«Цепи»

990 год. Шотландия. Пещера. Воспоминания.

Костёр в нише пылал низко, угли тлели рубиновым, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены пещеры. Песок под ногами был тёплым, но воздух — тяжёлым, пропитанным дымом, запахом жареной рыбы и чем-то ещё, неуловимым, как дыхание страха. Гарри сидел, прислонившись к камню, и точил нож, вырезанный из кости. Лезвие блестело в свете пламени, отражая искры. Годрик устроился напротив, на плоском валуне, подтянув колени к груди. Рубаха, чистая и свободная, облегала широкие плечи, но он сутулился, словно стыд гнул позвоночник. Рыжие волосы, высушенные у огня, падали на лицо, скрывая серые глаза, что смотрели в пламя, но видели иное. Внезапно его дыхание сбилось. Пальцы, сжимавшие колени, побелели, ногти впились в ткань штанов. Тело напряглось, как струна, готовая лопнуть. Годрик замер, зрачки расширились, и пещера растворилась. Огонь стал факелами. Песок — холодным камнем. Он был не здесь. Он был там.

***

Монастырь. Два месяца назад. Лес. Лес был густым, древним, с запахом сосновой смолы и влажной земли. Годрик скакал на коне, грива гнедого жеребца развевалась, как знамя. Меч — длинный, с рукоятью, обмотанной кожей, — висел на поясе, доспехи из кольчуги и кожи блестели под редкими лучами солнца, пробивавшимися сквозь кроны. Он был один. Соратники остались в лагере, в трёх днях пути. Он искал следы саксов — слухи о набегах привели его к заброшенному монастырю. — Проклятье, — пробормотал он, голос низкий, с хрипотцой. — Пусто. Ни следа. Он спешился, привязал коня к дубу. Рука легла на рукоять меча. Тишина была неправильной — ни птиц, ни шороха. Только ветер. Годрик шагнул к монастырю. Стены — серый камень, поросший мхом и плющом. Двери — дубовые, распахнуты. Внутри — запустение. Разбитый алтарь. Перевёрнутый крест. Кровь на полу, сухая, чёрная. — Ловушка, — прошептал он, выхватывая меч. Поздно. Сзади — шорох. Сетка — грубая — рухнула сверху, обездвиживая. Годрик рванулся, меч взлетел, но удар по виску ослепил. Он упал, цепи звякнули, обхватив запястья. Двемерит. Холодный. Жгучий. Магия — его сила, его кровь — угасла, как свеча под ветром. — Отпустите! — зарычал он, голос гремел, несмотря на боль. — Я — Гриффиндор! Вы сгинете за сие! Они вышли из теней. Пятеро. Маглы. В латах, с мечами, с ухмылками, что резали острее клинков. Главарь — высокий, с бородой, чёрной, как смоль — шагнул ближе, пнув Годрика в бок. — Волшебник, — сказал он, голос хриплый, как воронье карканье. — Без чар. Без палочки. Просто мясо. Годрик дёрнулся, цепи впились в кожу, кровь потекла по запястьям. Он плюнул в лицо главарю — кровь и ярость. — Вы… пожалеете, — прохрипел он. — Моя магия… вернётся. Смех. Громкий, как раскаты грома. Они потащили его в подвал. Лестница — узкая, скользкая от сырости. Стены сочились влагой, факелы тлели, бросая дрожащие тени. Подвал был тесным, пропитанным вонью крови, пота и страха. Цепи. Крюки. Пятна на полу. Годрика приковали к стене. Запястья. Лодыжки. Двемерит впился глубже, выжигая магию. Он рванулся, мышцы напряглись, кольчуга звякнула, но цепи держали. — Снимите доспехи, — сказал главарь, вынимая нож. Годрик зарычал, дёрнулся снова. Нож полоснул по ремням, кольчуга упала с лязгом, кожаная куртка разорвалась. Рубаха — льняная, пропитанная потом — была сорвана с треском. Он остался голым, кожа покрылась мурашками от холода и ярости. Широкие плечи напряглись, мышцы вздулись, но цепи не поддавались. — Смотрите на него, — сказал младший, с редкой бородой, облизывая губы. — Рыцарь. Без меча. Без чести. Годрик поднял голову. Глаза горели. — Честь моя — в сердце, — сказал он, голос твёрдый, несмотря на боль. — Вы… не возьмёте. Первый удар — кулак в живот. Воздух вышибло из лёгких, Годрик согнулся, но цепи держали. Второй — в челюсть, голова мотнулась, кровь брызнула на камень. Третий — в висок, мир поплыл. Они били методично: кулаками, сапогами, рукоятями мечей. Рёбра хрустнули, кожа на скулах лопнула, кровь текла по груди, по бёдрам, по полу. — Молись, волшебник, — прошипел главарь, хватая его за волосы и запрокидывая голову. — Твой бог не услышит. Годрик сплюнул кровь. — Мой бог… в магии. И в мечах. Они окружили. Пятеро. Их глаза блестели — не яростью, а похотью. Младший расстегнул пояс, штаны упали. — Не двигайся, сука, — сказал он, подходя ближе. Годрик закричал. Не от боли. От ярости. От ужаса. Младший вошёл сзади. Жёстко. Без подготовки. Боль была огнём, что выжигал изнутри. Годрик заорал, голос разорвал тишину, эхом отразился от стен. Он дёрнулся, цепи впились в кожу, кровь текла по запястьям, по бёдрам. Насильник впиваясь пальцами в его бёдра, оставляя синяки, двигался грубо, с силой, каждый толчок — как удар молота. — Тихо, — прошипел он, впиваясь в шею зубами. — Ты наш. Годрик кусал губы до крови, чтобы не кричать. Слёзы текли, но он не позволял им видеть. Второй — толстый, с шрамом через глаз — схватил его за волосы, заставил открыть рот. Годрик кусался, но удар в висок ослепил. Они смеялись. Били. Входили. Толстый был медленнее, но тяжелее, его вес давил, каждый толчок вышибал воздух. — Где твоя магия, рыцарь? — шептал он, впиваясь в плечо. — Где твой меч? Третий — главарь — был последним в первом круге. Он вошёл медленно, наслаждаясь. Его руки скользили по крови, по синякам, по коже. — Сломайся, — шептал он, двигаясь глубоко, с силой. — Ты — ничто. Годрик молчал. Слёзы текли. Не от боли. От стыда. Они кончали. На него. В него. На пол. Но это был не конец. Они вернулись. Снова. И снова. Второй круг начался с ударов. Кулаки в живот, в рёбра, в лицо. Кровь текла из носа, из губ, из ушей. Годрик хрипел, но не молил. — Скажи, что ты ничто, — сказал главарь, впиваясь взглядом. Годрик поднял голову. Голос — хрип, но твёрдый. — Я… Гриффиндор. Удар сапогом в пах. Годрик завыл, тело согнулось, но цепи держали. — Ещё, — сказал младший, расстёгивая пояс снова. Они брали его по очереди. По двое. По трое. Один — сзади, другой — в рот, третий — руками, сжимая горло. Годрик задыхался, кашлял кровью, но не сдавался. Его тело стало картой боли: синяки, рубцы, кровь, семя. — Ты — шлюха, — шептал толстый, входя глубоко. — Наша шлюха. Годрик закрыл глаза. Молчал. Третий круг. Они устали, но не остановились. Били меньше, но глубже. Главарь вошёл сзади, другой — спереди, заставляя Годрика стоять на коленях, цепи натянуты. Они двигались в такт, смеялись, пили брагу из фляги, обливали его. — Пей, — сказал младший, вливая брагу в рот. Годрик кашлял, захлёбывался, но пил. Четвёртый круг. Они связали его иначе — руки за спиной, колени на полу. Били плетью — кожаной, с узлами. Кожа лопнула на спине, кровь брызнула. — Скажи, что ты сломан, — сказал главарь. Годрик молчал. Плеть. Ещё. И ещё. Пятый круг. Они оставили его висеть. Кончали на лицо, на волосы, на грудь. Смеялись. — Волшебник — мясо, — сказал младший, вытирая руки. Годрик висел. Молчал. Кровь капала на пол. Они ушли. Факелы тлели. Годрик остался. Один. Сломанный.

***

Пещера вернулась. Годрик задохнулся. Упал на колени. Руки вцепились в песок. Слёзы текли. Гарри бросился к нему. — Годрик! — крикнул он, хватая за плечи. — Ты здесь! Смотри на меня! Годрик дрожал. Голос — шёпот. — Они… взяли… всё… Гарри обнял его. Крепко. Не отпуская. — Ты здесь, — сказал он, голос твёрдый, но мягкий. — Живой. Это прошло. Ты — здесь. Годрик вцепился в рубаху Гарри. Плакал. Беззвучно. Костёр тлел. Тени ушли.