Нирвана

Маска Приветливости Воздух в штабе Третьего дивизиона был наэлектризован, тяжел от невысказанного. Не от предвкушения боя с Кайдзю, нет. Это была тонкая, почти осязаемая стена презрения, которая окружала Капитана Кодоку. Она чувствовала ее кожей, ощущала в каждом косом взгляде, в каждом шепоте, обрывающемся, как только она появлялась в поле зрения. Эти обрывки слов, как осколки льда, впивались в ее и без того израненную душу: «Она довела его до этого. Жестокая стерва». Но эти слова живых были ничем по сравнению с тем голосом, что постоянно звучал у нее в голове – голосом Рё, парня, который покончил с собой год назад. И Кодоку была уверена, что она – единственная, кто его слышит. Ты виновата, Кодоку. Ты убила меня. Ты заставила меня это сделать. Его слова были как ржавые цепи, опоясывающие ее сознание, сжимающиеся при каждом вдохе, при каждом шаге. Они были выжжены в ее памяти с того дня, когда его нашли в казарме, когда его мир, такой же молодой и полный надежд, как и у любого новобранца, рухнул в бездну отчаяния. Дело было поспешно замято главными в Силах Обороны, объявлено "несчастным случаем". Но Кодоку знала правду, знала, что обвинения, брошенные ей в лицо, были не просто словами. Она, Капитан недавно созданного подразделения всех дивизионов, известная своей строгостью и требовательностью, была идеальной козлом отпущения. Она была виновата. Она чувствовала это в каждой клеточке своего тела. "Исправительные меры". Так это назвали. Но для Кодоку это была пытка, изменившая ее до неузнаваемости. Ее сломали, перековали в нечто иное. Она стала совершенно другой. Теперь ее улыбка была всегда на месте – широкая, приветливая, почти сияющая. Она излучала доброту, участливость, готовность помочь любому новобранцу, любому подчиненному. «Все будет хорошо, ребята! Я всегда здесь для вас!» – эти слова слетали с ее губ слишком часто, слишком слащаво, слишком фальшиво. «Ты лицемерка. Ты притворяешься, но я знаю, кто ты на самом деле. И они тоже знают». Голос Рё смеялся, глубоко в ее мозгу, отравляя каждый момент, каждое взаимодействие. Он был ее постоянным напоминанием о ее истинной сущности, о той тьме, что, как она верила, жила внутри нее. Эта доброта была щитом, за которым скрывалась бездонная пропасть отчаяния. Ночи Кодоку были длинными, бесконечными. После изнурительного дня, когда она до изнеможения изображала идеал капитана, когда ее мышцы лица болели от постоянной улыбки, а душа стонала под давлением чужого презрения и собственного самобичевания, она наконец оставалась одна. Ее комната была аскетична, почти тюремная камера. Свет приглушен. Она подходила к зеркалу и видела не решительного капитана СО, а сломленную женщину, чьи глаза были полны невыплаканных слез, а губы подрагивали от невысказанного крика. Голос Рё становился громче, почти физически осязаемым, обвиняя ее, клеймя каждым словом, каждой паузой. Посмотри на себя. Это из-за тебя я больше не вижу солнца. Из-за тебя я не почувствую больше дождя. Ты отняла у меня все. Ты отняла мою жизнь. Кодоку опускалась на колени, ее тело дрожало от внутреннего напряжения, от борьбы с голосом. Ее руки судорожно сжимались. Из потайного отделения в ящике прикроватной тумбочки она доставала тонкое, острое лезвие – обломок технического ножа, тщательно заточенный. Металл холодил пальцы, но обещание облегчения было слаще любого наркотика. Она прижимала его к внутренней стороне запястья, там, где вены пульсировали под тонкой кожей, там, где старые шрамы уже пересекали друг друга, создавая причудливую карту ее страданий. Первый порез был неглубоким, лишь тонкая красная линия, появляющаяся на бледной коже, с проступающей капелькой крови. Это было лишь напоминанием, предупреждением. Но голос не унимался, а лишь усиливался, требуя большего. «Недостаточно. Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь чувствовать то, что чувствовал я. Ты должна страдать». И тогда Кодоку начинала. Один порез, затем другой, затем третий. Глубокие, уверенные движения, которые оставляли на коже широкие, багровые полосы, иногда едва ли не разрывая ее до кости, оставляя после открытые, кровоточащие раны, которые зияли, как усмешки. Кровь выступала, медленно стекая по руке, горячая и липкая, пахнущая железом. Она смотрела на нее, на эту красную реку, и на мгновение, всего лишь на краткое, извращенное мгновение, голос Рё затихал. Боль – чистая, острая, физическая боль – заглушала ментальную агонию. Это было извращенное очищение, самонаказание, способ заглушить бесконечный внутренний монолог вины, способ наказать себя за то, что она, по ее мнению и всех, сделала. Иногда, когда голос был особенно невыносим, она чувствовала, как лезвие буквально скребет по кости, заставляя ее стонать, но принося при этом и странное удовлетворение. Раны горели, пульсировали. Иногда она слишком увлекалась, и порезы оказывались глубже и больше, чем она планировала. Тогда кровь текла обильнее, и ей приходилось спешно останавливать ее бинтами, спрятанными в глубине шкафа, наскоро обрабатывая их антисептиком и забивать запах спирта сладющими духами, чтобы не привлечь внимания. Эти бинты были ее тайной, ее позорным знаменем. Иногда, при резком движении во время тренировок, старые, зажившие, но глубокие шрамы раскрывались вновь, заставляя кровь проступать сквозь ткань формы, вызывая болезненное жжение и острый укол страха. Она жила в постоянном страхе, что кто-то увидит, кто-то узнает. Но этот страх был слабее, чем потребность в самоистязании. Именно в эту атмосферу скрытой боли и показной доброты прибыл Соширо Хошина. Заместитель капитана другого дивизиона, его репутация была безупречной – хладнокровный, сильный, аналитический ум. Он приехал по делам, но его истинная цель была иной. Слухи о капитане Кодоку, о трагедии и ее последующем "исправлении", достигли его ушей. Он был заинтригован, озадачен и, должен признаться, немного встревожен. И вот он увидел ее. Кодоку. Она подошла к нему с лучезарной улыбкой, протягивая руку. – Вице-капитан Хошина! Добро пожаловать в десятый дивизион! Я Капитан Кодоку. Надеюсь, вам у нас понравится! Хошина наблюдал за ней, его взгляд был острым и проницательным. С первого мгновения он почувствовал диссонанс. Эта улыбка была слишком широкой, слишком безупречной, искусственной, чтобы быть настоящей. И ее глаза… в них была такая усталость, которую он видел лишь у ветеранов, переживших десятки кровопролитных битв, но никак не у женщины, излучающей столько внешней энергии. В них читалась глубокая, почти смертельная измотанность. И что-то еще, что-то, что Хошина не мог точно определить, но что заставило его внутренние сенсоры бить тревогу. Она казалась слишком идеальной, слишком любезной. Он был человеком, который привык к искренности, даже к грубой, но не к такой безупречной маске. И когда он мельком взглянул на солдат ее дивизиона, поймал их взгляды. В них было все – отчуждение, осуждение, скрытое презрение. Это был контраст, который поразил Хошину. Солдаты не просто не любили ее, они ненавидели ее, и не пытались это скрывать. И Кодоку, казалось, даже не замечала этого, или, что еще хуже, приняла это как должное. Это было не нормально. Ни один капитан не должен быть настолько отстранен от своего отряда, ни один отряд не должен так откровенно презирать своего лидера, если только не произошло что-то из ряда вон выходящее. Соширо чувствовал это. За этой фальшивой добротой скрывалась бездонная скорбь и боль, которую она отчаянно пыталась скрыть. Он видел это в нервном подергивании ее брови, когда она думала, что никто не смотрит, в том, как ее пальцы слегка сжимались, когда она говорила, в легкой дрожи, которую он уловил, когда их руки встретились. Даже уловил тонкий, едва заметный запах антисептика, смешанный с ее духами. Ему не понравилось, как его беспокоит эта женщина, которую он едва знает, но что-то в ней, что-то хрупкое и измученное, вызывало в нем непривычное желание защитить. – Я рад познакомиться и сотрудничать с вами, Капитан Кодоку, – ответил он, крепко сжимая ее руку в рукопожатии. Соширо почувствовал легкое напряжение в женской ладони, но она тут же расслабилась, отвечая идеальной улыбкой. Хошина знал, что это будет сложнее, чем он думал. Сложнее пробиться сквозь эту стену фальшивой приветливости. Но он был Хошина Соширо. Он никогда не отступал перед вызовом. Особенно, когда речь шла о чем-то настолько тревожном, что его собственное сердце начинало неприятно ныть. Мужчина не мог просто так уйти, оставив ее в этой ловушке из лжи и отчуждения. Это было бы неправильно. Наблюдение и Фрустрация Дни перетекли в недели. Соширо проводил в Десятом дивизионе больше времени, чем планировал изначально, находя все новые и новые "официальные" причины для своего присутствия. Он наблюдал за Кодоку, изучал ее с присущей ему скрупулезностью, словно кардинал, требующего глубокого анализа. Она была неуловима, как тень, скользящая между светом и тьмой, всегда на шаг впереди, всегда скрываясь. Его записи о ее поведении росли с каждым днем. Каждая мелочь, каждое отклонение от "нормы" фиксировалось в памяти. Он видел, как она, Капитан, заступалась за новобранцев, брала на себя их ошибки, всегда была на передовой в любых задачах, хотя по рангу могла бы делегировать. Ее доброта была безгранична. Она помогала новобранцам с их трудностями, угощала ветеранов печеньем, которое сама же испекла, слушала жалобы с вниманием, которого, казалось, она была лишена сама. Она брала на себя больше работы, чем требовалось, задерживалась допоздна, чтобы помочь кому-то с отчетами, или лично проверяла готовность оборудования. Всегда улыбалась, всегда готова помочь. Но под этим слоем безупречности Хошина видел все больше и больше трещин. Он замечал, как ее взгляд становится пустым в моменты тишины, как она машинально потирает запястья, когда думает, что никто не смотрит, как ее смех порой кажется надломленным эхом, слишком высоким, слишком наигранным. Ему не нравилось, что он так много о ней думает. Но он не мог перестать. Они смеются над тобой. Они презирают тебя. Все из-за того, что ты со мной сделала. Ты ничего не стоишь. Голос Рё был ее постоянным спутником, даже когда она улыбалась и шутила с подчиненными. Он шептал ей гадости, когда она раздавала советы, насмехался над ее показной заботой, обвинял ее в каждом промахе, в каждой ошибке, в каждом несчастье. Ты не достойна их уважения. Ты – убийца. Ты заражаешь все, к чему прикасаешься. Хошина пытался приблизиться к ней, пробиться сквозь ее защиту. Он приглашал ее на ужин, предлагал совместные тренировки, пытался завязать более личные разговоры. Даже предложил помочь ей с бумажной работой, чтобы разгрузить женщину. Кодоку всегда отвечала с вежливой, но непоколебимой улыбкой, находя причину отказать или увести разговор в сторону профессиональных обязанностей. «Я ценю ваше внимание, вице-капитан Хошина, но у меня слишком много дел. Долг зовет!» Или: «Тренировки? О, я так занята подготовкой к следующему заданию! Мой дивизион не может ждать, хаха!» Когда он предлагал помочь, она лишь смеялась: «О, что вы! Я же капитан, я сама справлюсь! Не беспокойтесь обо мне, Хошина-сан!» – но глаза были пусты. Каждое ее отклонение било по Хошине. Он чувствовал растущее раздражение – и не столько на нее, сколько на самого себя. Почему она не позволяет ему помочь? Почему она так отчаянно цепляется за эту маску? В его мыслях постоянно всплывали тревожные вопросы. Неужели она настолько глубоко увязла в своей боли, что не видит руку помощи? Или она действительно что-то скрывает, что-то настолько ужасное, что боится, что он, Хошина, не сможет этого принять? Но его интуиция, его внутренний голос, который никогда не подводил в бою, кричал, что она невиновна в том, в чем ее обвиняют. Кодоку была жертвой, а не палачом. И он должен был спасти ее до того, как палач замахнется мечом правосудия над головой и отсекет. Он должен был это доказать. И что-то еще. Что-то теплое и настойчивое зародилось в его груди. Это было уже не просто профессиональное любопытство или беспокойство. Это было… желание быть рядом. Защитить. Спасти. Он чувствовал к ней притяжение, которое он сам не мог до конца объяснить, но оно было сильным и настойчивым. Он хотел увидеть настоящую Кодоку, а не этот призрак, пойманный в ловушку притворства. Внутри у нее все сжималось от страха. Страха за последствия, страха, что она потянет его за собой в свою бездну. Не смей приближаться к нему. Ты все испортишь. Ты ранишь его, как ранила меня. Ты – проказа, Кодоку. Голос Рё был категоричен, его слова били по ней, как плети. Он нашептывал ей, что любая близость приведет к катастрофе, что она несет проклятие, которое разрушит любого, кто посмеет ее полюбить. Она не хотела, чтобы Хошина видел ее истинное лицо – уродливое, изрезанное, сломленное, населенное демонами. Она не хотела, чтобы он услышал голоса, преследующие ее. «Я не могу, Хошина-сан», – думала она, глядя ему в спину, когда он уходил после очередной неудачной попытки сблизиться. – «Я не могу позволить тебе увидеть мою тьму. Это разрушит тебя. Я не переживу, если наврежу тебе». Темные мысли и обвинения усиливались с каждым днем, с каждой минутой, когда она не могла отвлечься от них. В эти моменты она чувствовала, как ее рассудок скользит по краю пропасти. Чтобы удержаться, чтобы заглушить голос, чтобы наказать себя, она прибегала к своей единственной отдушине. Ночи были ее исповедальней, ее личной пыточной камерой. После того, как весь штаб засыпал, она пробиралась в свою комнату. Словно под гипнозом, ее руки доставали лезвие. Сегодня оно было чуть больше – острый край от сломанного ножа для выживания, который она хранила специально для этого. Его вес в руке был странно успокаивающим, почти зовущим. Ты заслуживаешь этого. Каждая ложь, каждое притворство. Каждое доброе слово, сказанное тобой, – это ложь. Плати за это. Плати за мою смерть. Голос Рё звенел в ушах, почти физически давил на барабанные перепонки, требуя расплаты. Она начала с бедер, глубоко впиваясь в нежную кожу, скрытую под формой. Боль была мгновенной, обжигающей, затем наступало странное оцепенение, почти экстаз. Она чувствовала, как лезвие проникает глубже, раздвигая слои плоти, и это было именно то, что она хотела. Красные полосы появлялись одна за другой, прокладывая новые, глубокие пути на теле, которое уже знало так много страданий. Некоторые порезы были настолько глубоки, что она видела белые края кожи, раздвинувшиеся, чтобы показать розовую, почти просвечивающую плоть под ними. Затем она переходила к рукам. Старые шрамы, выпуклые и белесые, были как карта ее падения. Она проводила лезвием прямо по ним, ощущая, как они снова раскрываются, как знакомая боль пронзает нервы, а старая кровь смешивается со свежей. Иногда, особенно когда голос Рё был невыносим, она проводила лезвием по своим ладоням, глубоко врезаясь в мягкую плоть, оставляя на них уродливые, постоянно зудящие следы. Боль была настолько интенсивной, что на мгновение все остальное исчезало. Лишь жжение, пульсация, и алый блеск крови, капающей на пол, иногда пачкая ее босые ноги. Это было ее наказание, ее искупление. И ее способ выжить. Хошина, несмотря на внешнюю невозмутимость, был глубоко обеспокоен. Его сон стал прерывистым. Он видел ее пустые глаза, ее постоянно напряженные плечи, ее скрытую дрожь. Он чувствовал, что за этой маской скрывается что-то страшное, и это заставляло его сердце сжиматься от непривычного ему беспокойства. Он начал замечать ее отсутствие по ночам, ее утреннюю бледность, иногда – неуклюжие движения, которые могли бы быть результатом боли. Однажды он мельком увидел, как она быстро поправила рукав, и на мгновение ему показалось, что он заметил под тканью свежий, пропитанный кровью бинт. Но она была слишком быстра, слишком умела в сокрытии. Каждый такой случай лишь подстегивал его тревогу. «Она не позволит себе ей помочь», – думал Хошина, стискивая кулаки и глядя в пол. Это чувство беспомощности было чуждо ему, и оно раздражало его, но еще больше – тревожило. – «Но я не могу просто оставить ее тонуть. Это неправильно. Она… она не такая, какой кажется. Там что-то большее. Что-то, что ее ломает изнутри. Я должен это выяснить. Я должен ей помочь. Могу ли я быть тем, кто увидит ее по-настоящему?» Он прокручивал в голове каждый их разговор, каждое взаимодействие, пытаясь найти ключ, ниточку, за которую можно было бы ухватиться. Он чувствовал, что время на исходе, что эта хрупкая маска может разрушиться в любой момент, и тогда он не сможет ей помочь. В его сердце зародилось нечто большее, чем просто беспокойство или любопытство. Это была тревога, смешанная с глубокой, почти нежной симпатией к этой сломленной женщине, которую он едва знал. Ему хотелось защитить ее, спасти ее от самой себя. Он чувствовал к ней притяжение, которое сам не мог до конца объяснить, но оно было сильным и настойчивым. Но Кодоку, словно чувствуя его намерения, отстранялась еще сильнее, боясь, что его близость лишь ускорит ее падение. Она боялась причинить ему боль, и эта боязнь была даже сильнее, чем ее собственное отчаяние. Отведенный Взгляд С приближением важной миссии, требующей координации нескольких дивизионов, присутствие Соширо в Десятом дивизионе стало абсолютно оправданным. Кодоку выделила ему небольшую, но уютную гостевую комнату рядом со своими личными апартаментами, стараясь максимально скрыть нервозность, которую вызывала его постоянная близость. Его присутствие, его спокойное, изучающее внимание, было как увеличительное стекло, направленное на ее самые глубокие раны. Он слишком близко. Он увидит. Он узнает. А потом он возненавидит тебя, как и все остальные. Ты недостойна быть рядом с ним. Голос Рё шептал предостережения, усиливая паранойю Кодоку до предела. Она проводила ночи в своей комнате, прислушиваясь к каждому звуку, боясь, что Хошина услышит ее всхлипы или фантомный стук лезвия о кость. Ей приходилось быть еще более осторожной с порезами, выбирая места, которые точно будут скрыты, даже если рукав задерется или форма случайно сползет. Свежие раны на бедрах ныли, норовили раскрыться от любого резкого движения, заставляя ее постоянно напрягаться. Накануне ответственного брифинга Хошина задержался допоздна, изучая карты и отчеты. Кодоку, обнаружив, что он пропустил ужин, принесла ему чашку горячего чая. Она увидела, как он задремал прямо за столом, склонившись над голограммой местности. Усталость, должно быть, подкосила его. В этот момент она позволила себе мгновение слабости, наблюдая за его умиротворенным лицом. Он выглядел таким спокойным, таким сильным, таким... хорошим. Впервые за долгое время она почувствовала легкий укол чего-то похожего на тепло в груди. Что-то, что могло быть надеждой. Не смей. Ты не имеешь права на такие чувства. Ты испортишь его, как испортила все остальное. Рё немедленно напомнил ей о ее месте, о ее проклятии. Она осторожно поставила чашку на стол, чтобы не разбудить замкома, и тихонько вышла, чтобы оставить его отдыхать. Но тревожное предчувствие кольнуло ее, что-то было не так. Возможно, это была интуиция капитана, возможно, просто нервы, измотанные до предела. Она решила вернуться, чтобы удостовериться, что он надежно запер дверь, или просто чтобы еще раз взглянуть на него. Соширо чувствовал легкое неудобство, задремав прямо на рабочем месте, но усталость взяла свое. Когда он услышал тихие шаги и легкий шорох, он был уже почти в сознании. Уловил тонкий аромат чая, который Кодоку принесла ему. Даже сквозь дрему он отметил ее необыкновенную заботу. Это было так… нелогично для человека, которого все считали монстром. Он чувствовал ее присутствие, легкое, почти невесомое. Чувствовал ее взгляд на себе. И когда она уходила, его сознание, еще наполовину спящее, уловило неясное чувство тревоги. Что-то было не так. Он попытался сосредоточиться, но сон окутал его снова. Когда Кодоку снова вошла в гостевую комнату, ее сердце замерло. Время словно остановилось. Над спящим Хошиной, склонившись, стоял Рюноске – молодой боец из ее дивизиона, невысокий, с почти детским лицом, но с глазами, полными странной, фанатичной преданности Кодоку. В его руке блеснул нож, острие которого угрожающе нависло над виском Соширо. Нож был большим, боевым, и его лезвие отражало тусклый свет. Паралич длился лишь долю секунды. Затем инстинкт, тот самый, что делал ее Капитаном, тот самый, что она так долго пыталась заглушить, взял верх. – Рюноске, НЕТ! –выкрикнула Кодоку, бросаясь вперед. Ее крик разорвал тишину, как выстрел. Она прыгнула на парня, вцепившись в его руку, в которой был нож. Адреналин бурлил в крови, перекрывая все голоса, всю боль. Она чувствовала, как металл скользит в его потных пальцах, как его тело напрягается. Кодоку изо всех сил дернула, вырывая оружие из его хватки. Нож со звоном упал на стол, проскользив по полированной поверхности, остановившись в нескольких сантиметрах от головы Хошины. Шум разбудил Хошину. Он мгновенно пришел в себя, его глаза открылись, полные боевой готовности. Он увидел Кодоку, стоящую над ним, сжимая руку в кулак, ее лицо было искажено ужасом и решимостью. А рядом – ошарашенного Рюноске, который в следующее мгновение пришел в себя, и его лицо исказилось в гримасе фальшивого ужаса. – Она... она хотела убить вас, вице-капитан! – закричал Рюноске, его голос дрожал от "страха", но был достаточно громким, чтобы привлечь внимание. – Она бросилась на вас с ножом! Я видел! Она сумасшедшая! Слова пронзили Кодоку насквозь. Это было так быстро, так внезапно. Подлость этой лжи была оглушительной. Она уронила руку, который теперь лежала на ее бедре, сияя в тусклом свете, как неопровержимое доказательство ее вины. Солдаты, привлеченные криком, уже начали собираться у двери. Они видели картину: Капитан Кодоку, стоящая над Хошиной, ее рука, только что державшая нож, и Рюноске, указывающий на нее, полный притворного ужаса. Их лица были полны знакомого презрения, но теперь к нему добавилось еще и отвращение. – Неправда! – выдохнула Кодоку, но ее голос был слишком слаб, слишком сломлен. Она пыталась объяснить, но слова застревали в горле, а в глазах Хошины она увидела что-то, что разбило ее окончательно. Голос Рюноске, чистый и громкий, звучал намного убедительнее. В ту же минуту вбежали офицеры. Никто не усомнился в словах Рюноске. Презрение в их глазах было настолько густым, что его можно было резать ножом. – Капитан Кодоку, вы арестованы за нападение на офицера Сил Обороны! Ее руки грубо скрутили за спиной, металлические наручники сомкнулись на запястьях, оставляя холодные следы на свежих порезах. Боль, давно ставшая привычной, теперь была лишь фоном для невыносимой душевной агонии. Ее потащили прочь. В этот момент, когда ее мир рушился, Кодоку отчаянно искала его взгляд. Взгляд Соширо Хошины. Она надеялась увидеть в нем понимание, доверие, хотя бы тень сомнения. Но он лишь отвел взгляд. Разочарованный, отчужденный, полный непонимания и, казалось, отвращения. Словно он только что увидел монстра, а не человека, пытавшегося его спасти. Соширо наблюдал за всем, как за нереальной картиной. Его мозг, только что выхваченный из сна, пытался обработать происходящее. Нож. Кодоку. Рюноске. Обвинение. Все произошло слишком быстро. Увидев призрачный нож в ее руке, он почувствовал, как что-то внутри него оборвалось. Разочарование. Глубокое, горькое разочарование. Он так хотел верить, так хотел найти объяснение ее поведению, но эта сцена… она казалась слишком однозначной. Его аналитический ум, обычно такой холодный и рассудительный, был ошеломлен, застигнут врасплох. И когда она взглянула на него, полная отчаянной надежды, он не смог ответить. Он отвел взгляд. Чувство предательства, смешанное с шоком, было слишком сильным. Он не мог понять, как та женщина, которая, казалось, так глубоко страдала, могла быть такой опасной. Он чувствовал себя обманутым, хотя и не мог до конца понять, кем именно. Этот взгляд был хуже тысячи ножей. Он пронзил ее до самого сердца, подтверждая все, что говорил голос Рё. Видела? Я же говорил тебе. Ты никому не нужна. Никто тебе не поверит. Ты одинока. Все из-за меня. И ты заслуживаешь этого. Ты заслуживаешь всего, что с тобой происходит. Слезы, которые она так долго сдерживала, теперь застилали глаза, когда ее выводили из штаба. Это был конец. Полный и бесповоротный. Теперь не осталось ничего. Прозрение Камера была холодной и пустой. Ничего, кроме бетонных стен, запаха отчаяния и бесконечного эха ее собственныхпровалов. Но самой мучительной пыткой был не холод, не одиночество, а голос. Голос Рё, который звучал теперь громче и отчетливее, чем когда-либо. Он был везде. В стенах, в воздухе, в биении ее собственного сердца. Они тебя бросили. Все отвернулись. Ты действительно думала, что он будет другим? Ты – ничтожество. Ты убийца. Из-за тебя я умер. Теперь твоя очередь. Почувствуй, что это такое. Это конец. Твоя единственная функция – страдать. Голос был неумолим. Он кружил в ее голове, как падальщик над мертвой кобылой, не давая ни минуты покоя. С каждым вдохом он становился все громче, все требовательнее, все более обвиняющим, все более едким. Он вторил каждому ее провалу, каждой неудаче, каждому разочарованию. Соширо. Его разочарованный взгляд. Этот взгляд был последней каплей. После всего, что она пережила – общественного осуждения, "исправительных мер", ненависти собственного дивизиона, самоистязаний – этот взгляд разрушил ее окончательно. "Нет больше смысла. Нет больше сил. Только боль. Только голос." И молвил это не Рё. Кодоку опустилась на пол, скрестив ноги. Руки дрожали, а голова гудела от голоса. В этот момент ее единственным желанием было заглушить голос, заставить его замолчать навсегда. Она знала, что должна это сделать. Это был единственный выход. Она глубоко вздохнула, собирая остатки воли, которые еще теплились где-то внутри. Ее пальцы нащупали тонкий, острый предмет, запакованный в бумажку, спрятанный в подкладке ее бюстгальтера – запасное лезвие, всегда готовое к использованию. Оно было ее спасением, ее проклятием, ее постоянным спутником в мире боли. Дрожащими руками она прижала его к запястью. Вены пульсировали, словно отбивая ритм ее агонии. Голос Рё сливался с собственным биением сердца, создавая какофонию отчаяния, которую она больше не могла выносить. Сделай это. Закончи это. Освободись. Ты заслуживаешь этого. Будь наконец-то со мной. Она закрыла глаза, вспоминая лицо Хошины, его глаза, его улыбку. Прости. Первый порез был глубоким, рваным. От него исходила волна обжигающей боли, но вместе с ней пришло и короткое, блаженное мгновение тишины. Голос Рё стих, заглушенный физической агонией. Но лишь на секунду. Затем он вернулся, более жестокий, более торжествующий. Вот так. Еще. Глубже. Больше. Покажи, что ты понимаешь, за что ты страдаешь. Кодоку повиновалась. Она не чувствовала холода лезвия, только жжение, которое распространялось по рукам. Она резала себя снова и снова, глубоко, безжалостно. Каждое движение было целенаправленным, каждое новое рваное отверстие на коже – актом искупления, или, по крайней мере, попыткой прекратить страдания. Кровь хлынула, заливая запястья, пальцы, стекая на холодный бетонный пол. Она наблюдала, как красные реки расширяются, а сознание постепенно начинает плыть. Ее единственной целью было прекратить это. Прекратить все. Врачи успели вовремя. Неизвестно, что вызвало тревогу, возможно, охранник услышал странные звуки или увидел кровь, просачивающуюся под дверью, или камеры засекли что-то. Но когда дверь распахнулась, Кодоку уже полу-лежала, оперевшись спиной в стену, в луже собственной крови, ее глаза были полузакрыты, а на лице застыла маска невыносимой боли и, возможно, даже легкого облегчения. Лезвие валялось рядом, запачканное. Ее руки были изрезаны до неузнаваемости, глубокие порезы обнажали мышцы и вены. Ее пульс был едва уловим. Когда Соширо Хошина узнал об этом, это постиг шок. Холодный, пронзительный ужас сковал его, заставил застыть на месте. Сообщение о попытке самоубийства Капитана Кодоку ударило его сильнее, чем любой Кайдзю. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а в груди заперло дыхание. Это было не просто разочарование, которое он испытал ранее. Это был ужас. Глубокий, всепоглощающий страх. Он помнил ее усталые глаза, ее натянутую улыбку, ее сопротивление. И он вспомнил свой взгляд, полный разочарования, когда ее уводили. Он отвернулся. Он поверил лжи. Это осознание ударило его, как удар молнии. Он мог бы быть косвенно причастен к ее смерти. Его горло перехватило. В этот момент он понял, насколько глубоко его затронула эта женщина, насколько сильно он не хотел ее терять. Чувство вины сжимало его сердце, как тиски. Не на шутку испуганный, Хошина начал действовать. Он не мог больше сомневаться. Его интуиция кричала, что Кодоку невиновна, что он совершил ужасную ошибку. В его глазах загорелся ледяной огонь решимости. Он стал одержимо пересматривать все детали того вечера, все, что он видел и слышал с момента прибытия. Странное поведение Рюноске, его слишком уж убедительный голос, слишком быстрые обвинения. Отчуждение дивизиона, которое казалось слишком организованным, словно их настроили. Он не спал ни минуты, пропуская через себя каждый факт, каждый слух, каждую деталь. Его аналитический ум работал на пределе. Он перепроверял данные, запрашивал архивные записи, допрашивал свидетелей с жесткостью, граничащей с безжалостностью. Его обычная хладнокровность уступила место горячечной решимости. Он чувствовал, что время на исходе, что Кодоку нужна его помощь, и срочно, иначе отрубленная голова все же покатится по полу. Каждый раз, когда он сталкивался с чьей-то нерешительностью или попыткой умолчать, его гнев вспыхивал, но он умело скрывал его за маской строгости. Он не мог простить себе своей первоначальной слепоты. Хошина задействовал все свои связи, весь свой аналитический ум. Он проверил записи камер наблюдения, которые оказались подозрительно неисправны в нужное время. Это было первое, что вызвало у него подозрение – слишком удобно. Он допросил каждого члена дивизиона, не обращая внимания на их враждебность или попытки скрыть информацию. Он заметил нервозность Рюноске, его слишком частые взгляды на Хошину, его избегание прямых ответов, его чрезмерное "сочувствие" к Кодоку после ее ареста. Он чувствовал, как что-то не сходится. Он углубился в прошлое, перечитал отчет о самоубийстве Рё, вникая в каждую мелочь, каждый свидетельский показание, каждое слово. И чем глубже он копал, тем яснее становилась чудовищная правда, словно тьма рассеивалась, открывая мерзкие детали. Рюноске. Этот, казалось бы, безобидный парень, был одержим Кодоку. Он любил ее, но его любовь была извращенной, собственнической, граничащей с безумием. Рё, самоубийца, также был влюблен в Кодоку, и Рюноске видел в нем соперника. Используя свое влияние и манипуляции, он довел Рё до отчаяния, убедил его, что Кодоку презирает его, что он – ничтожество. А потом, когда Кодоку сломали, и появился Хошина, Рюноске увидел в нем новую угрозу. Он не мог допустить, чтобы кто-то сблизился с его капитаном. Его план был прост и жесток: убрать Хошину, подставить Кодоку, чтобы она осталась полностью одна, зависимая только от его "защиты" и "понимания", словно узница, которая видит спасение только в своем тюремщике. Хошина нашел неопровержимые доказательства: скрытые записи разговоров Рюноске с Рё, подтасованные отчеты, свидетельские показания, вырванные с трудом, но указывающие на Рноске. У Соширо даже были записи, где он признавался в своей "любви" к Кодоку и ненависти к тем, кто пытался приблизиться к ней, его маниакальные рассуждения о том, как он "защищает" ее. Мир Хошины перевернулся. Он едва не стал жертвой убийцы, а та, кого он несправедливо осудил, едва не погибла из-за его собственной слепоты. Страх, сменившийся решимостью, теперь горел в нем. Он должен был спасти ее. Не только от Рюноске, но и от самой себя, от голосов, которые она слышала, от бездны, в которую она падала. Он чувствовал, что за этим фасадом скрывается хрупкое, измученное существо, которое отчаянно нуждалось в спасении. И он был единственным, кто мог это сделать. В его сердце зародилась глубокая, почти болезненная нежность к ней, смешанная с яростной решимостью. Он больше не мог позволить ей страдать. Возвращение к Свету Кодоку лежала в лазарете, бледная, слабая, с туго перебинтованными запястьями, предплечьями и плечами. Ей повезло выжить, но тоска в ее глазах говорила о том, что битва далеко не окончена. Она закончит ее, так же как и с собой. Кодоку была опустошена, истощена. Голос Рё по-прежнему звучал, но теперь он был... другим. Сквозь его обвинения пробивались нотки растерянности, иногда даже облегчения, словно он сам не понимал, что произошло, и почемуего слова перестали быть ее единственной реальностью. Но тем не менее, он был там, напоминая о прошлом, о вине, о той боли, которая не отпускала. Тебе не стоило выживать. Ты все еще убийца. Ты ничего не исправила. Дверь тихо отворилась, и вошел Хошина. Он выглядел уставшим, но в его глазах горела решимость, смешанная с невыразимой нежностью. Он подошел к кровати, его взгляд был полон глубокой вины и сострадания. Кодоку лишь слегка приоткрыла глаза, поджимая губы от подступающих наружу слез, не желая его видеть, не желая новой боли, нового разочарования. – Кодоку… – его голос был мягким, почти шепотом, словно он боялся разбить хрупкое стекло. – Я… я так сожалею. Я поверил всему. Я был слеп. Прости меня. Он опустился на колени у ее кровати, не отрывая взгляда от ее лица, его сердце сжималось от боли за нее. Его слова были как бальзам на ее израненную душу, но она все еще не могла поверить, не могла принять их. Слишком долго она жила в этой лжи, слишком глубоко въелась вина. – Это не имеет значения, – прошептала она, отворачиваясь, чувствуя, как горячие слезы обжигают глаза. – В любом случае… я виновата. Рюноске прав. Я не стою ничего. – Нет, Кодоку, он не прав, – Хошина осторожно взял ее руку , медленно обхватывая пальцы, стараясь не задеть бинты. Ее кожа была холодной, словно мрамор. – Мы все выяснили. Это был Рюноске. Он манипулировал Рё, он довел его до суицида. И он пытался подставить тебя, чтобы… чтобы никто не мог к тебе приблизиться. Он был одержим тобой, Кодоку. Медленно, Хошина рассказал ей все. Он показывал ей доказательства, проигрывал записи, объяснял мотивы, словно раскладывая перед ней сложный пазл ее собственного несчастья. Кодоку слушала, и с каждым словом Хошины тяжесть, давившая на нее так долго, начинала медленно отступать. Голос Рё в ее голове стал еще более смутным, заглушенным, словно его сила иссякала по мере того, как ложь Рюноске разрушалась. Не смей слушать его, Кодоку! Этот падлец тебе врет! Обвинения все еще звучали, но уже не с такой сокрушительной силой, не с таким маниакальным давлением. Когда Хошина закончил, Кодоку посмотрела на него. В ее глазах не было благодарности, только глубокая, измученная печаль. – Это не меняет того, что я хотела… закончить все, – тихо сказала она, и слезы потекли по ее щекам. – Я не могла вынести… голоса. Боли. Я хотела… тишины. – Я знаю, – Хошина сжал ее руку, его большой палец нежно поглаживал бедную кожу. – И я буду здесь, чтобы помочь тебе найти эту тишину. Чтобы голос больше не заглушал тебя. Ты не одна. –Я так...боялся тебя потерять, Кодоку...прости... Он смотрел на нее, и его сердце ныло от сострадания. Ее слова пронзили его. Он представил, каково это – жить с таким голосом, с такой болью, в постоянной изоляции. Он знал, что просто сказать "все хорошо" недостаточно. Он должен был быть рядом, стать ее опорой. Он не мог, не хотел больше отворачиваться. Его собственные чувства к ней, которые расцвели в этой атмосфере боли и лжи, были теперь кристально чисты. Он хотел ее, не только как капитана, но как женщину, которую он так отчаянно хотел спасти. Это было обещание. Не просто слова, а твердая, непоколебимая решимость в его глазах. Он оставался с ней. Каждый день. Он читал ей вслух, рассказывал истории, которые, как он надеялся, отвлекут ее, просто сидел в тишине, его присутствие было утешением. Он наблюдал за ее руками, когда она пыталась спрятать их, видел, как она потирает старые шрамы, как она вздрагивает от внезапной боли. Он знал, что шрамы не исчезнут, ни на теле, ни в душе. Но он был готов помочь ей научиться жить с ними. Между ними росла необычная близость. Кодоку все еще боялась, ее инстинкты самосохранения кричали ей держаться подальше от любой привязанности. Но Хошина был терпелив. Он не настаивал на романтике, лишь на поддержке. Он приносил ей любимые цветы, которые она когда-то упомянула вскользь, оставлял записки, в которых было простое «Я верю в тебя», или «Сегодня прекрасный день, чтобы увидеть его. И если ты не против, то – вместе». Его мысли были постоянно заняты ею. Как она себя чувствует? Достаточно ли она поела? Не слишком ли устала? Он замечал каждый ее маленький шаг вперед, каждый проблеск надежды в ее глазах, и это наполняло его собственной надеждой. Он чувствовал, как его привязанность к ней росла с каждым днем, превращаясь в нечто глубокое и всеобъемлющее. Он хотел взять ее за руку, притянуть к себе, утешить, но знал, что пока это невозможно. Ему нужно было дать ей время. Но ожидание было мучительным. Однажды вечером, когда она сидела у окна, глядя на закат, Хошина подошел и нежно положил руку ей на талию, как бы спрашивая разрешения. Она вздрогнула, ее тело напряглось, но она не отстранилась. И Хошина повел той рукой по ее животу, обхватывая за изгиб талии с другой стороны. – Я вижу тебя, Кодоку, – прошептал он, его голос был теплым, полным искренности. – Я вижу всю твою силу, всю твою доброту. И я вижу твою боль. И я не отвернусь. Я никогда больше не отвернусь. Слезы навернулись на глаза. Это было впервые, когда кто-то видел ее всю. Не маску, не обвинения, а всю ее сломленность и скрытую, истерзанную силу. Она облокотилась на его грудь спиной, позволяя себе почувствовать его тепло. Это был маленький, но значимый шаг. Выздоровление Кодоку было долгим и мучительным. Голос Рё иногда возвращался, особенно в моменты слабости или стресса, но теперь она могла отличить его от себя, от правды. Хошина помогал ей. Он водил ее на сессии с психологом СО, проводил с ней мягкие тренировки, чтобы восстановить силы, следил за ее питанием, за ее сном. Он был ее якорем, ее опорой, ее маяком в бушующем море отчаяния. Он научил ее, что боль не исчезнет в одночасье, но она может стать частью ее истории, а не ее приговором. Он держал ее руку, когда ее шрамы снова начинали жечь, когда старые порезы ненадолго раскрывались, напоминая о прошлом. Он научил ее дышать сквозь боль, а не прятаться от нее. Он просто был рядом, его присутствие было самым сильным лекарством. Иногда он видел, как она снова отталкивает его, как ее глаза наполняются страхом. Он чувствовал боль от отстраненности, но понимал ее. "Это ее защита, Соширо," – говорил он себе. – "Она боится снова быть раненной. Боится навредить мне. Я должен быть сильнее ее страхов". Он не сдавался. Находил новые способы проявить заботу, не нарушая ее личных границ без спросу, но постоянно напоминая о своем присутствии. Его терпение было безграничным. Он видел проблески ее настоящей, сияющей души, ее искорку жизни, и это давало ему силы, чтобы продолжать бороться за нее. Он любил ее, несмотря на ее шрамы, несмотря на ее страхи. Возможно, именно из-за них. Это была любовь, выкованная в огне ее страданий и его решимости. Их отношения развивались медленно, как нежный росток, пробивающийся сквозь трещины в асфальте. Были моменты, когда их руки случайно соприкасались, и они задерживались дольше, чем нужно, когда их взгляды встречались, и между ними проскальзывала искра. Были взгляды, полные невысказанных чувств, и нежные прикосновения, которые говорили больше, чем слова. Кодоку все еще не подпускала его полностью, боясь глубины чувств, боясь снова быть раненой, но лед вокруг ее сердца медленно таял под его неустанным теплом. Она чувствовала его любовь, его поддержку, и это давало ей силы дышать. Однажды, во время прогулки по базе, он осторожно взял ее за руку, и глазами спросив разрешения, переплел их пальцы. Она посмотрела на него, и в ее глазах, впервые за долгое время, не было ни страха, ни отчаяния, лишь легкая, но искренняя нежность. Она позволила себе улыбнуться – настоящей улыбкой, которая достигла ее глаз, осветив их изнутри. Кодоку не была полностью исцелена. Шрамы оставались, голос иногда звучал, а тень прошлого преследовала ее. Но теперь она была не одна. Рядом с ней был Соширо, готовый пройти с ней этот путь, держа ее за руку, помогая ей выбираться из пучины забвения. И она, медленно, с болью, но все же училась принимать эту помощь. Училась жить. И училась верить, что даже в самой глубокой тьме можно найти свой собственный свет, особенно если рядом есть кто-то, кто готов держать тебя за руку, и чья любовь настолько сильна, чтобы выстоять перед любыми тенями.