыша Куки, а?       — Н-но у папы есть д-другой малыш в ж-животике, и я-я малыш, и папа... — он приходит в себя, всхлипывая и икая.       — Тсссс. Успокойся. Успокойся, всё в порядке. — Он поднимает взгляд и видит Юнги, стоящего в дверях. Он явно всё слышал. Вина, плещущееся в его глазах, невыносима, особенно когда Намджун знает, как сильно Юнги прявязан к Чонгуку. — Ты всегда будешь папочкиным малышом. Ты знаешь об этом? — говорит он, глядя прямо в полные боли глаза Юнги. — Даже если у него сейчас в животике ребёнок, Чонгук тоже ребёнок.       — Чонгук-и, — мягко зовёт Юнги, и Чонгук изо всех сил прижимается к Намджуну, хныча. — Малыш, — говорит он, поглаживая рукой по его спине. — Мой сладкий горошек, — напевает он.       — Пойдём обратно, — бормочет Намджун, кивая головой в сторону их комнаты.       Они думали, что Чонгук слишком мал, чтобы понять, что значит беременность Юнги, но забыли учесть, что он поймёт, что что-то изменилось.       Намджун должен был предвидеть это за милю, судя по тому, как Чонгук, сам того не осознавая, пытался утвердить свою позицию единственного «ребёнка», чтобы Юнги больше никого другого не захотел.       Типичное поведение маленького альфы, и он это упустил.       Он помогает Юнги снова вернуться на свои подушки и прижимается к нему поближе, Чонгук всё ещё шмыгает носом у него на плече, но теперь он значительно спокойнее.       Омега продолжает гладить его по волосам, а из его глаз струится печаль. — Чонгук-и, — снова пытается он, — Ты злишься на меня?       Чонгук шмыгает носом: — Н-нет.       — Нет? — Юнги прижимается носом к его затылку, и эффект не заставляет себя ждать. Чонгук расслабляется, его дыхание становится прерывистым и тихим. — Мне правда очень жаль, малыш, — он целует Чонгука в голову. — Папа не хотел, чтобы ты думал… Я никогда не имел в виду, что больше не хочу тебя. Ты мой малыш.       — Хм, — Чонгук прижимается головой к груди Намджуна, уткнувшись в него носом и, потянув его за рубашку, надул губы. — У Куки… бо-бо.       — Правда? Где?       — У к-уки бо-бо, п-п-п-потому что в-животике есть другой малыш.       Намджун не может сдержать нежной, ласковой улыбки, которая расплывается на его губах, так же, как Юнги, кажется, не может сдержать навернувшиеся на глаза слёзы. Он крепко сжимает Чонгука в объятиях, прежде чем выпустить его из объятий, чтобы Юнги мог забрать его к себе и утешить — маленького мягкого плачущего пельменя — целиком и полностью.       Когда Чонгук лежит на груди Юнги и хватается за него, его губа выпячивается, а из глаз всё ещё текут слёзы, Намджун прижимается к ним обоим, чтобы вытереть их.       — Папа больше не позволит бобоке причинить тебе боль, — тихо говорит Юнги. — Я так люблю своего Чонгуки. Он не может испытывать боль, если я его люблю.       — Но есть ещё один ребёнок, — хрипит он. — В животике у папы есть ещё один ребёнок.       — Есть, — спокойно объясняет Юнги. — Папа тоже её любит. Я так сильно люблю тебя и так сильно люблю её. Потому что теперь у меня есть один малыш Чонгук-и и один малыш в животике.       Чонгук смотрит вниз, и почти смешно думать, что он, кажется, глубоко погружен в раздумья.       — Куки, — начинает Намджун, — ребёнок в папином животике, он ооочень маленький.       — Маленький? — Чонгук с любопытством поднимает взгляд.       — Да. Она такая же маленькая, как твоя плюшевая игрушка.       — Мне нравятся плюшевые игрушки, — тихо говорит Чонгук. — Малышка — плюшевая игрушка?       — Нет, — смеётся Намджун, — Но она крошечная, и ей нужно много любви, чтобы вырасти, прямо как тебе.       — Она будет твоей младшей сестрёнкой, — говорит Юнги.       — Моя малышка? — Чонгук повторяет своим мелодичным голосом: — У Куки тоже будет малышка?       — Она будет и твоей малышкой, — кивает Юнги, поглаживая его по волосам. — Ты — малыш папочки и папы, а она будет ребёнком папочки, папы и Чонгуки.       Чонгук, кажется, обдумывает эту идею. — Папочка, мой?       — Да, — Намджун похлопал его по попе. — Папочка — твой, папа — твой, Чонгук — наш, и они тоже наши малыши. Потому что мы семья.       — Семья?       — Семья, — улыбается Намджун, — Все делятся любовью со всеми. Папочка и папа будут любить тебя и тогда, когда малышка вырастет, потому что мы семья.       Он не уверен, что Чонгук всё понимает, но повторение и подтверждение, похоже, успокаивают его. Он знает, что впереди ждут серьёзные препятствия, особенно когда родится малышка и начнёт занимать почти всё, если не всё, свободное время Юнги.       Но они пересекут этот мост позже.       Чонгук пьёт из бутылочки, лёжа между ними, покачиваясь туда-сюда от усталости. Запахи всегда вызывают у него сонливость, и они обязательно натирают его с головы до ног, повторяя ему, как сильно его любят, снова и снова, чтобы это были последние слова, которые он услышит, прежде чем окончательно закроет глаза.       Намджун наблюдает, как Юнги балует его с такой любовью, нежно гладит его по волосам, по маленькому личику, по крошечным ручкам, мягкими губами оставляя успокаивающие поцелуи на своём малыше, который всё ещё так мал и так нуждается в заботе.       Он заключает их всех в свои объятия, своих трёх маленьких сокровищ, которые побуждают его защищать, обеспечивать и воспитывать до тех пор, пока у него не останется больше ничего, что он мог бы дать.       — Я волнуюсь, — сказал Юнги позже тем же вечером, прижавшись между его ног в ванне. — Я никогда не думал, что он так отреагирует на появление младшей сестры.       — Я думаю, дело не столько в сестре, сколько в том, что ему придётся делиться, хён, — усмехается Намджун, прижавшись к его шее.       Чонгук всю свою короткую жизнь был единственным ребёнком в семье, у него была полная свобода действий, и вполне естественно, что он будет расстроен, когда эту свободу у него отнимают.       — О боже, он сойдёт с ума, когда она начнёт кормиться грудью, — стонет Юнги, закрывая лицо руками.       — И когда мы тоже начнём её обнюхивать, — напоминает Намджун.       Если у них родится ещё один альфа, дом превратится в зону военных действий.       — Мне разбивает сердце, — бормочет Юнги. — что он думал, что я его больше не хочу. Что я, кажется, не сделал…       — Хён, — Намджун прижимается носом к его щеке. Юнги пахнет так чертовски приятно, так сладко. — Это нормально, что он так себя чувствует. Он ещё ребёнок и не представляет… как делить тебя с кем-то, кроме меня. И он принимает это только потому, что я для него авторитет, — он снова усмехается.       Юнги кусает губу: — Мне просто страшно подумать, что он может вырасти с такой мыслью в голове. Думать, что у нас появился ещё один ребёнок, потому что мы больше не хотели его.       — Мы не позволим ему так думать, — Намджун целует его в щёку и уголок рта, поглаживая большой живот. — Не волнуйся. Ты самый потрясающий папочка, которого я когда-либо видел, — бормочет он, прежде чем обхватить его лицо и поцеловать в губы.       На этот раз Намджун дарит ему мягкую, нежную любовь, медленное покачивающееся марево, просто чтобы успокоить Юнги, окутать его успокаивающим, пряным ароматом корицы, которым альфа наполняет все его чувства блаженством.       Вода спокойно плещется, Юнги тихо стонет, чтобы только он мог слышал, обнимая свой живот, пока Намджун клеймит его драгоценное тело обещанием любви и утешения на всю оставшуюся жизнь.       Они соглашаются позволить Чонгуку спать на кровати этой ночью, скорее потому, что Юнги больше всего хочет держать его в своих объятиях, чем из-за чего-либо другого. Он прижимает малыша между ними к себе, обеими руками окутывая его маленькое тело, целуя его в обе стороны лица и надеясь, что Чонгук поймёт, что любовь может умножаться, так же, как умножалась их любовь только ради него.       Намджун не спит гораздо дольше, смотря затуманенными глазами, как три самых важных человека в его жизни отдыхают в его объятиях, окутанные его запахом, под его защитой.       Ему придётся сесть с Чонгуком и поговорить, объяснить, что альфам иногда приходится отказываться от своей территории, чтобы жить мирно.       Вид его красного лица и заплаканных глаз так сильно сжимает сердце Намджуна, что он не может дышать, а чистая боль в его невнятных словах, когда он даёт им понять, что чувствует себя нелюбимым...       Как защитить своего ребёнка от подобных переживаний, как уберечь его от мира?       Намджун знает, что не может, и это жжёт его грудь агонией.       Пока на следующее утро он не просыпается от самой ошеломляющей сцены, о которой только мог мечтать.       — Тсссс.       — Шшшшшшшшшш.       Хихиканье.       — Чонгук-и, — шепчет Юнги. — Я здесь.       Лёгкий вздох. — Папочка, — громко шепчет Чонгук. — Малышка сказала привет.       — Она сделала это... о!       Юнги лежит на левом боку, с обнаженным животом, улыбаясь от уха до уха, такой нежный в утреннем свете.       — Она пинается! — выдохнул Чонгук, его маленькая пухлая ручка легла на живот Юнги, а ухо прижалось к его животу, а глаза стали самыми большими и блестящими, какие Намджун когда-либо видел.       Он не говорит ни слова.       В тишине он наблюдает, как Чонгук пытается прислушиться к ребёнку, совершенно завороженный, прижавшийся к золотой сердцевине обнаженного сердца Юнги.       — Малышка? — его тоненький голосок звучит, и он гладит живот, прижимаясь к нему всей стороной лица, пытаясь найти следующее место, куда его младшая сестра пнёт. — Папочка, малышка спит?       — Думаю, да, — Юнги улыбается и делает вид, что у него есть идея. — Разбуди её, как папочка будит тебя. Может, она вернётся.       Не колеблясь, Чонгук целует его в живот. — Доброе утро, душистый горошек, — говорит он, подражая нежному голосу Юнги, которым тот его будит, и Намджун теряет самообладание.       Он прижимается лицом к подушке и смеётся, пугая их обоих.       — Папа! — Чонгук подползает к нему, и Намджун обнимает его, радуясь, как малыш уткнулся носом ему в шею. — Доброе утро!       — Доброе утро, малыш, — Намджун широко улыбается. Затем он тянется к Юнги, чтобы погладить его по щеке, берёт его руку и подносит к губам.       В глазах Юнги чистая любовь и счастье, а утро кажется почти золотым по сравнению с мрачностью прошлой ночи.       Возможно, они слишком много беспокоятся.       — Папа, малышка в животике передаёт привет, — Чонгук поглаживает живот Юнги.       — Да?       — Угу. Я разбудил её поцелуем.       — Поцелуем? — ахнул Намджун. — Может, она любит поцелуи, потому что она ещё и малышка Куки?       — Я зацелую её ещё сильнее!       — Это потому, что ты очень хороший малыш, да?       — Да, я хороший малыш, — кивает Чонгук и падает на подушку. — Я хороший малыш для папочки и папы.       Они прижимаются к нему со всех сторон, восторженные тем, что приятный запах и немного уверенности — это всё, что так отчаянно искал малыш.       С ними всё будет хорошо. С их душистым горошком всё будет хорошо.       — Я люблю тебя, маленький маффин, — Юнги целует его в макушку. — И большой маффин, — он прижимается губами к губам Намджуна и шепчет: — Спасибо.       Это он должен благодарить Юнги, каждый день стоя на коленях, за то, что тот является открытым сундуком с сокровищами, благодаря которому жизнь Намджуна стала самой прекрасной за всю его жизнь.