руминация.

      Майк теплее калифорнийского солнца.        Солнце Ленора-Хиллз жёсткое, безжалостное и прожигающее почти что до костей. Его лучи бесновато палят, послушно выжигают остатки ночных кошмаров и выпаривают липкий изнаночный шепот, подсушивая сырую испарину на лбу. Оно кусается морским бризом, дует солью на неокрепшие раны.        Уиллу от его отблесков больно до блядских шрамов с крытой коркой застывшей сукровицы. От таких на коже остаются уродливые рубцы, Уильям, разве маменька тебя не предупреждала?       Тепло Майка другое, оно плавит. Лучами его улыбки пропитывает изнутри трепетом, заливаясь в тело медленным, вязким светом. В нём чувствуешь — ещё чуть-чуть, всего несколько минут и растворишься талым воском.       От него невозможно спрятаться и невозможно спрятать под козырьком его глупой кепки. Невозможно отвернуться — или, правда в том, что этого банально не хо-чет-ся?       Потому что невозможно не впитывать его звонкий смех, каждое неловкое движение, каждое взволнованное «Уилл, всё точно нормально?» сказанное полушепотом, когда всё очевидно не нормально — но именно в этих словах, в этих дурацких касаниях кроется что-то, что внутри Уилла обреченно бьется о грудную клетку, отзываясь приглушенным скулежом.        Он ненавидит это ощущение, потому что ненавидит быть слабым. Тупой, глухой гул, который накрывает с головой и делает его бессмысленно уязвимым. Как будто Майк знает, где у него тоньше всего, и прикасается едва ощутимо, кончиками пальцев скользит по его израненному сердцу — неосознанно, словно никогда не вдумываясь, как это бьёт.       Майк Уилер теплее палящего солнца, да. И влюбленность в него бьет сильнее любого солнечного удара.       Струящиеся по стенам подвала Уиллеров обрывистые фразы кромешной тьмы, прерывистый шепот истязателя, мурчащее бормотание изнанки. Всё это — ничто, когда Майк рядом.        Всё это снова обретает смысл, когда навязчивые, злые мысли режут по больному — Майк будет рядом, пока не узнает. Пока не поймет, насколько ты и твои срамные мыслишки грязны, Уильям. Он растворится фантомом после, как только с опечаленной улыбкой прошепчет “Я не такой” и коснется твоего плеча в поддерживающем не-унывай-байерс-я-же-твой-лучший-только-друг жесте.  “Это ты не даешь себе возможность выбирать, Уильям” — и Уилл знает, что его роль в этой компании не более, чем привычно сторонний наблюдатель в чужой сказке со счастливым концом.        Даже, если Майк и Джейн расстались, стоит ли риск всех карт?        У Байерса есть выбор — и он продолжает наблюдать.        Уиллер заметно меняется. Лягушачья припухлость спадает с его детского лица, черты острятся — острится и его язык. Он все ещё не тянет на Патрика Суэйзи , но Уиллу, очевидно, плевать. Это не мешает ему выводить точеный профиль Майка на полях его тетради карандашом, аккуратными набросками елозить по холсту, оправдываясь спешным это-просто-персонаж-для-компании-джонатан.       Они оба не комментируют то, что последняя игра в подземелья для Уилла была больше трёх лет назад.       Перепалки и стычки с идиотом Энди и шайкой его захудалых ручных-цепных щенков в укромных школьных уголках растут в геометрической прогрессии, и в какой-то момент всё это срывается в одну длинную, натянутую как леска, перемотку дней.         Сегодня эта леска рвётся.        Коридоры школы тянутся тугими, теснящими в себе весь подростковый хоукинский сброд линиями. Местами облупленные и выцветшие стены, в некоторых местах покрытые странными каракулями и остатками старых плакатов вгрызаются в глаза серыми пятнами — маячат напоминанием, что городок насквозь протух чем-то, что по ту сторону высасывает из него все соки.        Соки каждого из них.         Провонявшая потом, пылью и отдушками дешманских дезодорантов, смешанных с едва уловимой химией столовой, запахом лакокрасочных пятен на стенах, и пригвождённых к ним же сводкой школьных правил — старая вентиляция эту часть коридора не спасала.       Казалось, она, наоборот, только усугубляла. И мысль её заклеить, если пыль ещё не скомкалась в подобие зловонного биологического оружия, воспитала явно не одно поколение школьников. Бинго! Вот он, желанный прогресс, которого годами добивалась хоукинская лаборатория! Возрадуйся да отсоси со своими экспериментами над детишками, доктор Брейнрот.       Пол, протяжно скрипящий под их с Майком ногами, отдавал дребезжащим эхом каждый шаг — изувеченная временем часть школы, вместившая в себя спортзал и раздевалки явно застала протерозой — другого объяснения Уилл не находил.        Вонь постепенно выветрилась, едва они прорвались к центральной части коридора. В ней шум сгущался, наслаиваясь друг на друга какофонией звуков: шаги, скрип замков шкафчиков, глухие удары дверей, звонкие голоса и смешки.   — Черт.         Майк чертыхается, и вытягивается натянутой струной, неосознанно пытаясь заслонить плечом идущего рядом Байерса. Уилл слегка робеет, и подняв на него взгляд в попытке понять, тут же закатывает глаза в раздражении.        Два зёленых бомбера, ну, конечно.       Тигры.        Кучка идиотов-спортсменов, самопровозглашенная элита и золотая молодежь Хоукинса. Байерс знал, что Синклер как-то умудрился выбиться в эту шайку, но не вытянул пониженным уровнем кретинства в крови. Оно, несомненно, было главным условием для приёма в львиный прайд, где тебе обещали славу, золотые горы и симпатичную целку-чирлидершу на потрахать в придачу.        Энди с Ченсом ожидаемо преграждают им путь у шкафчиков. Хохочущими гиенами жмутся друг к другу, в попытке скрыть свою будущую шалость.        Теснятся касанием плеча к плечу — этого хватает, чтобы толпа зевак вкусила первые места амфитеатра с бойней, но всё ещё недостаточно для того, чтобы учителя не заметили грохот и шумные плевки впопыхах предстоящей драки. Их рты рвёт напыщенная уверенностью ухмылка — типичный жест для задир. От драматичности этого клише Уилл цокает языком, уводя уставший-раздраженный взгляд на Майка и цепляется рукой за лямку рюкзака, вышагивая к шкафчикам. Мистер Кларк точно не оценит, явись они на урок с потной сменкой.       Уиллер тут же напрягается пружиной, и пока Байерс пытается влезть между тиграми, его грубым толчком отталкивают обратно к Майку.  — Прохлаждаетесь, голубки? — тянет Энди с издёвкой.  — Отъебись, Энди. — Уилл пытается сделать шаг вперед, прикрыв Майка для... чего? Защиты? Очевидно, он не в той позиции, чтобы улизнуть от летящего в него кулака.          Он ведь наверняка словит его своим лицом. Услужливо подставится, как делает всегда — так, как завещал Генри той ночью на Морхед-стрит.  И тогда Майк продолжит согревать его лучами своей заботы — так, как делал когда-то в детстве. Так, как делает всегда.         Майк ведь сердце. Майк — рыцарь и Уилл, следуя двум простым истинам, повсеместно доверит ему своё.  — Поглядите-ка, у неудачника Уиллера таки появилась ручная сучка?        Ченс заливается противным улюлюканьем, и тянется к Энди с громким «Дай пять!». Звонкий шлепок двух ладоней глохнет в шуме перемены.   — Да, но до твоего уровня окатившейся шавки с шайкой подсосов ему явно далековато, — Уилл деловито хмыкает, — Или, будет точнее сказать, до уровня Джейсона?         Уилл готов поклясться, что секундный потерянный вид вечно напыщенных тигров, их растерянность в тупом, коровьем взгляде — лучшее, что он видел во всём Хоукинсе за последний триместр. И если цена этого зрелища умещается в один кулак и его сломанный нос — что ж, он стерпит.        У Майка отвисает челюсть.        Уилл не видит, но взгляд, которым опешивший Уиллер пялится на его затылок, ломается. В нём, помимо шока, постепенно растет горделивое восхищение и быстро мелькает что-то ещё. Что-то, для чего Майк никогда не может подобрать нужных слов, но то, что клубится в нём невысказанным шепотом очень давно. В чем он никак не может себе признаться и то, что он прячет скомканными, неотправленными письмами на дне ящика его рабочего стола.         В толпе слышатся редкие смешки. Большинство из них стремительно перерастает в хохот.        Прилюдно попущенный Энди не разделяет общего веселья. Он показушно петушится перед сбродом, давит улыбку и одобрительно покачивает головой на смешки, а следом с животной хваткой вжимает Уилла в шкафчик, ухватившись за воротник его поло и тянет на себя, шипя от злости.  — Повтори, Байерс, — рычит Энди с нервным надломом и заносит кулак для удара. Школота от такого привычно жмутся к стенам, и теперь перепалка начинает попахивать жареным, в моменте растеряв былую шутливость. Потому что впервые Энди готов ударить, — Давай, блядь. Повтори, если не обосрался.        Леска рвётся.        Её треск, в самом деле, пугающий ― Майк дал задире в нос. Не дал даже ― втащил со всей силы, на которую был способен. Словно копил не меньше тех захудалых двух лет, что теснился среди хоукинских старшаков.  — Ещё одно слово — и ты будешь жрать свои зубы, Энди.        Вокруг на секунду становится слишком тихо. Слышны только тихие перешептывания и как кто-то роняет учебник на пол, звучно ойкнув.        Энди не сразу понимает, что произошло — его голова дёргается назад слишком резко, чтобы успеть осознать что-либо, кроме тупой, унижающей боли, стремительно расползающейся по лицу.         Майк всё ещё держит руку в воздухе и Уилл успевает заметить, как по его запястью пробегает судорога прежде, чем Уиллер начинает трясти ладонь в попытке сбросить режущую костяшки боль.       Байерс секундно виснет взглядом на перекатывающихся венах и тяжело сглатывает. Это всё слишком неправильно.       Снова слишком, да, Уилл?       Ченс, исполняющий всё это время роль живой стены и безукоризненной зубастой поддержки своего вожака, заприметив кровь Энди, резко сдувается. Весь хохот слетает, словно этим ударом с его лица одним только треском смыли дешёвую гримасу храбрости. — Бля, чувак! Ты.. То есть, у тебя… — он суетится, лапает друга за плечо, пытаясь заглянуть и помочь, — Он тебе его, типа… сломал? Чёрт, он реально сломал?        Энди взбешённо мычит, выдёргивает плечо из его цепких пальцев, пытаясь сохранить остатки достоинства, хотя кровь уже стекает на воротник его бомбера — она въедается броскими каплями, пятнами марает пасть эмблемы тигра. Черт с ним, с этим тигром, его мамаша купит ему сотню новых. Бесит другое. Блядский Уиллер, возомнивший из себя хуй невесть что, продолжает крыть свою нежную принцессу плечом на руке, будто бы пытается защитить, строя из себя рыцаря. И именно в этот момент, потерянный Ченс, захлёбываясь страхом и злостью, оборачивается к Майку.  — Слышь, колхозник, — Ченс выплёвывает это в лицо Уиллера, брызжа слюной и морщась точно мопс, — Ты у нас теперь адвокат этой обиженки? Или уже по очереди сосёте друг другу за спортзалом?        Уилл морщится. Он хочет, чтобы это прекратилось как можно скорее, и они ушли от этой темы.  — Просишь совет, Ченс? Хочешь узнать, как лучше ублажить своего дружка? Ну, не знаю, попробуй в следующий раз быть нежнее, и не зажимать его член своими зубами, — Майк ловит своим взглядом глаза Уилла и тянет с ухмылкой, — И тратить слюну на смазку.       Это плохо. Это очень плохо. Майк говорит слишком уверенно и он, очевидно, взбешен, но его довольная, почти хищная улыбка намекает — Уиллер получает немыслимое удовольствие. Веселит ли его слово член? Может, геи?        Ченс пятится злобно пятится, задевая плечом кровоточащего Энди.        Уиллу начинает надоедать этот цирк.  — Эй! Тигрята, как часто вам готовят яйца всмятку?       Голос Лукаса летит поверх толпы желанным спасением, как брошенный бейсбольный мяч, точным движением сбивая нарастающее напряжение Уилла, но не рассеивая его окончательно. Тигры любят превосходить количеством и сейчас они позорно уступают. Толпа расступается и Синклер протискивается между учениками. — Ченс, — он почти выплёвывает имя, — метнись с дороги.       Стушевавшись, Ченс послушно отходит. Энди презрительно фыркает, утирая кровоточащий нос рукавом — и это выглядит жалко. — О, смотрите-ка, блудный сын вернулся! Что, Синклер, решил наконец вспомнить, с каких тёмных дыр ты к нам приполз?       Лукас встаёт прямо между Майком и Энди. Его плечи заметно напряжены, а зубы стиснуты в улыбке, но их разница — причина, по которой правдолюб Синклер так и не прижился в импровизированном прайде, — с тиграми очевидна даже сейчас. В отличие от них, он не боится.        Он толком и не бесится, выражая насмешливое спокойствие. — Я к вам не влезал, — ровно произносит Лукас, — Просто не дам вам трогать моих друзей.        Толпа шумно перешёптывается — нервный, восхищённый гул проносится коридором. Зевак становится всё больше, и даже считанные минуты до звонка не могут сдвинуть их с места, дав тараканами разбежаться по кабинетам.        Ченс пытается подлить злобы.  — Ой, дружба! Мне умилиться? Я сейчас расхнычусь.        Уилл наклоняет голову, уголок его рта кривится. Он всем видом выражает усталость — Уилл живет в ней безустанно последние несколько лет, но сейчас его измученность очевидно обусловлена идиотской стычкой, впервые вышедшей за пределы простых перепалок. — Ну так иди поплачь, если щемит. Ты как раз на грани. Можешь заодно одолжить Энди салфетку, бомбер жалко.       Энди взрывается. — Заткнись, Байерс!       Майк резко подаётся вперёд, в очередной раз заслонив собой Уилла.  — Ты оглох? Он четко сказал тебе отъебаться, — Уиллер бросает насмешливый взгляд на чужой нос, — И я также четко повторил его запрос.  — Вам двоим пора свалить, пока вы ещё можете сделать это на своих ногах без плачевных последствий, — подхватывает Лукас и намеком бросает взгляд на выглядывающего из кабинета мистера Кларка.        Энди бубнежом губ сопит злобную неразбериху, но Ченс принимает мудрое решение капитулировать, подхватывая инвалида дружка под плечо. Он выплевывает едкое “Чертовы педики”, проходя мимо Уилла с Майком и спешно ускоряет шаг, когда ловит на себе взбешенный взгляд Уиллера.        Кажется, для него нос имеет большую значимость, чем для его приятеля идиота.         Звонок режет воздух знакомым треском, и на секунду всё возвращается в обычный школьный ритм: толпа вздрагивает единым целым, и сразу начинает распадаться мелкой крупой по кабинетам. Кто-то нервно подбирает рюкзак, кто-то перешёптывается, бросая взгляды через плечо, но все до единого стараются выглядеть так, словно ничего особенного не произошло.       Ещё бы. Стычки в коридорах старшей школы — обыденность, почти рутина. Пубертатное желание померяться яйцами, выплеснуть гормоны, всадить словесной перепалкой по самые гланды и выйти победителем, отсияв усмешкой и триумфом, пока кто-то не сунет ответку поглубже и взойдет на пьедестал новой иконой. Дурной цикл, непрерывно повторяющийся из года в год.        Уилл это всё знает.        Он не понимает, что чувствует, проживая всё и ничего — его чувств слишком много для попытки зацепиться хотя бы за одну мысль, препарировать лягушкой и понять себя. Майк его друг и, конечно, он заступился за него. Так поступают все друзья. Так поступил сам Байерс, руководствуясь ничем, кроме собственного остроумия и потребности защитить то, что ему дорого.  — Вы закончили меряться самопожертвованием? — раздается за их плечами.       Лукас стоит, сложив руки крестом и скользит по ним чутким в подозрении взглядом. Его лицо умещает в себе смесь раздражения, усталости и такой невероятной, почти братской заботы, что становится не по себе. Майк дергается, стукнувшись пальцами об открывающуюся дверцу шкафчика — его костяшки ещё саднят. Он кривится от боли. — Я отошёл от вас на две минуты поговорить с мистером Кларком, — начинает он, поднимая брови, — две чертовы минуты, Майк. Возвращаюсь, а вы… — он обводит их рукой, — играете в Санта-Барбару, где Иден и Круз не знают, как разговаривать, потому что им мешают собственные яйца, но умело отстаивают свою честь перед другими.       Майк краснеет до ушей. Уилл хрипло кашляет в кулак. Он чертовски устал, безумно смущён и диалог, который начинает Лукас, явно идёт не в то русло.  — Лукас, это не… — начинает Майк. — Это именно то, о чём я сказал, — Синклер отмахивается от него, как от назойливой букашки, и наконец-то смотрит на потерянного Уилла, улавливая его скованность, — и скажите спасибо, что я пришёл, пока вы не начали.. Ай, черт с вами.        Тишина падает на них кирпичом. Майк кривится так, словно ему ответно прилетело по зубам. И лучше бы это был идиот Энди, чем правдолюб Лукас, потакающий им большим нянем.        Нянь, тем временем, подходит ближе.  — Майк, покажи руку.       Майк мямлит отвли-всё-нрма-ально, но Синклер ловко хватает его запястье.  —  Да у тебя тут уже всё опухло, — Лукас цокает языком, — Красавчик! Дал в морду тигру, зато лишился собственных пальцев. Отличный обмен.       Майк пытается выдернуть руку, когда Лукас жмёт её сильнее, ухватываясь за костяшки. — Больно, эй! Полегче! — Так не суй кулаки в рожи людям, которые превосходят твою задротскую щуплость, — отрезает Лукас, — Что я вообще вам сказал пять минут назад? Не нарывайтесь? Держитесь вместе? Используйте мозг? Найдите Дастина?       Он тычет в них указательным пальцем, как в провинившихся щенков, нассавших на диван. Уиллу думается, что это не должно ощущаться так унизительно. Благо, Синклер не дотянулся до майкового загривка своими загребущими руками, в попытке натыкать мордой в его же кулак шипящим: на-уиллер-идиот-смари-куда-влез.        Сжалился? Не похоже. — А вы что сделали? Ты, Майк, пошёл бить людей, у которых рот и мозг — это, черт возьми, отдельно функционирующие биологические единицы. А ты, Уилл… — Лукас разворачивается к нему с озадаченным ужасом, — …ты просто решил с почином умереть на их руках ради пафосной фразы? Ну охуеть теперь!       Уилл морщится. Формулировка грубая, бьёт по взвинченным мозгам и Байерс бросает на него долгий, недовольный взгляд, чеканя фразу с шипящим раздражением: — Я не собирался умирать.           “И прекрати играть в мамку, Синклер” — тает на губах невысказанным плевком. Уиллу становится совестно. Он знает, откуда в Лукасе столько переживаний, но они давят его шею тем же удушьем, мрачно похожим на рвение материнской защиты Джойс, ухватившейся за опеку над сыном с тревожным фанатизмом.  — Ну да, конечно, — Лукас закатывает глаза, — обычно, именно так и говорят люди с явным желанием поймать кулак рожей.       Он беспечно дергает Майка за плечо и разворачивает его к себе полностью, осматривая руку полевым медиком. — Лёд нужен. И бинт, если хочешь, чтобы она не опухла до размера твоей идиотской башки. — Эй! — возмущенно вопит Майк, — Синклер, ты... — Заткнись, этот диагноз медицинский, — сухо отрезает новоиспеченная мамка, но дрогнувшие губы выдают его полуулыбку.       Уилл всматривается в Лукаса, и в груди становится тепло. Он лыбится этой перепалке, но червь, привычно выедающий его тревогой, обещает нагрянуть позже.        Шепотом изнанки, домом на Морхед-стрит, голосом Векны в голове — неугасающими сомнениями.       Руминацией крутить события до тошноты, вдумываться, как бы он мог ответить, и утопать в беспомощности. Погрязнуть в собственной жа-лос-ти.  — А теперь, — говорит Лукас, раздвигая плечами пространство между ними, — вы двое перестанете вести себя как идиоты и доверитесь мне, как вашему верному путеводителю, — он обхватывает их плечи, похлопывая по мере обращения к каждому: — Майк в медкабинет. Уилл тоже, на случай если у тебя всё-таки что-то щелкнуло в шее или башке, пока опытный долбоёб Энди тебя тряс. Мы не можем так рисковать.       “Я не могу вами рисковать” — мысленно улавливает Уилл и слышит в этом одновременно столько заботы и скорби, нерастраченной на Максин, что его сердце сжимается тисками. После уроков они обязательно наведаются в больницу.       Уилл хмыкает, но покорно кивает. Уиллер отзывается слабым протестом.  — Я сам мог бы пойти. — Мог бы, — спокойно отвечает Лукас, — но ты не пойдёшь. Потому что ты, Майк, застрял в режиме клятой Кобры с заевшим “тронь-Уилла-и-я-тебя-сожру”. И я не дам тебе в таком состоянии встретить по дороге очередного тигра и лишиться ещё одной руки.       Лукас сводит их в кучу лёгким толчком в плечи и салютует на прощание, заверив в том, что мистер Кларк отнесется с пониманием к сегодняшнему пропуску.       Уилл не ощущает под собой ног, теряет координацию и тупо следует за молчаливым Майком.        В груди растет смутное, тянущее предчувствие. Уилл старательно уверяет себя, что предчувствия — чушь, что несущееся вскачь сердце обманывает его и драка — это просто драка, а Майк его лучший, надёжный друг, и азартный блеск в его глазах, когда он поворачивает голову со смущенной улыбкой, перед тем, как скрыться в дверях медпункта — просто акт вежливости.       Но Майк режет тишину искренностью. — Знаешь, Уилл, ты был реально крут.       Байерс растерянно кивает. Больше они ничего не говорят. Уилл остается стоять за дверью. Его «слишком» отбивает в груди учащенным гулом.       Да, Майк — ярче любого солнца.       И его лучи выжгут дотла любого, кто тронет Уилла.

***

      Это становится невозможно. Слишком. Чересчур.       Ветер шуршит кронами потухших деревьев, метет по дорожкам армейской базы одинокие листья, ерошит пряди его волос, забирается под окровавленный воротник. Уилл чувствует — этот ноябрь никогда не закончится.       Генри обещал, что он удивится. Уилл обещано удивляет.       Он отключается ровно в тот момент, когда Векна скрывается в портале. Последнее, что видит Уилл — восторженный взгляд Майка. Ну, конечно.       В голове, помимо его покалеченного разума, вмещается коллективный. Внедряется своей сетью, шумом искрящейся проводки дает по мозгам, теснит собственные воспоминания. Уилл противится, вспоминая сумбурность прошедших дней. Перед заплывшими глазами проносится вспышка: свет калифорнийского солнца, искрящаяся счастьем Робин, наставническая поддержка Джонатана, трепетные касания оберегающей его Джойс, школьный коридор с Энди и Ченсом, дрожащий у койки Макс Лукас, качели, можно-с-тобой-дружить и Майк. Майк-Майк-Майк. Блядский Майк Уиллер. Это всё перерастает в струящуюся скоростью карусель, подобно той, на которой застряла Холли и Уилл не может с неё сползти.       Правда в том, что он не хочет.       Удивительно — когда есть сотни тем для размышлений, всегда возвращаешься к самой запретной. Уилл думает о том, как бы его жизнь сложилась, не появись в ней Майк. Уилл всегда много думает.       Возвращение в сознание раздражающе резкое. Земля под ним твердая, сырая, пахнет железом и горелой химией. Он не сразу понимает, где лежит, что его дыхание сбито, — он задыхается? — и чьи руки сбито цепляются за его воротник. Держат его от падения в изнаночную бездну. В кому, где его заждалась потерянная Максин. В дом на Морхед-стрит. Сошел бы Уиллер с ума?       Уилл поднимает веки с хриплым смешком — и первое, что он видит, это растрёпанный, испуганный и бледный до трупности Майк. Над его головой нет никаких ангельских нимбов, рядом с ними вообще никаких намёков на кинематографичные силуэты на фоне дыма. Есть только жалобный уиллеровский взгляд, лижущий лицо Уилла скорбью. Дрожащие пальцы скользят по его щекам и похлопывают с такой нежностью, с улавливаемой в глазах трепетной надеждой.       Уилл пытается вдохнуть, но лёгкие подводят и его рот щемит болезненным скулёжом. Майк тут же сгибается над ним, почти нависая в своей обеспокоенности. Уилл чувствует от него запах пыли, пота и крови. — Не вставай, — выдыхает Уиллер, — Ты вырубился на минуты две. Может, три.. Я, знаешь, честно старался не думать…       Уилл не хочет слышать продолжение. Его разум и без слов вибрирует внутри чужим эхом, каруселью воспоминаний отзывается в неутихающей гулом груди. Перед смертью мозг прокручивает все события за семь минут?       Байерс преуспел и здесь, прожив самые значимые всего за три.       И он бы сказал Майку, что всё это нелепо, что не нужно паниковать, что он просто потерял сознание — но язык припаян к нёбу, а мысли оседают липким гудроном. Он больше не хочет врать. Не тогда, когда Майк смотрит так, будто у него внутри кто-то лапами выворачивает сердце, и эта преданность, эта искренность в его глазах невыносима. Уилл ощущает, как его вжимает в землю не изнеможение от подчиненного коллективного разума, а чужой страх.       Простая истина, лежащая столько лет на поверхности, наконец-то озаряет Байерса: Майк не боится Уилла. Он боится потерять его.       Майк судорожно сглатывает, его пальцы цепко держат Уилла за ворот — недавний жест Энди всплывает в памяти до одури легко, и с той же легкостью улетучивается. Остается только сквозящий заботой Майк и воображение легко вырисовывает ему доспехи. Уилл хочет его поцеловать.       Да, Уилл хочет его поцеловать. И это желание сидит в ребрах тяжестью свинца, светится фосфорным осколком, нагревается жгучим металлом и не дает нормально дышать. Вспарывает его глотку тупым хочу. Возможностью насытиться кислородом — потерять его в абсолюте и задохнуться здесь, посреди полуразрушенной базы.       К черту блядского Векну. К черту их всех.       Майк всё ещё держит его за воротник упрямой, почти болезненной, хваткой. В очередной раз не понимает, насколько сильно он тянет к себе. Уилл слышит его рваное дыхание, и оно странно сочетается с пережжённым воздухом базы, с металлическим привкусом крови на собственных губах. Ему жжется сказать что-нибудь раздражающе простое, пробурчать тихое я-жив-майк-прекрати-паниковать, но язык по-прежнему не слушается, а мысли плавают в вязкой тьме, где чужое эхо цепляется за собственные обрывки воспоминаний.       Он обещал больше не врать. И сейчас его держит не эхо.       Его держит Майк.       Майк медленно отпускает воротник, но его пальцы остаются на груди приподнявшегося Уилла. Он сглатывает так громко и резко, что это звучит почти ненормально — и Уилл ясно видит, как в его глазах что-то ломается, как будто собственная смелость куда-то сбежала, оставив после себя голый страх.       И это странно — видеть Уиллера таким открытым. Без защитного слоя громких фраз и его изувеченного, рыцарского героизма. Рядом с ним нет Джейн, нет Нэнси, нет никого, кроме Уилла и он впервые позволяет себе выглядеть таким разрушенным.       Откровенность момента щемит в груди. Уилл очень хочет его поцеловать. Доверить копившуюся годами любовь, вверить свои чувства безвозмездно. Он знает — Уиллер сохранит, даже его отвергнет.       Майк заглядывает Уиллу прямо в глаза, и Уилл чувствует, как под лопатками пробегает тёплый разряд — нет-нет, не тот промозглый-изнаночный, а живой, человеческий, опасный своей близостью.       Он вспоминает слова Робин — то, как понижая голос, она вверяла ему государственную тайну: “Это было снежком, пока не стало лавиной”. Тогда Уилл отмахнулся, сказал, что Робин слишком романтизирует. Сейчас он видит эти сигналы вживую, и чертовски трудно продолжать делать вид, что это всё — выдумка робиновской наблюдательности.       Уилл чувствует, как внутри поднимается то самое желание, тяжёлое и беспощадное: дёрнуть его за воротник, прижать к себе, разъединить всего один сантиметр. Но он едва шевелится. И Майк, кажется, читает этот взгляд так же ясно, как Уилл читает чужие мысли в коллективном разуме. Он всё понимает — и бледнеет ещё сильнее, хотя бледнеть дальше уже некуда. — Если я… если я сейчас сделаю ошибку… — хрипло начинает Майк, и голос у него срывается на полуслове, — Ты скажешь? — Если бы это было ошибкой, я бы тебя остановил.       Снежок срывается лавиной.       Поцелуй жжёт губы горячим касанием. Уилл приподнимается, и руки Майка вжимаются пятерней в его затылок. Это крышесносно.       Несравнимо ни с одной фантазией, потому что губы Майка горячие, обжигающие, будто его лихорадит — и по-своему это правда. Его рука, задрожав, скользит к затылку Уилла, цепляется за короткие волосы, как за единственную опору. Он тянет его ближе, ближе ещё, с какой-то подростковой безрассудной жадностью, не умея дозировать силу, и это сводит Уилла с ума.       Вкус Майка чуть солёный от тревоги, горячий от пережитого, и абсолютно невообразимый, не похожий ни на один сон, который терзал Уилла теми сладкими в своей страсти безкошмарными ночами. Теперь четко чувствуется, что все фантазии были слишком безопасными, по-детски гладкими в своей невинности. В реальности всё хаотичнее, честнее, ближе-ближе-ближе, теснее.       Уилл верит, что не пережил весь кошмар и умер.       И этот миг его персональный рай. Дар за все мучения при жизни.       Но Майк возвращает его в реальность. Он, увлекшись, прикусывает его губу и Уилл судорожно втягивает воздух, чувствуя, как от этого одного движения у него дрожит всё тело. Колени, горло и даже пальцы, сжатые в ткань майковой куртки — всего этого становится слишком.       Майк отстраняется лишь на долю секунды — не больше вздоха — чтобы посмотреть на него. Тёмные, расширенные, блестящие глаза вспыхивают от чего-то, с чем сам Майк ещё не разобрался.       Уилл думает, что теперь у них есть всё время мира.       Майк — больше, чем солнце или глупая путеводная звезда. Майк Уиллер — это персональный рай Уилла Байерса, его эдемский сад и запретное, манящее яблоко.       Уилл больше не ищет дверей, и не открывает сомнительные скрипящие.       Он наконец-то находит ключ к своему счастью.