может быть хватит?

      «Может быть хватит?» — эту короткую фразу Лёша слышал так же часто, как и упреки со стороны родителей, со стороны аудитории, девушек, друзей. Все норовили ткнуть пальцем в его слабость, высмеять, указав на то, что они справляются с жизнью и без столь пагубных привычек. Отмахивались от парня, приказывая отойти подальше. Видите ли, от него так омерзительно несёт табаком, что стоит держать дистанцию в три грёбаных метра.        А он и не против — с удовольствием бы сменил систему координат и ушёл на всю ту же цифру вниз под землю. Довольно символично, ведь именно к этому его и вела тоненькая струйка дыма, что тянулась с конца сигареты, безучастно тлевшей меж двух пальцев.       Сначала все эти шуточные упрёки забавляли. Он смеялся за компанию, показательно курил, пытаясь продемонстрировать то, что он не подвержен чужому влиянию.       Правда, оказался самым подверженным... Подверженным страшным картинкам на мятых пачках, что вызывали скорее не ужас, а интерес.       Он подолгу вглядывался в них, но из раза в раз не находил ничего отвратительного.        Слепота? Хорошо. Не сможет видеть всех этих лиц, своего — в первую очередь. Забудет очертания любимых предметов и людей, оставшись навечно запертым в собственной голове.       Остановка сердца? Тоже неплохо. Как минимум лучше, чем дожить до седины и окончательно свихнуться, возложив на близких тяжелый груз ответственности. Если те, конечно, у него будут. Всё же не хочется провести остатки своих дней под каким-нибудь галоперидолом, размазывая собственные экскременты по стенам.       Лучше уж быстро и безболезненно скончаться за семейным застольем, чем выжить из ума. Слишком уж часто он об этом думал, даже чаще, чем ему в это тыкали все, кому не лень.       Но совсем скоро это перестало быть смешным.       Каждая насмешка бесила до тремора. Колкие слова вынуждали крепко сжимать челюсти, стараясь сдержать порыв высказать все самое нелицеприятное. Что вертел он на одном месте чужие советы о жизни от тех, кому в ней несказанно повезло. Повезло в любви, семье, деньгах, статусе. Что плевать ему на то, что случится с ним позже. Ведь это всё не имеет и малейшего значения.       Теперь тот же Данила получал в ответ презрительный взгляд, а не заливистый смех, скрытый за длинными волосами. Он подстригся.       Сигареты перестали мелькать меж его губ в любой удобный момент. Пар со сладким привкусом тоже исчез, будто бы все новостные заголовки про отмену оказались правдой, либо же затронули лишь Алексея.       Но это всё — лишь притворство, желание избежать порядком надоевших комментариев, которые так и капали на мозг, проделывая в нём дыру.       Такое изменение в его поведении заметили не сразу.       Понадобилось около двух месяцев, прежде чем Илья первым обратил на это внимание на очередной из съёмок.

«Давно не было истерик твоих, Лёх.»

«Бросил что-ли?»

      Прозвучало как гром среди ясного неба.       В этот момент он прокрутился на стуле и незаинтересованно кивнул, чуть улыбнувшись.        А что? Рассказывать им правду, что ничего он не бросал – не вариант. Заебут ведь вопросами со всех сторон, а начинать всю эту шарманку, что только-только притихла, он не хотел.       Оставалось лишь промолчать и сдавить рвущийся наружу кашель, что настиг его слишком неожиданно.       Так неожиданно, что сначала Лёша подумал, что заболел. Хотя... Некое подозрение все же закрадывалось в его голове.       Не было привычных симптомов в виде температуры, и вечно мучающего насморка, от которого он не мог отделаться и в обычное время.       Всё больно подозрительно, но что поделать? Идти в поликлинику уж больно лень. Он был уверен, что, простояв пол дня в очереди, ему не скажут ничего дельного: пить побольше воды, лекарств, названия которых он выучил ещё со школьного возраста... Да и всё? Постельный режим? Нет уж, спасибо. С этой задачей он справится сам.       И справлялся, пока через несколько месяцев не услышал странный треск, будто бы внутри него что то лопалось.       Его присутствие ни на шутку пугало. Лёша долгое время даже не мог пошевелиться, застыв посреди комнаты, будто живая статуя, так и вслушиваясь в собственное сбитое дыхание. Но он замолк. Лишь на время.       Эта болезнь затянулась на неприлично долгое время.       Казалось, что симптомы не пропадают уже месяца три, но их наличие не вызывало сильного беспокойства: микстуры по курсу, кашель по расписанию.       Хотя... Наверное, он всего лишь не замечал, как начал слишком часто задыхаться, хрипя до рвущей боли в горле — порой ночью даже не мог уснуть.       А надо ли это ему?       Друзья косились, но на это Лёша лишь отмахивался, закатывая глаза к потолку. Говорил, что «шлаки из организма выходят» — видите ли, бросил, а значит, такое поведение организма вполне нормально.       И эта отмазка работала, как бы это глупо ни звучало.       Те улыбались, похлопывая друга по плечу, — искренне ведь радовались, что он прислушался к многочисленным советам и даже просьбам.       Только вот Деревяшкин не удосужился сказать им, что курить стал ещё чаще, просто втихую: дома, лёжа прямо на своей кровати, он выпускал дым в потолок, стряхивая пепел в большую банку — от сока осталась, что-ли; либо же в ванной, не стесняясь того, что стены съёмной квартиры потихоньку впитывают эту сажу в себя. Пройдет пару лет таких сессий, и они вполне могут пожелтеть. Но что-то Деревяшкин сомневался, что задержится здесь надолго.       И это сомнение значительно подкрепилось после того раза, когда вместо уже привычной мокроты он заметил нечто иное, как тёмную, почти что бурую кровь.       Паника накрыла его быстрее, чем пальцы сами собой стали ощупывать себя же и полость рта, стараясь найти намёк на какое-то внешнее кровотечение.        А значит, ему точно не показалось и всё взаправду.       После того раза кашель словно испугался, притих на время, не выдавая себя.       Лишь какое-то пощёлкивание в груди напоминало о тех странных симптомах, от которых по сей день становилось дурно.       Но был бы Лёша собой, если бы сразу же побежал к врачу?       Этот момент «икс» он оттягивал как можно дольше, словно маленький ребёнок, который боится укола и тянет свою мать за подол юбки, пытаясь спрятаться за ней.       Нет же, он давно уже не дитя и даже не подросток, которому была бы свойственна эта инфантильность. Ему давно было бы пора взять всё в свои руки, ведь никто другой не сможет о нём позаботиться. Никого другого не было рядом. Совсем.       И он не мог найти себе абсолютно никаких оправданий, но делать с этим что-то всё равно не спешил.       И его недуг охватывал не только легкие, но и мысли, будто бы прознал чужую слабость. Прознал то, как Леше тяжело находиться с кем-то, как сильно порой хочется увильнуть от вопросов и спрятаться дома, не вылезая из-под одеяла, как из своей маленькой крепости.       Они сплелись в симбиоз, стали не разлей вода, какой бы глупостью это ни было.       Деревяшкин слишком приловчился оправдывать себя этим.       Привык избегать запланированных встреч. Увиливать от взгляда родных светлых глаз, что порой так расстроенно глядели на него после очередного отказа.       Что он творил — толком и сам не понимал, но точно знал, что ему необходимо закрыться, словно этот скрип в лёгких тихонько шептал ему свои условия, не задумываясь о необратимости последствий.       А встреч с Сашей он отчего-то избегал больше всего.       Если он и видел знакомый ник в чате — игнорировал, либо же сворачивал окно, отрываясь на свои «безумно важные» дела, которые на самом деле не имели никакого смысла и толку.       Общие посиделки он также пропускал, ссылаясь на плохое самочувствие, вдобавок прикашливая для правдоподобности. В этот же момент он словно подпитывал этого маленького чёрта, что сидел внутри и командовал, как Лёше распоряжаться своей жизнью и как её губить.       Но никто этого не замечал. По крайней мере, Лёше так казалось. Казалось, что всё нормально и всем, в прочем-то, всё равно на то, где он пропадает. Одним больше, другим меньше...       «Это не имеет значения», — думалось ему, пока он раскинулся в ванной прямо в одежде, не найдя сил и смысла снять её.       Холодная вода, обволакивающая тело, вызывала приступы кашля, которые он то ли подавлял, то ли ухудшал плотными затяжками, от которых жгло не только горло, но и глаза. Глаза, что так невольно намокали, без особой на то причины.       Точнее, он не хотел задумываться, — даже не пытался, — уходя подальше от этой никчемной саморефлексии.       Зато даже сквозь пелену слёз он прекрасно видел чужой образ, — настолько светлый и чистый, будто бы только-только родился или же вовсе снизошёл на землю для таких ничтожных, как сам Лёша.       Видел лик когда-то лучшего друга, чьи повадки он не забудет никогда, чьи скупые слова, но до того теплые объятия, он хотел бы никогда не знать.       Так определённо было бы легче, нежели из раза в раз прокручивать в голове каждый момент, когда он мог себе это позволить. Мог, но не ценил этого.       Между ними словно холодная война, причины которой отдаленно ясны, но действия, что предпринимаются – нет.       Они не имеют смысла и очевидной развилки.       Они — этот чертов биполярный мир, треснувший отнюдь не пополам. С Сашей осталось всё, в то время как Лёша отказался от всего, став небольшим островом посреди океана, где проживают туземцы: всё о нём знают, но никто не решается подплыть ближе, боясь легенд о безжалостных атаках.       Правда, отчего это всё происходит не знает никто, кроме них двоих. По крайней мере, Лёша уж слишком на это надеется, припоминая сам себе свой главный проёб в жизни самыми яркими красками.       Он из раза в раз ощущает это позорное смущение, от которого хочется стянуть с себя кожу и забросить её в стирку, лишь бы свести отвращение к самому себе на ноль. Но оно въелось слишком плотно, так же, как и ощущение чужих теплых губ на своих — всего на мгновение, прежде чем его руки больно отталкивают к стене, оставляя с одним ветром, который гулял по открытому балкону его квартиры.       Наверное, с тех самых пор Лёша прекратил туда заходить, позволяя курить себе посреди квартиры, лишь бы лишний раз никак не сталкиваться с этими обжигающими воспоминаниями.       В тот вечер Саша уехал без слов.       Это и стало его концом. Концом беззаботной молодости, что должна все прощать. Но нет, она не прощала.       Точнее, прощали все, кроме Деревяшкина, который никак не мог позабыть об этой ситуации.       Казалось, что даже Саше уже давным-давно всё равно на этот выпад друга, только вот он так же позорно молчит, хоть и старается делать вид, будто все хорошо.       Нет, в этом точно не было нихуя хорошего.       Также ничего хорошего не было и в том, как Леша практически терял сознание, задыхаясь от кашля.        В последний момент он думал, что это всё — долгожданный конец. Но его подруга-смерть явно смеялась, снова возвращая всё в норму.       А он и не воспринимал это как нечто странное — что же ещё может происходить с организмом, когда в день уходит по пачке сигарет, а то и больше?       Но бросать он не планировал, даже несмотря на то, как все его нахваливали, веря в эту байку, сказанную очевидно случайно. Все, кроме одного Парадеева, а значит, что ему это не нужно.       Жалкое зрелище, но что еще поделать?       Треск со временем только усиливался. Видеть кровь на белоснежной керамике — давно обыденная ситуация. Везет, что этого не происходит на публике. Болезнь словно подыгрывает Лёше, позволяя ему прятаться от друзей, в то время как прячется и сама — приступы кашля практически сходили на нет, когда он был в компании.       И это лишь наталкивает на мысль о том, что он, вероятно, ёбаный мазохист, раз все равно предпочитает задыхаться в одиночестве, нежели жить спокойную жизнь.       Он просто не мог — не мог, когда глаза сами собой цеплялись лишь за один силуэт. Каждый раз приходилось молиться, что на съемочной площадке этого никто не видел, что камеры не были направлены на него.       Но прятаться вечно у него не получится, как бы он ни старался.       Сидя дома, кажется, неделю уж точно, он запустил стрим. То ли из желания как-то растрястись, то ли из чувства долга.       Ему ведь надо, так? Никакой клятвы Гиппократу он, конечно, не давал, но все же полноценно забить на дело, которое позволило ему оказаться на том месте, где он сейчас сидит, он не хотел.       Размеренный бубнёж Деревяшкина заполнил комнату.       Со стороны можно подумать, что он — местный сумасшедший, разговаривающий сам с собой. Но ситуация все же не такая уж и плачевная.       Вопросы про его состояние летели в чат регулярно, но от них он успешно отмахивался, вроде как начиная рассказывать, но плавно съезжая с темы в совершенно другое русло, затягивая зрителя туда же, полностью переключая внимание.       Все же это — настоящее мастерство. Его не пропьешь и в карты не проиграешь.       Поэтому стрим продолжается.       Разговор идёт на славу, хоть Лёша и не чувствует себя живым — скорее слова на автомате соскальзывают с губ, растворяясь в пространстве. Они не имеют веса, каких-либо эмоций, кроме выдавленной улыбки и тихого смешка.       Другой реакции Лёша не смог найти: она такая же многозначительная, как и его взгляд, направленный куда-то сквозь, в периоды, когда он не читает, а говорит.       К сожалению, во время стрима он не может курить — нужно ведь поддерживать свой образ? Тем более так много людей пишут, что вдохновились, последовали его примеру.       Так, выходит, хреновый он кумир, если подумать.       Жалко было бы их так сильно разочаровывать, ведь Лёша никому бы не пожелал начать так же увядать, став заложником своей привычки — не только сигарет, но и Саши, бросить которого оказалось куда труднее.       Наверное, он будет похлеще дешевого героина, которым упарываются самые отбитые, ведь его присутствие в жизни ровно так же не может пройти бесследно. Оно оставляет не то, что шрамы, скорее, болючие язвы, и они не проходят, вылезают снова и снова.       А ведь ладони так и чешутся взять и поджечь, не вставая с кресла.        Ему ужасно хочется, и это желание скребётся внутри него, шепчет своим мерзким, скрипящим голосом, от которого хочется закрыть глаза и уши.       Казалось, что Лёша вот-вот снова закашляет, но продолжительный звонок в дверь прерывает наседающее на него чувство безвыходности, заставив подорваться и метнуться в прихожую.       Гостей он не ждал.       Заглядывая в глазок, Лёша уж было испугался, что его адрес кто-то выследил, но правда оказывается куда более плачевной — произошло то, чего он явно не хотел.       Уж лучше бы это был сумасшедший фанат, нежели они.       За дверью, в узком глазке, смешно размазанные под форму «объектива», стояли его друзья. Практически в полном составе — одного Кости не хватало, но оно и ясно, его они уже давно не видели.       К сожалению, такой неожиданный визит не вызывает улыбки, лишь заставляет Лёшу устало вздохнуть, натянуть улыбку и провернуть замочную скважину с характерным звуком, пропуская всю эту ораву внутрь.       Квартира тут же заполняется голосами, щебечущими то тут, то там.       И Леша не на все сто процентов уверен, что слышит именно их, а не свой больной бред от одиночества. Может, ему и вовсе все это мерещится.       Но нет, — Данила как-то больно реально приобнимает его за плечи, на что остается только осторожно похлопывать его по спине, намекая отпустить.

      Ему все ещё нужно выключить стрим. Ему всё ещё нужно сходить в душ. Ему всё ещё нужно покурить.

ебаный.

того.

рот.

      Казалось, что если это не сделать прямо сейчас — вселенная схлопнется.       А эта дружеская посиделка точно не входила в его планы, но даже так он знает, чья именно это была идея.       Ермолаев выглядит уж больно проницательно и внимательно по отношению к Лёше, смотрит с надеждой, но всё таким же странным подозрением. Явно он заварил все это, возжелав вытащить друга из апатии.              Только вот просил ли об этом сам Леша? Точно нет.       Да и как-то неловко от этого становилось — они ведь собрались, наверняка отменили свои планы, чтобы приехать к нему. И ради чего — чтобы столкнуться с такой кислой миной?       Сам Деревяшкин на их месте явно был бы недоволен, но с собой поделать ничего не мог.       Он пропускает их внутрь, скомканно прощаясь со стримом в зале, и предлагает перейти на твич Парадеевича, с чьего аккаунта вели трансляцию уже остальные. Явно будет неудобно делать это со статичного компьютера, не предназначенного для такого буйства.       А буйство и вправду началось.       Вместо того чтобы спокойно посидеть, друзья затеяли то ли уборку, то ли ещё большее громление и без них убитой квартиры.       Отовсюду слышался громкий смех и порицания Лёши как плохого хозяина — но ему плевать. Или чуточку обидно. Скорее похуй. В самой грубой форме этого слова.       Он не отличается особой эмоциональностью, хотя и пытается, ведь знает, что смех приведет к кашлю, а кашель не должен видеть никто. Это его маленькая тайна, слабость, которую он предпочел бы прикрыть от когда-то самых близких людей. Ведь всё же сейчас он не ощущал этого тепла, как бы друзья ни старались.       И даже передвигающийся по его квартире Саша не вызывал улыбки — лишь горечь, пропитавшую его полностью, словно сладкая и одновременно горькая субстанция, которая при нагреве образует тот самый пар.        И если изобрели бы жидкость со вкусом счастья, Лёша бы обязательно проигнорировал ее среди всего разнообразия. Это саморазрушение ему даже нравилось. Печаль, порождающая новые строки. Точно мазохист.       Казалось, что прошло порядка двух часов, прежде чем Лёша смог наконец-таки подловить момент и вылететь в одиночестве на балкон.       Ребята уселись вокруг чата, о чём-то оживленно болтали и, кажется, были полностью сосредоточены на стриме, нежели на том, что происходит вокруг них.       Это играло Деревяшкину на руку, ведь столько терпеть уже было невозможно. И даже если его заметят — это лишь их проблемы.       Почему он вообще должен притворяться кем-то другим, чтобы угодить людям? Его ведь любили и со всеми дурными привычками и в полной апатии. Казалось, ничего не может быть хуже.       Но ему просто не хотелось, чтобы кто-то знал его маленькую тайну, что постепенно разрасталась внутри, впиваясь колючими иголками не только в легкие, но и в самое сердце; что он до невозможности слаб — и физически, и морально.       Прохладный ветер сразу вторгся в помещение, как только окно приоткрылось. Футболка на теле легко колыхнулась под ним, подпуская эти холодные потоки под себя. Только вот самого Лешу забыли спросить.       Холодно, сука.       Особенно стоять босым посреди ноября, ощущая, как пальцы на ногах начинают медленно неметь. Даже если Лёша попытается найти глазами хоть что-нибудь, что можно будет подложить, лишь бы не соприкасаться с плиткой, то это будет бесполезно.       Нет. Здесь чересчур пусто. И он здесь не был ровно с того момента.       Даже пепельница стояла все та же: переполненная окурками и пеплом, который рассыпался на когда то белоснежный подоконник.       Все напоминало о чужих холодных глазах, выражающих только недопонимание и отвращение.              Зря он сюда вышел. Очень зря.       Зажигалка чиркает у самого лица, подпалив конец сигареты, и ей сразу же затягиваются, позволяя разгореться.       Облегчение приходит в ту же секунду, что и кашель. То ли от смешения температур в собственных легких, то ли от раздражения. Неясно, но и в этом познании он не то что бы заинтересован.       Главное, что едкий дым и никотин попадают в его организм, щекочут дыхательные пути, но ничуть не ударяют в голову — лишь припечатывают локти к подоконнику, вызывая желание пялить куда-то вдаль, чтобы избавиться от ощущения нахождения здесь.       За спиной слышатся приглушенные голоса. Но это сейчас совершенно неважно, как и то, что кто-то тихо, на кошачий манер, крадется ближе, открывая дверь балкона.       Только вот Леша и представить не мог, сколько Саша стоял за стеклом и пялил — так по-дурацки пялил на задумчивого друга, не решаясь войти внутрь. Ведь это воссоздаст картину из прошлого, которую он так старался забыть, выкинуть из памяти.       Но нет: извращенный мозг рисует всё в ярких красках, так, как это было на самом деле.       И ведь он виноват сам... Негде искать оправданий и утешений, в отличие от Леши, что выглядел таким потерянным и лишенным жизни уже несколько месяцев.       Он не мог этого не заметить, так же как и громкого, надрывистого кашля, от которого каждый раз передергивало.       Но спросить, в чем дело, было боязно — он в принципе боялся говорить с Лёшей, хотя прошло уже достаточно времени.       И сейчас у Саши был выбор — отступить к шуму в зале, либо же сделать шаг вперед, что, возможно, разрушит всё в пух и прах. А может, наоборот. Риск и азарт в этом явно присутствует, и он крутит эту рулетку, ступая на ледяной пол.       Ошарашенный взгляд тут же скользит по нему через плечо.       Лёша, конечно, предугадывал, что кто-то может его искать, но не так ведь быстро... И ведь не Саша.       Ему и вовсе казалось, что Саша — последний человек, кто мог бы это делать.       Может, это всё галлюцинация?       Но нет, точно нет. Ведь не может причудиться то, как с каждым шагом он становится ближе, а эти светлые глаза то и дело скачут с лица Деревяшкина на сигарету в его руке.       Кажется, что прятаться уже поздно. Хотя паника кипятком разливается в районе груди.       Это странное чувство, от которого бросает в жар, но Лёша уже не может обернуть время вспять: Саша увидел то, чего ему нельзя было видеть.       Или можно?       Лёша не уверен, что это всё — не какой-то неосознанный протест, сигнал о помощи, который он запустил в воздух посреди океана, как последнюю надежду, что какая-нибудь дряхлая лодка, проплывающая мимо, обратит на него внимание. Но даже так — это оказалась далеко не лодка. Это был целый круизный лайнер, который либо предоставит ему бесплатное трёхразовое питание, либо задавит, даже не заметив.       — Ты снова?       Подступая ближе, Парадеев встает рядом, подобно Лёше опираясь на высокий подоконник. Его глаза скользят по чужому профилю и внимательно изучают, будто он уже успел забыть эти черты лица — но нет, их не выкинешь из головы ни под каким гнетом. Как бы он ни старался — все тщетно. Его образ всплывал во снах. Во всех. Мерещился среди прохожих до такой степени, что он начал считать это параноидальным расстройством личности. До такой степени его доводила зависимость от Деревяшкина.       На громкое заявление Лёша только тихо хмыкает, подпирает подбородок рукой и будто показательно делает ещё одну затяжку. Стоит ли вообще отвечать?       — А я и не бросал. Просто к слову как-то пришлось...       Забавно, что он играл в этом шоу. Непонятно только, кто был зрителем и в чем заключалась суть.       Развлечь? — Явно нет.       Поучить? — У него тоже хреново выходит.       Остается лишь один вывод: это все — одна сплошная бессмыслица. Он прятался, словно от мамки.       — К слову? Это к какому ещё слову?       Саша выглядит хмуро и недовольно — так, словно в его голове завращались механизмы, и он старается вспомнить момент, когда бы Лёша это объявил. Но не может — точнее, помнит какой-то восторженный голос Ильи, нежели Лёши.       — Илья спросил, бросил ли я. Я ответил, что да. На автомате.       Говорил он так отрывисто, будто что-то сглатывал — и это «что-то» — порыв снова закашляться.       Всё, что таилось внутри него, пытается вырваться, заявить о себе, и, может, оттолкнуть Парадеева — вдруг еще заразный...       — И ты играл этот театр одного актера? Для чего?       В вопросе вскинув бровь, Парадеев оглядывал его с ног до головы, словно где-то на Лёше должен быть написан ответ. Ну или хотя бы подсказка, раз уж всё настолько туго...       Но на удивление он и сам охотно отвечает, снова устремив свой взгляд меж новостроек и разглядывая окна, сквозь шторы которых пробивался свет.       Наверняка там кишела жизнь. Своя. Собственная. Совсем другая — может быть, даже его мечты. Только вот он и сам не знает, о чем мечтает.       – Не знаю. Стыдно уже было, как-то. Но знаешь, я уже смирился с тем, что рано или поздно это заметят. Смирился.       Вдавливая острый локоть в подоконник, почти что шепчет Лёша, явно меняя тембр своего голоса под конец. Будто бы он до конца не уверен в своих же словах и боится снова завраться всем и самому себе.       — Но, справедливости ради, с тобой я не смирился.       Как то больно грустно усмехаясь, Деревяшкин снова смотрит в чужое лицо, вглядывается, будто старается считать каждую мускулу, дрогнувшую на столь бледной коже. Под холодным светом соседних домов она и вовсе казалась мертвецкой, от чего вдоль позвоночника бежали мерзкие мурашки.       Холодно и дискомфортно. Хочется поскорее выгнать всех и запереть этот балкон ещё на год, но он держит себя в руках. Держит и молчит, выжидая чужую реакцию.       Та не заставляет себя долго ждать. Взгляд Саши мигом метнулся куда-то прочь, больше не желая рассматривать карие глаза напротив. Они смотрели с явным вопросом и даже осуждением. От этого было не по себе: он не мог взять на себя ответственность по сей день.       Прошло уже достаточно времени, хотелось забыть об этом, как о страшном сне, но Лёша не позволяет.       Он и его плачевное состояние прямо-таки издеваются над Сашей.       Он замечает каждый его томный, разочарованный взгляд, каждый вдох и умалчивание в собственную сторону.       Это всё напоминает ему о том чёртовом поцелуе, который даже нельзя было назвать таковым. О том, как он сбежал, поджав хвост. Хотя...       Кто бы так не сделал в здравом рассудке? Они ведь оба парня, давно дружат, сам Саша находился в счастливых, длительных отношениях.       Это идеальная картинка, разрушать которую было глупо. Но Лёша, видимо, так не считал.       — Кончай уже, Лень.       Замявшись, произносит Парадеев, стараясь вдохнуть как можно больше морозного воздуха в легкие.       — Что мне ещё сделать, чтобы этот холод между нами прекратился?       Это практически крик отчаяния. Нельзя сказать, что Саше нравилось это постоянное молчание, эти переглядки и то, как Лёша изо всех сил избегал встреч с ним, даже если в составе была полная компания, — далеко нельзя.       Может, он и преувеличивает, но все ощущалось именно так. Казалось, что во всем виноват лишь он один. Лишь то, как он один единственный раз остановил его.       Но незамедлительного ответа Парадеев не получает.       Было заметно, как напрягся Лёша, как он усиленно думает, словно то, что он попросит — будет его последнее желанием как последний ужин перед смертной казнью.       И каждая отсчитанная секунда ощущалась именно так. Как пропасть, что приближалась всё ближе и ближе, дыша ему в затылок.       — Лех, ты и так чересчур много молчал.       Намекая ему выдать хоть слово, спустя такие долгие минуты молчания, которые тянулись словно часы, Саша забирает у Лёши из пальцев истлевшую сигарету, поднося её к собственным губам.       Внимательно прослеживая за действием, ничуть не характерным Парадееву, Леша распахивает глаза в удивлении: он не понимает абсолютно ничего. Никаких мотивов.       — Ты же не куришь.       Будто переспрашивает, стараясь убедиться в собственных доводах.       Нет. Все чересчур странно. Точно так же, как и легкая улыбка, проскользнувшая на губах Саши.       — А я и не начинал.       Передразнивает его в ответ и делает плотную затяжку. Оставшийся окурок тут же тушится о край пепельницы, дополняя гору таких же.       — Так что? Ответишь, может, на вопрос?       Всё же переводить тему он не хотел, как бы Лёша ни пытался это саботировать. Все его попытки тщетны перед лицом правды.       Тёмные глаза снова начинают бегать из угла в угол, ища ответ в затворках своего сознания.       Выковыривая оставшиеся крупицы рассудка и всего того, что он упорно старался игнорировать весь год, избегая этой темы даже во время тяжелых дум, от которых так гудела голова, Деревяшкин кусает губы. Он практически терзает их, фантомно ощущая на них чужое тепло.       От этого становится даже тошно. От себя же. Но он не находит лучшего варианта, чем этот.       — Бля... Да не знаю я. Честно.       Потирая переносицу и глаза, Лёша снова начинает задыхаться, ощущая, как шелест крыльев бабочек внутри его легких разрезает их покров и царапает нежные, воспаленные стенки, вынуждая закашляться, согнувшись пополам.       — Поцелуй.       Звучит так кратко, хрипяще, но даже эта краткость разрезает воздух, словно молния. Она на секунду ослепляет парней.       Парадеев стоит неподвижно: едва ли заметно, как он колышится от собственного дыхания.       Осознать чужие слова он может с трудом, — точнее и вовсе не может, — глядя на своего друга так потеряно и явно с надеждой, что это всего лишь шутка.       Но нет. Далеко не она, судя по серьезному взгляду напротив, по его хриплому дыханию и ожиданию, что плещется в глазах.       Следующие действия происходят словно на автопилоте.       Дрожащими пальцами Саша хватается за чужие впалые щеки, которые в последнее время так исхудали.       Он тянет на себя, вынуждая вытянуться и посмотреть, перестать прятаться и сказать это ещё раз. Только уже серьёзно.       Действительно ли это то, чего так хочет Леша? Правда ли он хочет снова пожертвовать всем ради минутной слабости? Ведь это точно не улучшит ситуацию, как ни старайся.       — Ещё раз?       Уже более громко и отчетливо переспрашивает он Деревяшкина и надавливает на челюсть пальцами, сам того не замечая.       — Поцелуй.       Уже без замедления и запинки командует Лёша, и он не имеет сил отнекиваться. Он целует. Так, как наверняка мечтал об этом младший: мягко сминает губы, удивляясь их холоду, языком ведет по нижней, рукой зарывается в каштановые волосы, что были непривычно короткими для обычного Леши.       Он не узнает его, будто целует абсолютно чужого человека, и это не вызывает в нем никаких эмоций, кроме желания как можно скорее все прекратить и сбежать. Снова. Поджав хвост.       Но, несмотря на это, он позволяет Лёше распробовать эту близость и самому. Схватиться за шею, ногтями чуть царапать кожу на загривке, пока Саша может лишь шикнуть в губы напротив и чуть прикусить их, но тут же загладить свою вину нежностью.       От этого ощущения вседозволенности Лёшу плавило. Он ощущал себя победителем в жизни. Золотым ребёнком, вытянувшим лотерейный билетик с самым крупным выигрышем. Что он ранее заикался о своей фортуне? К черту. Всю свою удачу он потратил на этот момент, когда он мог всем телом вжаться, ощущая дурманящее тепло.       Правда, спустя несколько жалких мгновений на его плечи ложатся руки.       Нехотя отстраняясь, Лёша глупо улыбается, ощущая себя по-настоящему счастливым. Его давняя мечта сбылась только что — в момент, когда он этого совершенно не ожидал. И он даже не знал, хорошо это или же плохо.       Но в его жизни всегда всё играет против него.       Внутри что-то ломается, лопается и взрывается, отдавая этим привычным скрипом в груди.       Всё как в прошлый раз. Всё как в ебаный прошлый раз, и верить в это не хочется от слова совсем.       Он смотрит жалобно в чужое лицо, готовый даже расплакаться, если бы это помогло ему удержать Сашу рядом.       Может, ему показалось?       Нет. На лице Саши не было подобной радостной улыбки, его уголки глаз не собрались в игривые морщинки, а лицо не сияло от этих дурацких брекетов. Оно не выражало ничего. Полное безразличие.       Лёша тут же отшатнулся назад. В этот раз Саше даже не пришлось отпихивать парня от себя — он сам справился с этой задачей.       Легкие рвёт, его самого тошнит от себя же. От своего порыва и дурости, от глупой наивности, что всё может быть как в клишированных фильмах.       Нет же, Лёш. Пора прийти в себя, хоть немного повзрослеть и взглянуть на вещи не под призмой подросткового инфантилизма, а реально. На что вообще он надеялся?       — Прости.       Еле слышно шепчет он, тут же прикрывая ладонью рвущийся кашель.       Снова с кровью. Снова эта мерзость, от которой его шатает, но он старается не подавать виду, оперевшись спиной на подоконник.       Сейчас его не волнует ни дикий холод, ни скопившаяся на полу пыль — ничего извне. Лишь Саша и его холодный взор, от которого было не по себе.       — Бросай свою хуйню. И лечись, Алёш.       Делая шаг в сторону, дверь балкона открывается, но Деревяшкин этого уже не слышит. Он и не видит ничего.       Его голову терзает лишь звон в ушах и непрекращающийся кашель, от которого он, кажись, терял сознание.       Он сделал ещё хуже, явно хуже — ведь видит лишь размытый силуэт Саши, удаляющийся в глубь квартиры.       Теперь всё точно кончено, и он добился этого собственноручно.       — Прости.