Догони

      — Соколова, я клянусь, что позвоню продюсерам и ты прокатишься ещё и по всему следующему сезону! — чуть ли не на мат срывается обиженная Загитова, крича в трубку.       Но собеседнице, нетерпеливо тыкающей на кнопку лифта, уронив весь вес тела на бетонную стену, и чуть ли не бьющейся головой об железную рамку техники, было откровенно наплевать. Девушка с самого начала громкого разговора, как только сказала, что планирует «неожиданно заболеть» или проспать свою смену, улетела в фантазии о долгожданном сне после тяжелого перелета, о мягкой кровати и о чем-то покрепче в стеклянной бутылке, что позвякивала время от времени в большой сумочке.       Нет, ну а разве есть «против»? Двадцать два часа своей «крайне интересной» жизни Маша потратила на дорогу до этого, уже, чертово Бостона, три часа она потратила на совещание на арене, до которой, к слову, также надо было ехать, ещё тридцать минут она потратила на разбор собственного репортажа-влога, с нескрываемым скептичным смешком, иногда похожим на нервный, сопровождая прочтение крайне сложных фамилий или имен, в чем журналистка не разбиралась, из японской, корейской и прочих сборных, и вот теперь, тратит уже, наверное, минут пятнадцать на ожидание ползающего лифта.       За все это время девушка не насчитала ни единого «против». Тем более, позаботившись о своей шкуре на завтрашний день и позвонив Алине, к сожалению или к счастью, являющейся её коллегой на этот старт, Соколову не мучила даже совесть. Предупрежден значит вооружен! — верно же, Загитова справиться?       — Дорогая, — с сочившейся едкостью и наглостью протянула старшая, победно улыбаясь открывающемуся лифту. — Я в тебя верю. Нет, ну я конечно о-очень постараюсь, — изображая вовлеченность протараторила Маша, — но ничего не обещаю.       Чуть прикрытые от усталости карие глаза только сейчас заметили двух, зашедших за ней спортсменов, их образы и личности перебили возмущение напарницы в телефоне у уха. Не то чтобы ей было особо интересно: оба молчали, возможно, даже вслушивались в то, каким отборным русским матом кричала Загитова, но почему-то Соколова была уверенна, что они не понимают, оба светлые, со взъерошенными после тренировки прядями волос, красные, с сеточкой пота на лбу и в куртках федераций — Америка и Эстония, о чем говорил вышитый флаг на рукавах. Однако, их внешность была в разы приятнее воплей Алины.       — В общем, ты меня поняла! — наконец, подитожила Олимпийская Чемпионка и журналистка выдохнула. — Маша, не вздумай пить!       Догадливая. — поджимает губы старшая, тут же про себя рыча на сообразительность младшей коллеги. Хотя, что тут соображать? По одному выражению измученного дорогой лица в магазине можно было понять, что выпивку, которую продали почти без проверки паспорта, Соколова долго хранить не собиралась. Туктамышева, конечно, посмеялась, что красное сухое слишком аристократично для распития в одиночестве, но тут же получила ответный удар о пиве, которое равносильно позвякивало в её сумочке. Алина продолжала бурчать, возможно, просто ведясь на зависть, ведь себе позволить пить перед работой она не могла.       — Конечно, конечно, — с тем же легкомыслием отмахнулась девушка, дергая бровями и прикрывая глаза на пару секунд, за которые ещё крепче успела укоренить «пьянку» на сегодняшний вечер.       Не дожидаясь ответа, Маша сбросила и с облегчением выдохнула, облокачиваясь об железную стенку лифта. Теперь стоявшие напротив фигуристы, видимо из мужского одиночного, интересовали больше. Всё-таки, даже если они ничего не поняли, особенно тот, почти не дышащий Американец, ужаса насмотрелись они достаточно. В таком виде Соколова давно не появлялась перед зрителями.              Золотисто-каштановые волосы, переливающиеся теплым медным блеском под слабым освещением, лежали совершенно безобразно, что никак не соответствовала образу на экранах, где относительно длинные пряди объемными волнами спускались до поясницы. Обычно красноватые, аккуратно подкрашенные губы сейчас были бледны и обкусаны. Под большими глазами красовались бледные, но заметные, особенно тем, кто видел Машу на работе, синяки и неровности, что на каждом кадре скрыты профессиональным макияжем. Да и сама она, сгорбившаяся, завалившаяся на стену и безразлично уставившаяся на небольшой чемодан с наклейками у эстонца, выглядела крайне «не очень».       Вот такой предстала Маша Соколова в Ильиных глазах, уже откровенно пялившихся на русскоязычную незнакомку в лифте. Он смотрел за каждым вздохом, все больше, и больше уходя в это увлечение с головой, плюя насколько странно выглядит сейчас. По крайней мере, плюя, пока Саша рядом не пнул в ребра и, как оказалось отвисшая, нижняя челюсть напугано и печально не вернулась на свое место, а голова не дернулась в попытке прийти в себя.       — Журналистка? — неожиданно для всех начал Селевко, от чего девушка чуть подскочила, а Илья мигом развернулся на друга.       Маша пока сама ответить не могла — что больше её удивило? То, что к ней обратились сейчас или то, что это сделали на русском и в подобном самоуверенном тонне. Не то, не другое не меняло ситуацию в положительное русло, если опираться на описание Соколовой и уж тем более не радовало её.       — Ну да, — гордо приподняв подбородок и брови, девушка окинула спортсмена презрительным взглядом.       Теперь же на лице застыло откровенное непонимание, оправданное кратковременным незнанием как эстонец узнал ее статус. Если об русской речи можно было догадаться по отрывку разговора с Алиной, то как парень вычислил, что она приехала сюда улыбаться в камеру, тянуть микрофон к фигуристам и делиться своими впечатлениями во влогах ISU, полностью скопированных с влогов первого канала?       — Значит, будешь травить нас своими «искренними» поздравлениями и вопросами? Вот, что у вас за работа? Лезть вечно в душу, когда не надо, ковыряться в нижнем белье, бесить? — с усмешкой продолжал фигурист, обращаясь к ошарашенному другу, пока Маша какая-никакая, уставшая и измученная зверела. — Вроде ж, милая девушка. — глазами указал спортсмен на висевшую на груди аккредитацию. — Ты моему другу понравилась, — блондин рядом окончательно обомлел, когда подпрыгнул на месте, оборачиваясь к спикеру и заливаясь основательным багрянцем, — но не в его вкусе тупые печаталки и девочки на побегушках.       Соколова была в шоке — слипающиеся глаза сейчас походили на пятирублевые монеты, брови были по дороге на затылок и рот открыт был преждевременно, прорисовывая всю беспомощность, в которую девушку швырнули таким обращением. Но ещё больше, чем в шоке Маша была в ярости, застилающей глаза и отключающей голову.       — Ты, видимо, разбираешься в чём мы лазаем. Темный опыт? — опережая разум, что сейчас подобно чайнику кипел, рыкнула девушка, наступая.       Но её развивающийся триумф прервался сигналом лифта, сообщающим об первой остановке на шестом этаже — здесь должны были выйти наглые фигуристы.       — Да ладно, не обижайся, — подмигивает эстонец, таща за собой уже, наверное, окончательно потерявшего сознание друга, чье лицо залилось желтой бледностью, глаза выкатывались из орбит, а губы дрожали в попытках выдавить что-то Соколовой. Она же в свою очередь жестоко смиряла его желание грозным взглядом. — Может, у тебя ещё будет шанс, правда, Илья? — американец резко, с хрустом повернул голову на товарища. — Так уж и быть, но вставай в очередь.       Маша в бешенстве. Её трясет от злобы, зубы крошатся, глаз дергается, а спортсмен перед ней все ухмыляется, отравляя терпение. Вот так прелесть: один русскоязычный самодовольный идиот, другой его немой дружок с русским именем. И ведь, надо было им появиться именно сейчас, именно в лифте, откуда не скинешься, не выбежишь, пока не доедешь до нужного этажа.       Но Слава Богу, жили эти придурки на два этаже ниже и вышли, один смеясь, второй рядышком, плетясь ногами, раньше, отправляя подмигивание, от которых хотелось выбежать и врезать в тот самый глаз.       Сколько статей про себя надо прочитать, чтобы в такой катастрофической мере словить звезду и возомнить из себя Короля Мира, пред которым пасть должна была каждая девушка или хотя бы пламенно желать этого? Соколова не знает. Никогда новости и заголовки о себе не лепили трона или короны, напротив, журналистка их избегала, хотя были и достаточно красивые.       А этот трусливый щенок, глазеющий на все своими огромными голубыми глазами, как будто первый раз в жизни девушку увидел? Как надо воспитываться чтобы превратиться в такую подстилку, не способную возразить другу?       Объясняло это одно очень верное, крепко засевшее в голову правило, по которому все они списаны — херовы фигуристы.       Так уж доброжелательно началась первая смена при соревнованиях по фигурному катанию Маши Соколовой.

***

      — Какие люди! — противно растягивая каждый слог, злорадствовала Загитова, — Надо же, даже не на час опоздала.       Маша, шагнув еще пару раз и преодолев расстояние от двери до проверки аккредитаций, стрельнула грозным взглядом, укрощая младшую. Пусть, от вчерашней усталости и небрежности в виде не осталось ничего, Соколову по прежнему все жутко бесило, особенно столь ранее появление на арене, в восемь часов утра.       — Маш, как дела? Не выспалась, было неудобно? — наоборот, заботливо вмешалась Туктамышева, парадоксально поверившая в милость журналистки.       — Все прекрасно. — съязвила та, поджимая губы и почти что швыряя свою аккредитацию охраннику.       — По тебе не скажешь, — усмехнулась ровесница, единственная дожидавшаяся ее у турникета. — встретила чтоли кого-то или совсем не спала?       — Елизавета, дорогая, I just want to sleep и не встретить эти две отвратительные рожи. — пробурчав про себя, Маша поспешила догнать всех и нырнуть в холодные коридоры.       — Кого, Маш? — сквозь аристократичный смех поинтересовалась императрица.       — Ты думаешь я хоть кого-то тут знаю? Ты ошибаешься, — не переставая язвить, Соколова наконец достигала гримерки.       — Может внешне помнишь? Я то знаю. — журналистка искренне не понимала зачем это Лизе, но, пожав плечами, окунулась в воспоминания вчерашнего вечера.       Конечно помнит. Как забыть это бесящее самодовольное лицо эстонца и смазливую моську его друга? От первой мысли Машу стало трясти.       — М-м, русый эстонец и светлый американец, этого хватит? — Туктамышева поджала губы, поднимая глаза.       Спортсменка недолго ковырялась в голове, иногда мыча про себя, но за это время её соседка успела раскидать вещи за своим местом и усесться за свой сценарий. Все другие приготовления к влогам были совершенны в номере: привычная укладка, превращающая медно-каштановые волосы в роскошные волны, яркий сценический макияж и черный костюм, украшенный серебряными аксессуарами. Что-что, а одеваться девушка в университете точно научилась и крайне любила новые образы, сочетания, экспериментировать. Для некоторых она снова покажется слепленной и ненастоящей, но настоящая, правда, ничего кроме презрения не испытывала.       — Значит, ты Илью Малинина и Сашу Селевко видела, и что же они тебе сделали? — гордо подняв голову, точно восхищаясь своими познаниями, Лиза тут же её уронила чтобы посмотреть на сидящую коллегу.       — Да пристали в лифте, невоспитанные. — но Туктамышева лишь заулыбалась на фырканье коллеги.       — Пристали? — ровесница явно была удивлена. — На Малинина особенно не похоже. Это который американец, — опередила застывший на губах вопрос Соколовой.       — Американец? А что с его фамилией и… — но девушка тут же застыла, ставя галочку в голове, что это лишняя трата времени сейчас, когда есть такая возможность отдохнуть перед рабочим днем. — В прочем, это неважно, он просто молчал в сторонке.       Туктамышева ещё более довольно заулыбалась, возможно, что-то ее восхитило или обрадовало, причину чего Маша не узнает никогда. По крайней мере, она даже не попытается — слишком много чести. Она вскинет брови, взглянет на фигуристку, как на ненормальную и по зову продюсера выйдет в коридор, поправляя костюм.       Он выглядел отлично, как и сама журналистка, — первое, что замечает Малинин, когда его вылавливают после ледовой тренировки — красным, взъерошенным, со стекающим реками потом на лице. Второе, что он чувствовал и осознавал, но уже к несчастью, это жгучий щеки стыд, ведь находиться в одном помещении с Соколовой, так ещё и так близко, на расстоянии его вытянутой руки, в таком, по правде, жалком виде, что девушка усмехается, коля его не только острой, изящной улыбкой, но и своими хрустальными каре-зелеными глазами, было невыносимо тяжело, сложнее чем штамповать квады по всем углам катка. Хотелось просто провалиться сквозь землю, но он давит невменяемую улыбку, вызывая пожимание бровями старшей.       Он выглядит просто ужасно. Она точно над ним смеется где-то внутри, называя «идиотом», хоть и почти не показывала своего искреннего отношения к нему. Ровная осанка, поза, вытянутая по струнке, чуть приподнятый подбородок, слабая улыбка и каменная уверенность, не принимающая никаких волнений, страхов… ознобов?       Илью знобило рядом с журналисткой. Притом, не понятно от чего: от самой девушки, не оставляющая ни единого шанса освободиться от внимания, к ней прикованного, или от своей беспомощности и глупости. Действительно. Увидел Соколову в лифте раз, пару в отеле, в компании других журналистов, хватаясь лишь за яркую макушку, цвет которой стал автоматическим зеленым светом для отключения головы и сейчас, стоя лицом к лицу не может связать двух слов, чтобы наконец поздороваться и попытаться познакомиться. Как он собирается на вопросы отвечать?       — Мы начинаем! — воскликнул оператор и камеры включились.       Илью тут же передернуло.       — Привет, Илья, как дела? — с добродушной слабой улыбкой обратилась к нему девушка, а тот застыл. Видимо, пришел конец.       — Так нет, стоп. — прервал затянувшуюся паузу продюсер. Вся радость сползла с лица Соколовой моментальной. Возможно, она даже хотела его убить, но промолчала для профилактики. — Илья, с вами все хорошо? Вы готовы отвечать на вопросы?       Малинин судорожно кивнул.       — Отлично, тогда заново. — камеры зажглись снова, Соколова приподняла подбородок, на этот раз больше, чтобы смотреть а глаза Малинину на коньках, нежели от гордости, но аристократичное хладнокровие читалось в ее взгляде.       — Привет, Илья, как дела? — с прежним, нужным выражением лица обратилась Маша.       — Хорошо, спасибо, — но Илья быстро учился и брал пример, тем более упустить такую возможность он точно был не готов. Ответственность и подчинение явно приносило удовольствие, как оператору, так и Соколовой.       — Как прошли тренировки, как настрой? Мы видели сегодня такую россыпь четверных, у тебя серьезные намерения. — только образ журналистки напротив снова стал призрачным и расплывающийся. И Илья замялся.       Это все жутко глупо, но спортсмен ничего не мог с собой поделать. Эта беспомощность и слабость перед Машей, неожиданно за пару дней из обычной симпатии переросшая чуть ли не в обожание, дурманили его и обводили вокруг пальца. Он ввелся на милую улыбку, добродушный взгляд, забывая о том, кем являлся в её глазах, если являлся вообще. Возможно, да, знал, что добром все это не кончиться, что быстрее с ума сойдет, окончательно теряясь в своем розовом мирке, но он был так прекрасен.       При том, Малинин сам не знает как он стал таким особенным, невероятным, манящим. Как будто по щелчку пальца, в его случае с закрытием дверей лифта, его ударили по голове. Это был удар поддых. Его точно нельзя было предугадать, особенно избежать. Хотя, вновь застывая на переливающихся глазах, всегда острых, даже когда улыбка на лице крайне выразительная, Илья думает, что и избежать не хотел. Слишком уж ему нравилось то, что он видел.       Похоже, нравилось это не только ему. Продюсер не мог оторваться от наблюдения за воодушевленным лицом спортсмена на журналистку, предвкушая яркие заголовки под его репортажем. Тот не вмешивался, лишь потер руки и жестами показывал всем молчать и не мешать.       — А… да… настрой, намерения? — дернув головой в попытках отогнать от себя превосходные мечты, — заблеял Малинин. — Хороший. Завтра все увидите.       — Значит, интрига? Ничего не скажешь? — И Илье моментально хочется вывалить все, что он думает о контенте на эти соревнования: о короткой, произвольной. Его остужает стеклянность глаз журналистки.       — Не сейчас. — игриво улыбнулся тот, не отводя взгляда.       Маша была приятно удивлена новому образу Ильи Малинина в её голове. Как бы странно и абсурдно это не звучало, но произошедшее в лифте, высокомерие о котором строчили в интернете, дерзость с которой выполнялись сложнейшие, как ей объяснили, прыжки казались ошибкой, минутным помутнением. Понемногу вытягивая из него слова, которые так хотел услышать весь мир, Соколова стала прислушиваться. Сквозь детскость его смущения, проскальзывал лик совсем взрослого, мудрого человека. Возможно, он не мог сказать в силу возраста или волнения, что льстило журналистке, как нельзя очень, но он размышлял и ниточки этого сложного клубка под названием «Илья Малинин — quadgod и революционер» периодически оказывались в руках кивающей девушки.       Да, он странный. Местами слишком. А ещё забавный, глупенький и наивный, но под конец небольшого, но интересного разговора уж точно не был отвратительным в глазах старшей. Вполне даже ничего.       — Ну и может, у тебя есть какой-нибудь ритуал перед соревнованиями? — поправляя выпавшую из прически прядь волос, поинтересовалась Соколова.       — Думаю, да. — традиционно нервозно замявшись, протараторил спортсмен. — Я ем батончики Hershey’s.       — Любишь сладкое?       — Определенно, — осторожно усмехнувшись, фигурист все-таки посмотрел за спину Соколовой. Там, в очереди, уже стоял Адам. — Но этот батончик особенно, это уже традиция перед любым стартом, он успокаивает.       Вернувшись взглядом на Машу, тот вновь на секунду растерялся — она, действительно, слушала и, в отличии от него, смотрела прямо на собеседника. Его торжеству внутри не было придела, даже если это профессиональная игра — улыбаться, изображать внимательность и заинтересованность, а весь диалог не больше, чем формальность. Натягивая на себя куртку, тот готов был засветиться от счастья и в припрыжку ускакать на обед, если бы не вид, обнявшей себя журналистки, встречающей француза вне камер ответным рукопожатием.       На ней больше не было ни заинтересованности, ни улыбки и глаза больше не пытались что-то показать. Снежная королева присела на перила ближайшей лестницы, ведущей ко льду, уставившись в пол. Определенно, о чем-то думала, может, даже ненавидела все, что легко можно было сказать по её мимике.       Это все так, к слову, к тому, что она не будет виновата во всем, что произойдет после того, как вдохновленный мальчик решит к ней подойти с прежней неловкостью, но ясным смелым намерением. И чем он думал?       — Ты не замерзла, хочешь, я куртку дам? — журналистка, кажется, вздрагивает, поднимая глаза, и с застывшим на лице непониманием смотрит на фигуриста, изгибая одну бровь.       Она его убьет? Явно не по голове погладит, ведь время его звездного часа прошло. По расписанию следующий, а Малинин прицепился и в перерыве со своей курткой, вообще, в целом, пристал и не исчез.       Маша очень хороша была готова оправдать все мысли и ожидания младшего. У неё это талант — бить за свой пятиминутный перерыв, особенно с таким-то странным графиком и, честно, не самым любимым видом спорта. Вот, была бы Формула, она бы подумала, а тут фигурное катание и прицепившейся Илья Малинин — импульсивный, глупый, мальчишка.       — Нет, не надо. — поспешила остановить журналистка, когда спортсмен стянул с плеч греющий предмет одежды, выставив одну руку перед ним.       Жарко точно не было, возможно, и от куртки хотя бы на пять минут она бы не отказалась, ну уж точно не от чужой. Она от не менее настойчивой Туктамышевой с её шарфиком вчера еле отвязалась, от попыток Лины её накрасить хайлайтером отказалась, ясно демонстрируя свое брезгливое отношение к контакту даже через вещи.       И дело было далеко не в плохом отношении к людям, выражающим желание ей помочь, напротив, что Лиза, что Лина, при хорошем настроении Маши были весьма положительными персонажами и свой характер Соколова могла угомонить, но телесный контакт, прикосновения, тактильность…       Маша просто человек, после каждого рукопожатия идущий мыть руки или протирать их салфетками. В большинстве случаях избегающий тактильность вовсе, а при непредсказуемых объятиях от особо одаренных никогда не сложит руки за чужой спиной, только если в кадре и то, лишь кистями, не всегда пальцы положит. Может, похлопает в знак уважения и тут же выскочит, только бы её не трогали, её вещи не брали, не тянули свои и не были слишком близко, например, как Илья сейчас.       Поэтому та же рука, что удержала его от снятия одежды, пару раз махнула от себя и Илья, смущенный и боящийся не так вздохнуть, поспешил отступить два шага.       — Вам разве не на обед сейчас? — взглянув на экран телефона, не меняя мимику с прежней, скептично уточнила журналистка.       — Да, но нет. То есть я н-нет, ну то есть я пока нет, потом да. Ты же пойдешь? — с небольшим, очень странным и непохожим ни на один другой акцентом заговорил фигурист на русском.       Это точно подтолкнуло Соколову поставить ещё один плюсик в его графе. Отныне можно было не напрягаться на английском. Но ухмылку с небольшим, но ощутим смешком сдержать было не сложно, но лень. Маша в серьез его точно не принимает.       — Пойду может быть. А что? — не напрягаясь чтобы скрыть свою издевательскую забаву над ним, девушка пожала плечами.       — Может, прогуляемся вечером? — на одном дыхании выплевывает Илья.       Маша конечно знала, что он ненормальный, импульсивный и целеустремленный — это было видно с самого начала, но чтоб на столько. Соколова буквально чуть ли не давиться слюной, округляя до этого ядовитые, почти прикрытые глаза.       И ей сказать, по правде, нечего. Все пять лет обучения в журналистике растворились, словно их и не было — надеяться она могла только на свою сообразительность.       Едкая ухмылка просияла на менее едком лице. Похоже, черная душа её добралась до того самого светлого корма, по которому тряслась уже много лет. И это было ужасно, но это было прекрасно.       — Эх, Илюша, выиграешь — подумаю, — хмыкнув и задев плечо младшего, Соколова соскочила с перил и направилась к готовой съемочной группе, вставая рядом с французом.       А в нем юношеский максимализм кипит, что органы все плавятся, а в зрачках танцуют чертики.       — Я выиграю. — бурчит тот, сжимая кулаки и зубы.       Надо сыграть в догонялки? Он пробежит хоть марафон, но догонит.       И ведь, правда бежит, стирая ноги в кровь, разбивая костяшки пальцев, сминая под собой сомнение и неясность — он все понимает. Он знает что на что ставит и ни капли не жалеет. Пот течет с него реками, глаза темнеют, но смотрят ровно, решительно. Он может сказать родителям, что заболел и не обманет — он был жутко болен одной мыслью, одной идеей, одной целью.       Илья бегал очень хорошо.       По крайней мере, в жизни Соколовой лучше всех. Иногда настолько, что она думала обратиться за помощью к Лизе, Лине, Жене, но всегда останавливалась, задирая подбородок. Самостоятельность.       Впрочем, Лиза, Лина, Женя сами были готовы проявить инициативу и помочь, просто путались кому.       Илья оказывался сбоку, за спиной, перед лицом всегда внезапно, неожиданно и постоянно. Где бы Маша не была, сколько бы времени не было, за исключением тренировок, Малинин был там же. Он стал хвостиком.       Илья заботился. Он неизвестным образом знал какое кофе она пьет, протягивая его горячим с утра со светлой улыбкой и искорками в глазах, радуясь даже самому ледяному «спасибо». Он приносил еду, вручая в руки и тут же уходя, заметив, что девушка не могла есть при людях и отказывалась от столовых. Малинин оставлял ей теплые вещи, хоть журналистка так и не одела их не разу. Таскался везде рядом, поговорить пытался, только каждая попытка начиналась и сворачивалась Машиным сарказмом и надсмешками. К слову, Илью это совсем не волновало. Он был счастлив, что заслужил хотя бы такого внимание от Соколовой.       Комплименты о внешнем виде, профессиональных навыках и терпении сыпались без повода и цели. Девушка не всегда обращала внимания на них, за то замечала спортсмена и стала тихо подсматривать тренировки, пытаясь вникнуть в суть. Это было сложно, но спросить было невозможно. Просто нельзя, ей же все равно.       Но все равно ли было? Определенно, нет. Соколовой самой до жути нравилось то, сколько внимания ей уделяет Илья, как старается для неё. Ведь, такого никогда раньше не было. Пусть, назовут эгоисткой, чудовищем, она заканчивать все это не хотела, постепенно полностью погружаясь в теплую, вязкую, сладкую полость — любовь Ильи Малинина.       И все было бы прекрасно, если бы не два но: оставалось два дня до отъезда и обеспокоились коллеги.       В тот вечер Соколова вернулась в номер в компании девушек и хлопая дверью. Они ликовали, что смогли сберечь людей на арене и Селевко от растерзания, а Маша бесилась, рыча и пиная ногами стены.       — Он идиот! — кричит она, смотря на три пары сомневающихся и переглядывающихся глаз. — Разве, я не права? Разве, он вменяемый вообще?       Не повезло сегодня Саше растерять всю короткую и выйти к прессе в не лучшем состоянии, натыкаясь на Соколову, что стало рычагом для сливания эмоций. Он только просчитался и не подумал о своем будущем, но благо его подстраховали Туктамышева, Федорова и Медведева.       Ну нагрубил чуток. Потом нагрубила Маша, но тоже, чуток.       — Не хочу вставать на его сторону, но ты так и про Малинина говорила, — усмехнулась Лиза, пока остальные взглянули на неё, как на первопроходца, а Маша, как на мишень.       — Малинин другой.       — Да, Малинин бегает за тобой, а ещё выиграл короткую. Думаешь, так бы он не был в плохом настроении?       Соколова рычит, щелкая костяшками. Малинина она не дождалась, что, наверное, к лучшему, хоть и с победой поздравить вроде надо было.       Её ответ опережает стук в дверь, к которой направилась журналистка. Остальные девушки выглянули со своих мест, продолжая переглядываться. Ни у кого в голове не было мысли, что к Маше мог кто-то осмелиться наведаться. Но особенно ни у кого не было мыслей, что этим человек окажется Малинин, торжествующий и готовившийся к завтрашней произвольной.       Илья в спортивной форме, с перекошенной аккредитацией, а сверху золотой медалью и чемоданом стоял на пороге, протягивая пакет. Маша остолбенела.       — Привет, надеюсь, ты не слишком расстроилась из-за Саши, вообще на него забей, он полный дурак, а это тебе, — на одном дыхании вываливает спортсмен, насильно вкладывая в руки презент. У Маши нет слов.       — С…спасибо, — неуверенно бормочет старшая, осматривая пришедшего. Он ещё и номер её знает. Точно сталкер. — Поздравляю, хорошо было.       Да, без эмоций особо, а медленно и все еще потерянно, но Илья в восторге и позволяет себе очередную глупость. Соколова заметить не успевает, как оказывается заточенной в руках спортсмена. Он обнимает не скромно, не нервозно, а просто обнимает, что в жар бросает и плохеет. Но выбраться Маша не может — застряла. Словно, что-то ее крепко привязало к нему, как бы она не дергалась, сдвинуть себя с места не могла. Сама себе не позволяла.       Илья отпустил сам, улыбаясь уже совсем по-другому — тихо, восхищенно. Пожалуй, старшая никогда не забудет этой улыбки, которой, кажется, начинает должать, но закрывая дверь через несколько секунд отдаления фигуриста, на её фарфоровом лице тоже появляется ухмылка. Она исчезает, как только на неё падает свет комнаты и расспросы девушек.       Пальцы почти нетерпеливо приоткрыли пакет, залезая внутрь и что-то в ней точно ломается, когда на столе появляются плитки Harshey’s.

***

      318, 56       Илья выиграл. Но он выиграл без семи четверных, без рекорда, без рывка. Он просто выиграл и уставился на оценки соперников, высчитывав сколько баллов разница — ничтожная. Она ему кажется ничтожной, ровно также, как лутц в бабочку и весь прокат, в целом. Вздыхает.       Боль от легких проноситься по всему телу, он все это ненавидел и терпеть не мог, но… улыбается. Машет руками, складывает сердечки из пальцев, но с разъедающей тоской в глазах, пока не замечает медные пряди, по традиции уложенные в идеальные волны.       Он же выиграл. Выиграл!       И вскочив с места, тот полетел вниз, неуклюже перебирая ногами в жестких коньках.       — Маша, Маша, я выиграл! — вцепившись в плечи девушки, почти кричит Илья, постепенно начиная верить своему счастью, что отражалась на губах его.       Соколова поднимает брови, опускает веки, снова строя из себя то, к чему прикасаться было запрещено, но Илью это не пугает — он не отпустит, пока не услышит «да». Может, внутри она и рада за него, по спине похлопала бы этого светлого, глупенького, но очень доброго мальчика, но сейчас под угрозой стоит её стабильное существование. Что-то внутри гудело о том, что она пожалеет, если согласиться, что как раньше больше не будет.       Но она соглашается. Наверное, ведется на милые голубые глазки, добравшиеся до души под мраком Бостона, или просто не справилась с давлением на этой смене и сошла с сума, как сошел Малинин. Видимо, это было заразно.       А ещё это было глупо. Потому-что чем дальше уходили от отеля журналистка и фигурист, тем больше Маше хотелось вернуться и закрыться в комнате одной. Слишком много Илья о ней знал: близко не подходил, не трогал, спрашивал только о работе и глотал все её издевки, что так неприятно кололи горло, наполненное цветами. Неужели, настолько лишился рассудка? По другому девушка назвать это не может, но интерес проснулся.       — Почему ты не злишься и не обижаешься на меня? — нахмурившись, останавливается Соколова. — Я думала, ты нормальный, а ты ведешь себя, как дурак.       — Разве влюбленные дураки? — улыбается Илья, а в глазах призрак вечера после короткой программы. Той улыбки Маша не забудет никогда.       — Влюбленные? — усмехается старшая.       Нет, это, правда, забавно. Наверное.       — Да, я люблю тебя.       Теперь точно. Ведь, Илью Маша совсем не любила, нет. Она могла тихо кричать от того, как ей нравилось получать это внимание, как нравилось значить что-то и пользоваться этим, но она не любила, нет. Уедет завтра и забудет, оставляя плитку шоколада в номере. Может, уедет и больше никогда не увидит Илью. Фигурное катание же не смотрит. Оно её, вообще, честно, бесит.       Но Илья…       Он скачал все интервью с ней, глазами выучить пытался наизусть ее образ, он не готов. Не готов все бросить точно. Совсем.       Но его Маше не жалко. Каким бы милым он ей не казался.       — Ты ошибся, такое бывает. — спешит поправить старшая, не дернув и мышцей, сохранив свою холодность. — Я, Илюша, старая для тебя, «девочка на побегушках», а ещё мне плевать на тебя. True feelings, wrong people, understand?       Только Маша стала основательно сомневаться в том, что Илья её услышал. Его лицо снова осветилось улыбкой. Но лишь на пару секунд. Пока свет этот не коснулся её губ, а тепло не разлилось в груди сладковатым привкусом, шоколадом.       Пока Малинин её не поцеловал.       Сжав зубы, Маша с испугом чувствует, как микроиглы царапают нос изнутри, а горло обвивает терновый ошейник. Он жмет и очень больно, что слёзы выступают на красных глазах опущенный на крыло самолета в иллюминаторе самолета. Потому что обладатель поводка сейчас очень далеко, а Соколова не больше, чем собака.       Илью она не любит. Правда. Честно. Но слышит треск ребер, залитых кровью, потому-что внутри все разбилось, разрушилось. Ей просто нравилось то, как он к ней относиться. Относился.       Но всему приходит конец. Пришел он и сейчас. В него Соколова верит.       Пока в инстаграм не приходит сообщение.

«До встречи.»