Satan It's You

                    Солнышко ласковое, как папины руки. Трава за окном зеленеет яркой, болезненной гарью. Пылью. Запекшейся кровью.       Ничто не способно выжить в этом аду.       Но вот они здесь — выживают, спасаются внутри своих чахлых домишек, прячутся в надежде оттянуть неизбежное. Врут сами себе, что все исправится, что миллиарды лет же как-то жили — и сейчас переживут. Только забывают про массовые вымирания. Про метеориты, ледниковые периоды, про вечно горящую Венеру — близняшку Земли, которая давно мертва из-за…       Солнца.       Солнце — это, должно быть, тот единственный из тысяч глаз, принадлежащий давно потерявшему интерес к человечеству Богу. Через него он взирает на детей своих, опустившихся ниже некуда, и мысленно взвешивает все «за» и «против». Размышляет, то и дело скучающе зевая и пальцем покачивая их дряхлую планетку, отчего та жалко шатается на своей орбите, бесконечно падая в объятия смерти своей.       И из песка, лежащего в его глазах многовековой сонливостью, рождается новая Пустыня. Новая жизнь.       Новый целый мир.       За окном тлеет воздух, кажется, еще немного — и загорится небо.       Он лежит на своей влажной от пота кровати, которую теперь даже не расстилает перед сном. Лежит — и смотрит бессильно на занавеску блэкаут, которую когда-то давно купил, чтобы днем создавать в своей комнате кромешную тьму. Сейчас, судя по всему, светило их припекает мощностью в триллионы ватт. Сейчас эта жалкая тряпка способна разве что защитить его дом от мгновенного испепеления. И то, наверное, это не ее заслуга.       Мир умер, а значит, пора и ему.       Ну а ночью приходит Он. Бледный, долговязый, жуткий — монстр.       Не топает, не издает звуков. Но запертый в клетку из собственных стен человек точно знает — Он там.       Крадучись, Он подползает ко входной двери и зовет его, как и всегда, — тремя еле слышными «тук-тук-тук». На каждом сердце бедного человека падает в пятки, смешивает внутренности в кровавую кашу, и тревога цепной псиной бьется у шеи, мешая дышать. Мешая даже делать тяжелые, бесконечно длинные шаги навстречу неизбежному.       ты дома один?       Он слишком высок для того, кто всего лишь натянул на себя чужую кожу. У него чересчур много зубов, а глаза абсолютно сухие, они не отражают приглушенный свет лампы, не отражают лица того, кто в них смотрит.       — Я… один, — сглатывает он, не в силах больше сопротивляться.       Мир умер, а значит, пора и ему.       Голова больно ударяется о потолок, когда Он поднимает его за шею, а затем кидает с силой от себя. Жалобно скрипит паркет, когда голая спина с визгом проезжается по нему. От нахлынувшей океанской волной рези хочется стонать, только не успеть уже — Он делает по-кошачьи тихие шаги все ближе. Внезапно сильные пальцы больно сжимают за грудки, волоча бренное тело по пыльному ковру. По паркету. По коридору — и налево.       Кажется, им обоим уже наскучило вести заунывные беседы, исход которых ни на что не влияет.       Коту нет смысла разговаривать с мышью о смысле жизни. Цель кота не в том, чтобы понять её, но в том, чтобы насладиться ей, как игрушкой. Не только её вкус, но и её страх, её смятение, желание жить, да и сама её жизнь, находящаяся в когтистых лапах… Все это для кота — блажь.       Бледный гость не спрашивает, боится ли он. Он не спрашивает, почему он вдруг перестал прятаться и решил самостоятельно покончить с собой. Он не спрашивает ничего больше, будто человек перестал быть ему интересен, как только прекратил бороться.       Улыбка на его лице кажется выгравированной, неестественной, слишком сухой и неподвижной. Хват узловатых пальцев больно сдавливает горло, и воздуха не хватает даже на то, чтобы брыкаться.       Но даже это больше не пугает. Мир умер, а значит, пора и ему.       Его дом кажется бесконечно безучастным. Этим стенам, этим картинам, окнам и обоям нет никакого дела до того, что наступили их последние дни во владении человека. Мутные разводы на потолке проносятся мимо, и нет смысла даже стараться запомнить их напоследок. Это все уже неважно.       Бледный рывком опрокидывает его на спину, и силищи в нем столько, что позвоночник подозрительно хрустит.       И они наконец встречаются взглядами.       Глаза у гостя черные, как смоль, как две дырки в черепе, обернутые пергаментной кожей. В них тонешь, в них задыхаешься, будто падая в поросший клевером овраг. И странно, но гость тоже дышит, правда, очень размеренно и глухо, с хрипами, будто его легкие тоже сворованные у какого-то несчастного, и они вскоре совсем разложатся и заполонят плесенью его грудь.       А потом наступает странное ощущение наготы. Это похоже на предсмертный бред, будто его мозг бьется в агонии, не желая покидать бренное тело, и все же жар затопляет. И все же приходит облегчение размером со вселенную, когда его кожи касаются мертвецки ледяные пальцы.       А может, гости — это просто своего рода валькирии, пришедшие дать покой страдающим от медленного иссушения людям?                                          …нет.       Впервые за долгое время ему страшно — по-настоящему, до слез. Когда эти самые ледяные пальцы скребут его по лицу, оставляя тигриные полосы, кровоточащие и обдающие адским огнем. Когда боль затапливает радужку изнутри, выливаясь помутневшими зрачками так широко, что приглушенный свет лампы слепит прожектором.       Когда бледный начинает смеяться, ведь он смог сломать сломленного заново.       И кот продолжает терзать эту мышь, находящуюся уже в коматозе, между жизнью и смертью, не помнящую себя и желающую только одного.       Ему от этого смешно. Радостно. Весело. Ему почему-то нравится пытать эту конкретную душу, нравится слышать жалобные всхлипы. И ему этого мало, с ужасом проносится в голове.       Хотел уйти быстро. Не получилось.       Мир умер, а ему еще придется пожить в этой агонии, покуда зверь не утолит свою жажду крови.                            Есть такое мнение: унижение — это самая жуткая из существующих пыток.       Тело не слушается, конечности сотрясает леденящая судорога, слезы заливаются в глотку и заставляют закашляться, задохнуться, подавиться воздухом. Бледный не спешит, методично сжимает его руки до гематом, проводит ногтями, под которыми остается кровь, наклоняется и кусает его за запястье. Потом — за предплечье. Плечо. Ключицу. Останавливается на шее, на которой бешено дрожит кадык. Кусает и его, отчего воздух из груди вылетает с звенящим свистом.       Тело липкое от сукровицы, влажное от жара, ходящее ходуном от страха и боли, но его ледяные руки крепко удерживают на месте, не давая дернуться, не давая даже мысль допустить о спасении или побеге.       И хочется умолять остановиться, прекратить, но почему-то слова эти никак не формируются в отдельную фразу. Только разрозненно мельтешат перед глазами, как мотыльки под утренними, ядовитыми лучами солнца.       У него следы зубов везде, куда ни глянь, — на груди и животе, руках и ногах, шее, лице, пальцах. И это со временем перестает быть чем-то нестерпимым. Чем дальше эта пытка продолжается — тем больше хочется, чтобы она никогда не закончилась, потому что именно сейчас, именно в объятиях этой боли кажется, что его многолетнее существование не было бессмысленным.       Он жил ради этого момента. Чтобы утолить чужую жажду.       Все эти сказки про спасение утопающих были ложью. Вся суета, сковавшая человечество в едином порыве. Все безнадежные попытки. Теперь у них новый Бог, и имя ему — Подчинение.       Потому он кусает ладонь, которой бледный затыкает ему рот, когда поворачивает на четвереньки. Кусает со всей силы, отчаянно, не боясь странного лопающегося звука во рту, не боясь странного привкуса на языке. И, кажется, бледный довольно урчит в ответ. Его длиннющие руки достают везде, царапают везде, сжимают везде, человек под ним — совсем ничтожество. Маленькое, слепое и беспомощное, способное лишь выть в такт хлопкам плоти о плоть, дрожать, капать слюной на пол и хрипеть от недостатка воздуха.       Больнобольнобольно…       И, наверное, этот момент зацикливается в умирающем мозгу, как Уроборос, потому что кажется, что продолжается он бесконечно. Бесконечно долго, бесконечно жарко и бесконечно хорошо от осознания, что это итог. Это кульминация всего, что мучило сознание последние недели.       А следом за черной полосой всегда идет белая. А следом за адскими муками идет новый, еще более жаркий котел, к которому ты бежишь вприпрыжку, смеясь от безнадеги.       И потому, когда тьма смыкает свои щупальца вокруг его головы, человек этому совсем не рад.       И потому, когда он находит себя живым посреди своей спальни, человек захлебывается слезами.       Бог скучающе пинает пальцем земной шар. И все начинается сначала.