Грех и стыд

Под вечер последствия гонки на Двойной Линии все ещё били по вискам: разворот на луже из-за чертового Коуки Саватари, который заставил прорываться до первого места с середины пелотона, потом эта истеричная коза из Британии, чье настроение Михаэль мог чувствовать через кузова их машин, а под конец, последним и добивочным актом выступил фотофиниш с Канатой Катагири, с которым они вместе прорвались с 9 и 10 позиций до первых двух мест. Этот симбиоз, альянс, неважно, был чем-то поистине интересным, заставивший Михаэля выложиться на полную. Однако, в каждом спектакле после третьего акта идёт эпилог, и его жизнь не стала исключением данного правила.

***

Михаэль уже успел переодеться в чистые и сухие вещи, а гоночный костюм закинул в дорожную сумку на своём плече, чтобы под шумок ретироваться от надоедливых интервьюеров, которые, судя по постам в Интернете, очень хотели задать немцу несколько вопросов. Но в данной ситуации от этой блондинки на Астоне была и польза: журналюги были настолько увлечены иностранкой и Катагири, что Михаэлю не составило труда уйти незамеченным. Как только рука потянулась в карман брюк за ключами от Porsche, который сегодня отработал даже выше своих способностей, Беккенбауэра окликнул звонкий знакомый голос. –Михаэль-сан, вы уходите? –голос Катагири вместе с топотом приближались стремительно, пока сам пилот Porsche даже не остановился. –Да, не люблю на это время тратить. –немногословно, как и обычно. Словно между ними не было того красно-белого союза, который закошмарил весь пелотон, оставив у каждого досадный осадок с примесью зависти. –Очень жаль, я действительно хотел бы разделить с Вами подиум.. – наконец немец замер. Интересно. –Можно, хотя бы, Вам пожать руку? – Теперь Михаэль даже удостоил разворота вопрошающего. Глубокие синие глаза Катагири отражались в солнцезащитных очках Михаэля, а их обладатель пытался собраться с мыслями от, неиронично, неожиданного вопроса. Но, после трехсекундной тишины, блондин молча вытянул руку, глядя сквозь тёмные стеклышки на этого наивного, с первого взгляда, парня, который, как Михаэль уже знал, за рулём превращается в монстра, животное, киборга. “Внешность обманчива. Это точно про Катагири” После этого жеста, Каната сам словил секундное зависание, словно его выстроенный сюжет в голове “спросить-получить игнор-уйти” сейчас пошёл по одному месту в глубины Ада. Собравшись с мыслями, британец пожал руку в ответ, сжимая ее крепко, даже крепче, чем предполагал изначально Михаэль. –М-мне пора, Михаэль-сан, увидимся через 2 месяца! –с неловкой, но искренней улыбкой ускакал Каната, оставляя Беккенбауэра одного обрабатывать всю эту информацию. Спасибо прошлому Михаэлю, который додумался взять с собой очки, чтобы нынешний Михаэль мог сейчас спрятать от окружающего мира удивленные глаза. Да, это действительно было слишком неожиданно, и не хотелось бы чтобы этого доброго юнца хоть как-то обижал внешний мир. Хотя, кто его знает, что тот уже пережил за 19 лет? “У него…довольно ухоженные руки… ” –немец потер пальцы руки друг об друга, неосознанно пытаясь найти на них отголоски того прикосновения. “...и крепкие”

***

–Охх…Verdammte scheisse, –      прошипев, Михаэль стукнул по прикроватной тумбочке кулаком, заставляя небольшой кейс аирподсов на ней подскочить. Голова все ещё болела от сенсорной и эмоциональной перегрузок, заставляя закрыть глаза внутренней стороной локтя, пока голова покоилась на мягкой подушке. Прямо сейчас хотелось в ней утонуть, исчезнуть и проспаться до следующего утра. Но голова была забита только одним моментом. Чёртово рукопожатие. Какого, спрашивается, хера? Кто тебя просил это делать? Признаться честно, Михаэль ещё с Ашиноки поглядывал на дебютанта. Его показания с телеметрии первой гонки говорили сами за себя, но немец не хотел признавать, что такое может существовать: чтобы малолетка (кто бы говорил) с первой же своей гонки покажет результаты, приближенные к его собственным, не учитывая некоторых секторов, где старенькая Тойота теряла на подъеме, компенсируя время спуском. Теперь он понимал того старика на Porsche. Сначала это были оценочные взгляды в попытках понять что за человек перед ним. Потом Михаэль начал себя ловить, что смотрит на него чуть дольше обычного, а именно на его довольно тонкие кисти рук с изящными длинными пальцами, которые держали телефон или придерживали капот на весу, вместо того, чтобы поставить на упорный стержень. Изредка в голове Михаэля всплывали сцены, которые немец списывал на юношеское спонтанное возбуждение. Бездушное, вызванное гормонами, не имеющее за собой никакий чувств, короче говоря, физиология. Раз или два раза можно было бы на это и списать, но когда мысли становились навязчевее каждый раз, когда он пересекался с ним взглядом в общем автобусе, пока тот что-то печатал, на экране телевизора с прямой трансляции с квалификации, или замечал, как он проводит пальцами по переднему крылу машины, чтобы стряхнуть листик, который прицепился к поворотнику. В такие моменты хотелось застрелить мальчишку, а потом застрелиться самому. Но из-за того, что они живут в цивилизованным обществе, где не принято стрелять в людей, Михаэлю лишь понадобилось чуть дольше обычного, чтобы настроиться на гонку. Даже если у тебя стояк, вызванный непонятно, блять, чем! –Ненавижу его, блять, чтоб он… –не смог закончить Михаэль из-за дрогнувшего голоса, словно он с минуты на минуты заплачет. –чертово разочарованние. К сожалению, из-за некоторых убеждений его семьи, Михаэль также попадал под влияние мнения “нормально - это когда мужчина и женщина. Все остальное - болезнь”, а также добавлял голос отца: “Если узнаю, что кто-то из тех, кого я знаю - из этих, –последнее слово он произнёс с особым пренебрежением и задержал взгляд на Михаэле дольше, чем на других членов семьи, –придушу”. И по началу Михаэль даже не думал об этом: к женщинам его особо не влекло, да и парни, к счастью, не особо интересовали. Ему просто было все равно. Но роковой день был в Академии Porsche, когда при каких-то обстоятельствах во время работы, которые он уже не помнит, один из более старших товарищей схватил его за талию, сжимая и прижимая к себе одной рукой, заставляя немца испытать уйму эмоций: от мерзости, что в него так бесцеремонно вцепились, до укола внизу живота, заставивший Михаэля не на шутку испугаться и за которым последовала тягота внизу живота, природу которой он не мог объяснить… Точнее мог, но признавать это он не хотел. Больше таких инцидентов не было, но этот фрагмент заставил его задуматься о многом и каждый раз испытывать чувство мерзости и стыда перед собой, когда он подсознательно хотел, чтобы его ещё раз так коснулись. “Ты - чертово разочарование, Михаэль“ Не убирая локоть с лица, вторая рука потянулась к спортивным домашним штанам, сжимая твёрдость между ног, а губы сжались в тонкую полоску, подавляя жалкий всхлип. Он не хотел признавать, что не раз представлял как эти красивые руки держат его за лицо или бедра, как эти пальцы впиваются ухоженными ногтями в его кожу, выбивая вздох. Это было просто нечестно! По отношению к нему и его убеждениям. Рука с дрожащими бледными пальцами будто самостоятельно скользнула под ткань, сжимая уже твердый орган, влажная головка которого успела измазать ткань белья и ладонь хозяина. В мыслях не было ничего фанатичного, лишь то, что он видел собственными глазами: как эти тёплые и ухоженные пальцы британца могли бережно и крепко обхватить всю длину, выполняя правильно-механические движения, вызывая новые реакции. Какие и делал сейчас Михаэль, утыкаясь лицом в подушку, чтобы подавить случайный и неосторожный шумный вздох. Что-то на подкорке сознания мерзко шептало в уши, но Михаэль лишь тряхнул головой, отгоняя несуществующие звуки. Ему было жуть как стыдно, что он не мог ничего с этим сделать в данный момент: заставить себя отстранить руку или подумать о чем-то или о ком-то другом. Поэтому вместо этого он вцепился свободной рукой в свои пшеничные, уже лохматые волосы, оттягивая их назад и сжимая от необъяснимой ненависти и чувства мерзости к себе в данный момент. Движения стали настойчивее, требовательнее, а Михаэль поймал себя на мысли, что начал думать, как бы его целовал он, в щеки, в лоб, в подтянутый живот, из-за чего ритм сбился на несколько мгновений, а из глаз потекли слезы по вискам. От обиды, от зависти, от непонимания, что с ним происходит. На последнем, довольно шумном вздохе, который глушился все той же подушкой, немца накрыл всплеск оргазма, который попал и на серые штаны и на голую кожу живота, майка с которого была неосознанно приподнята до рёбер, но основная часть осталась на руке белесыми каплями, напоминая о беззаконии, которое он сейчас учудил. Тяжело дыша, Михаэль не чувствовал расслабленности или какой-то эйфории как после хорошего секса (он, не то, что бы, знал как она ощущается), он чувствовал лишь стыд. Стыд перед собой и перед ним. Хотелось горько заплакать, отмыться, забыть, поэтому он поспешно направился в ванную, чтобы избавиться от следов грязи, желательно под ледяной водой. То ли как наказание, то ли как очищение. Уже сидя на кровати с мокрыми волосами, Михаэль смотрел в одну точку в стене, словно обдумывал всю свою жизнь. Если бы ему кто-то сказал, что он поймает экзистенциальный кризис потому что подрочил на мысли о другом гонщике, то он бы уже перекинул его через прогиб и пнул напоследок, перед тем как уйти, не оборачиваясь. Но он здесь, не знающий как смотреть этому британцу в глаза через 2 месяца. –Михаэль? – чужой сонный голос на родном немецком вывел Беккенбауэра из глубоких размышлений. –Я же просил стучать! –раздраженно прошипел Михаэль, переживая, что где-то остались следы преступления. –Я стучалась. Долго. Ты не слышал… У тебя все хорошо? –сестра звучала обеспокоено, что было не разовой акцией в их отношениях, но все равно редкой. Тогда, когда Михаэлю было действительно плохо. –...Все нормально. Уйди. –Михаэль невольно отвернулся, бегая глазами. Паранойя начала звучать в голове громче: “Она видит, она знает, она все расскажет отцу” –Миш… –Я сказал уйди! –тихий голос сменился на рявканье, а изумрудные глаза наконец-то показались из темноты комнаты. Влажные и испуганные. –Миш, я слышала ты плакал, расскажи мне. –не сдавалась Агнес, медленно проходя в комнату. Михаэль молчал, позволяя старшей сесть рядом, чтобы та накрыла его плечи нежным касанием. –Не бойся, я не расскажу никому. Я же не рассказала никому, как ты неделю назад испугался бегущей на нас собаки, которая просто бежала мимо. –с улыбкой произнесла девушка, поглаживая напряженные плечи брата, чувствуя как дрожь уходит. –...Помнишь, что сказал отец? Про “этих”–последнее слово Михаэль произнёс с передразнивающей интонацией,–и я… Я запутался. –Ох, ты же знаешь, что я всегда буду на твоей стороне. Всегда была. –Агнес притянула младшего к себе, крепко обнимая и гладя по влажным волосам, пока у Михаэля начался очередной приступ слез. –Не говори ему, пожалуйста… – выпрямившись после нужного молчания сказал Михаэль, пряча также глаза –Не скажу, обещаю. –с материнской нежностью Агнес вытерла чужие слезы с красивых, но потухших глаз, искра из которых была утеряна ещё с дней картинга. Жаль, что сам Михаэль не понял, что искра на секунду вернулась, когда голова была забита только тем самым гонщиком на красной Тойоте под номером 86. Жаль, что ценою этого света были ненависть и грязь.