Battlefield

Ночью будущий сад выглядит совсем не так, как днём. Днём там ещё можно разглядеть какие-то планы на будущее, взращенные этими мечтателями Браунами. А ночью это просто тёмный клочок сырой почвы, лишь маленький закоулок выжженных земель Марли. Леви выходит туда в полночь — так же, как раньше взбирался на стену перед сном, просто убедиться, что титанов нет на горизонте. Он идёт медленно, не скрываясь, но и не особенно шумя. Останавливается у своей грядки — той самой, что днём никак не хотела поддаваться, будто проверяла его на упрямство. Поддалась, впрочем. Почти как все остальные его противники. Из внутреннего кармана куртки он достаёт значок Разведкорпуса. Металл тусклый, с царапинами, которые он уже не сможет сосчитать. Крылья Свободы. Когда-то это звучало гордо, до того, как чёртов Йегер полностью извратил их идею. Он вертит значок между пальцами, лениво, будто раздумывает, стоит ли вообще затевать весь этот спектакль. — Ну что, — тихо говорит он, — долетались вы все, крылатые. Один я остался. Прости уж меня, Эрвин, что не ты. Леви опускается на корточки и пальцами раздвигает землю. Без лопаты — так почему-то правильнее. Почва влажная, прохладная, легко поддаётся, совсем не такая упрямая, как утром. Он машинально отмечает это в голове, как когда-то отмечал слабые места у титанов. Он уже готов опустить значок в землю, когда чувствует спиной чей-то внимательный взгляд. Микаса стоит у края сада. Просто наблюдает. Она, верно, понимает, что происходит — по его позе, по движению руки, по тому, как он держит эту маленькую вещицу из их общего прошлого. И не вмешивается. Леви кладёт значок в неглубокую ямку. Не как реликвию, и не как дьявольскую метку, а как часть себя, которую давно уже пора похоронить. Он засыпает его землёй, ладонью выравнивает поверхность — чуть дольше, чем нужно. Потом стряхивает грязь с пальцев и только тогда выпрямляется. — Вот и всё, — негромко говорит он. — Торжественная часть окончена. Зрителям можно расходиться, аплодисменты не обязательны. — Ты ведь остаёшься разведчиком, Леви. Это пожизненное звание. Леви криво усмехается, всё ещё глядя в тёмную землю. — Сейчас, Микаса, я официально в отпуске. Вероятно, тоже пожизненном. Он наконец оборачивается к ней. Не разведчик, не капитан, не солдат, не Аккерман — обычный человек, который впервые за много лет что-то оставил позади не в виде трупа друга или врага. Между ними — свежая, тёплая земля. В ней — крылья, которым больше не суждено лететь.

***

Утром Леви просыпается раньше всех — по ещё одной старой привычке, которая не спрашивает, в отставке ты или всё ещё на службе. Он сначала лежит неподвижно, глядя в потолок, на трещины и следы старых протечек. Потом, спустя, кажется, пару часов, всё-таки встаёт. Снаружи уже бурлит активная деятельность. Габи усердно вгрызается лопатой в очередной участок, явно решив лично перекопать весь континент, если потребуется. Микаса чуть в стороне, перебирает семена, раскладывает их по тряпичным мешочкам так точно, словно распределяет боеприпасы. Райнер отдыхает, подставив лицо тёплым лучам. Леви выходит на крыльцо, щурится на солнце. Иногда в такие чрезмерно ясные дни хочется снова сбежать в подземелья. — Доброе утро, садовники, — хрипло бросает он. — Никто ещё не погиб под гнётом сельхозработ? Габи фыркает, не поднимая головы: — Ты всё проспал. Мы уже целую грядку сделали. — Вот это да. Пока я валялся в постели, история континента писалась без меня, — с деланным разочарованием тянет Леви. — Обидно. Райнер бросает на него быстрый, внимательный взгляд. — Нормально спал? — Как младенец, — сухо отвечает Леви. — Если младенцы, конечно, просыпаются по три раза за ночь от ощущения, что их кто-то зовёт по имени. Шучу, — добавляет он спустя секунду, заметив, как встревожились ребята. — Почти. Он подходит к грядкам. Та самая, в которой он ночью оставил значок, ничем не отличается от остальных — тёмная, чуть влажная, ещё без намёка на всходы. — Что сажаем сегодня? — спрашивает он. — Яблони и вот эти семена, — отвечает Микаса, протягивая ему пару мешочков. — Только они переживут зиму, так Райнер сказал. — Оптимистично. Значит, планируете дожить до весны. Он выбирает самое живучее, на его непрофессиональный взгляд, молодое дерево и втыкает лопату в землю. Она сопротивляется меньше, чем вчера. Или это он стал сильнее и терпеливее — тут уж не разобраться. Габи наблюдает за ним из-под нахмуренных бровей. — Ты и правда собирался умереть? — вдруг выпаливает она. Райнер напрягается. Микаса медленно оборачивается. Леви выпрямляется, опираясь на черенок. — Нет. Вчера я был слишком занят, чтобы умирать. Знаешь, бесконечно длинная ночь с чашкой кофе, садовые работы, философские похороны себя прежнего… — А раньше? — не отстаёт Габи. Он смотрит на неё долго — без злости или раздражения. Почти. — А раньше, — наконец отвечает он, —подготовка к смерти была почти привычной, как чистка оружия перед выходом за стены. Но от таких привычек нужно избавляться, и если позволишь, я наконец этим займусь. Микаса подходит ближе, окидывает тяжелым, понимающим взглядом. — Ты в порядке? — спрашивает она тихо. — Терпимее, чем обычно, — усмехается Леви. — Для первого полноценного утра без звания разведчика — даже подозрительно хорошо. Он снова смотрит на ту самую грядку, и ловит себя не на ожидании атаки, не на просчете возможных потерь, а на простой, почти детской мысли. Правда, интересно, вырастет ли здесь что-нибудь?