Здесь и теперь

Губы сухо трескаются, и за мелкой россыпью кровавых рытвин он скрывает от пограничника стучащие от холода зубы. Офицер жмурится, собирая в уголках глаз желтоватые крошки, но откланивается и уходит с пути. Сегодня Снежная в добром расположении к гостям.       Варка никогда комплиментам не перечил. Так он воспитан да и не дело. Голова на плечах не удержится, если уклоняться от каждого любезного слова. Но вместе с вежливым принятием в нём воспитывали и привычку соответствовать. Вернее всего это выходило со званием умелого тактика.       И хороший командир не подвергает сомнению важность стратегии, даже если сама суть статуса так и кричит о свободе и вольностях. Да и он всегда только об этом и толкует: вера в себя и выбор собственного сердца, время и труд, а там со всеми вытекающими, но главное, чтоб был четко намеченный план действия.       Именно так он задумал подарок на праздник ветряных цветов и оказался перед довольно непростой в исполнении задачкой.       Пропускной пункт Снежной никогда не отличался снисходительностью, поэтому на берегу постановил: въезжать и выезжать из крепости задолго до празднования. Ещё лучше не брать с собой кавалерию — пару надежных попутчиков оформить легче, а внимание привлекать было себе дороже. Они здесь не по делам решения судеб, деления детей и прочих философских задачек. Варка так-то не любил упиваться философией, предпочитая ей жизненный опыт, и вообще был человеком практики и горячечного расчёта, которым удавалось баловаться исключительно в отчётах.       Таким образом, собрав двух не задающих лишних вопросов товарищей, они двинулись к границе налегке. Прибыли к вечеру, задержавшись на входе. Нашли ночлег к темноте, которая тут, кажется, сильно спешила занять своё место.       Внутренняя часть города встретила их колким холодом, впившимся в щеки. Тут же он пронизывал ноздри, жарил открытую шею и заставлял горло сокращаться, хватая воздух с непривычки. Даже установленные через улицу печи не спасали привыкшего к вековечной весне Варке, который с новыми порывами вьюги тут же прятал нос в меховую накидку.       Однако морозы мешали жить здесь лишь заезжим мордам. После остервеневшего от бездны Нод-Края даже цивильно, и земля не заходится грохотом. Здешняя битва держала молчание, смыкала губы крепко каждый раз, стоило заикнуться о Царице с её нежными руками и идеальным расчётом. Как много гвардейцев и фатуи оставили свои семьи? Сколько сгинуло, сколько пропитало землю? Вряд ли где-то в округе найдется кладбище с рядами из заборчиков и россыпью каменных плит, где любой гость почувствует себя соучастником. Казалось, ветра воют голосами и торопят к ближайшему кабаку.       Товарищам не нашлось распоряжений, кроме как отчитываться дважды в день. Нет ли лишних взглядов? Что слышно о предвестниках? Подадут ли к вечеру свежую похлебку или погреют вчерашнюю? Темное безоблачное небо, точно кто-то разбил над их головами вечно яркий покров, встречал цокот рюмок. Много старались не пить.       Перво-наперво Варка посетил аукционы, бережно переписанные с объявления в Нод-Крае. Но старинный хрусталь, антикварные колье, ложки с гравировками… Это всё достойно музейных экспонатов, а не подарка ко дню, что ознаменовал свободу его Родины в стародавнее время. Может, он бы хотел услышать и эту историю?       Наконец, сквозь редеющие пункты из записной книжки удача наконец нисходит на его стремительно немеющую от снежняцкого похмелья голову. На новых торгах он разглядел что-то привлекательное: посеребренная брошь в форме птичьей макушки с небольшим, но «очень уникальным» камнем кор ляписа в центре. По крайней мере, так говорит организатор, медитативно покручивая вещицу в руках. Варка знал о самоцветах только то, что на фоне анемичной кожи они сверкают только ярче. И судил так, как приучила жизнь: точно и эмпирически.       А аукционер не заканчивал приписывать вещице новые детали в истории бытования, которые смело летели в топку измотанного ума. Брошь подняли к свету, и сверкающий глаз заиграл золотистым угловатым ядрышком, неожиданно обвитый слоями прозрачного кристалла.       С этим явлением он хорошо знаком, но понаслышке. Фантомы встречаются редко и настоящей красотой не обладают, за редким исключением. И несмотря на то, что за ними не гоняются ценители, выловить подобный считалось большой редкостью. Значит одно — брать.       Как и ожидалось, за довольно блеклое украшение торги были не долгими, пусть цена другого участника и дала ему морально под дых. Терпимо, правда. По итогу всё, что выдали Варке — помятый жизнью футляр с облупившимся покрытием. Родненький. Сделка кажется более, чем удачной. Лишь бы глаза не обманули.       Вечером он празднует сделку с товарищами, в последний раз заливая в себя горькое местное пиво. К утру они собираются у причала и обнаруживают, что к объявленному сильному ливню у них не заготовлено ни одного плаща. Вот и осечка в спешно составленном плане. Но задержка на сутки-другие в план не входила. По пути Варка заприметил развернувшийся по утру блошиный рынок, куда тут же направился.       Он не напоминал ни один мондштадтский. Никаких мелких лавочек, приветствий, обсуждений прошедших выходных. Хаотичнее, но не громче: люди одинаково угрюмо смотрели как на почти бесплатные вещи, так и на втридорога продаваемые, вполголоса обсуждали и молча брали. Юноши незаинтересованно крутились вокруг стариков, которых не стремились смещать, а старики вили веревки из несносного молодняка, чтобы в скором времени тут было кому стоять. Снежная всегда отличалась странным отношением к независимости.       Все эти потрёпанные инструменты и механизмы мало интересовали его, но отчего-то ему захотелось побывать тут с Айно. Чтоб она выбрала одну из сотен разных коробок с болтами и шестерёнками и разбирала в своё удовольствие. В иной раз…       — Огня! Огня подайте!       Вдалеке сверкнули всполохи и отзвучал хлопок громоздкой дверцы местной печи. В воздухе послышался кислый запах сгорающего торфа, от которого тут же защипали глаза. Видимо, оснащать рынок печью на пиро элементе никто не спешил…       Округа погрузилась в тёплый свет, в котором блеснула небольшая вещица вдалеке. Какой-то алый самоцвет, инкрустированный в столовый прибор. Его вертел в руках рыжий юноша, воровато оглядывая округу. Впрочем, не одной брошкой ведь богаты?       — День добрый! — ещё на подходе объявляет Варка, подтягивая за собой сумку с уже купленными плащами.       Продавец, до сих пор стоящий в тени, кланяется, рукой указывая на угол из своих столов. Пыльные скатерти, выложенные в ряд антикварные вещицы, карманные часы и хрусталь… И брошенный нож, заинтересованный покупатель которого уже успел скрыться из виду, стоило шумно прошагать в эту сторону.       — Кажется, я только что выручил ваш нож для масла от кражи. Скидочку дадите за доблесть? — он хрипло посмеивается, выдыхая в растертые ладони. В осевшем смоге было сложно раскрыть глаза, чтоб рассмотреть лицо напротив, но выводы делались сами по себе.       Перед ним стоял альв. И пусть он не походил на описание из сказочных книг, Варка знал, что гиперборейская притягательность чувствуется на уровне странной харизмы, что нагло может забраться пальцами под самую толстую кожу. И прятаться в тени тоже, видимо, какая-то привычка для них — тот не скрывал ушей или сверкающих глаз.       — Кто знает, господин иноземец… Мои цены и так не слишком высоки. Уверен, пара ваших сапог будет стоить дороже приборов, на которые загляделся тот юноша.       — Почему так? Разве всё здесь не старинное?       — И именно по этой причине никому не приглядное, — улыбка не сходила с угловатого лица. Чужое настроение выдавал только померкший голос и сжатые в плотный замок пальцы, будто могли мёрзнуть. Кажется, дела у оставшихся здесь альвов шли неважно. — Не подумайте, мне не нужны деньги, и я не страдаю от бедности.       — Но распределяете своё имущество. Недобрый это знак.       — Чужая душа — потёмки. И я не вижу в ваших руках ни намёка на то, что прольет свет, — это была точка, похожая на щелчок по длинному носу. Варка не то, что хотел лезть. Это лишь развившаяся с годами привычка подмечать изменения за подчиненными. Оставить другим имущество, оторвать от естества воспоминания…       Глаза пробегают по столам, выхватывая что позаковыристее. Должным будет приобрести хоть что-то, лишь бы снять немного веса с чужих плеч. И своей сентиментальности Варка совсем не стеснялся.       И, конечно, он просил рассказать о каждой. О вставших резных часах, о хрустальных подставках под ножи, о чернильницах с вязью кружева из серебряной нити. Искусные вещицы. Каждая прошла бурю, пламя и множество лет... И, похоже, альву расспросы не докучают, наоборот, подкидывают в огонь любопытства поленья.       — Вы спрашиваете за какой-то целью?       — Верно, — и отвечает без заминки, — Хочу поведать своему товарищу о Снежной. Он любит слушать истории. А кто знает их лучше, чем вживую наблюдавший Царя?       — А? Что вы, я родился уже при Ней… И, признаться, не могу дать гарантий, знаю ли об этих вещах от начала до конца. Лишь хочу, чтоб они послужили кому-то после.       — Что ж, хоть часть, но это тоже хороший рассказ. В таком случае, узнаю… Он не смог договорить, заходясь кашлем. Поднявшийся вместе с ветром едкий дым на момент заполнил нутро, сбивая с мысли. И когда он смог поднять взгляд, тот упал на сползшую ткань с рамы позади, у самой стены.       Из-за исхудавшей ткани за ним наблюдали. С лукавым прищуром, с сомкнутыми домиком бровями. И улыбались нежно, как никогда не улыбаются товарищам: очень лично, не стесняясь морщинок у глаз и приоткрытых губ. Варка завороженно смахнул драпировку, опасливо касаясь портрета перед собой.       Налитые багрянцем щеки, блестящие губы, совсем свежий взгляд тянущих душу глаз, схожих со спичечным огоньком. Вытянутые уши рассекали пряди темных волос, склонившись от смущения перед кистью. Нежные — Варка знал, что нежные — пальцы придерживают пару перчаток. Бокалы, фрукты…       Странный фантом улыбался и ему, но поглядывая куда-то за плечо, открывая под ногами непреодолимый глубокий ров. В голове сквозь горечь на корне языка не укладывался этот образ. Такой неестественный, до удушливых спазмов сладкий и недостижимый.       — Кто это изображен?       — Не имею представления. Я нашел его среди прочих... Мой отец помогал выносить портреты из дворянских резиденций, может, что-то и оттуда, — замечая вопрошающий взгляд, альв поднимает руки в воздух, тут же пытаясь оправдаться:       — Не подумайте! Он спасал их как ценитель, а не крал или продавал… Всё думал музей открыть.       — Наверное, они могли быть знакомы?       Альв односложно пожимает плечами, беспокойно поглядывая по сторонам. Разговор о прошедшем явно не занимал его больше, чем косые взгляды от соседей по торговле.       — Я не особо надеюсь их продать. Всё же, места здесь им уже не найдётся.       — Тогда облегчу вам задачу.

***

      — Да, со сходством не поспорить. Поразительное совпадение, верно?       Визита Варки не ждали. И тем более не ждали с вызывающим вопросы портретом наперевес, который у порога вонзили в землю, мол, гляди какой нашёлся.       Флинс тогда без лишних стеснений присел перед ним, пока рваные полы плаща волочились по влажной от прошедшего дождя земле. Если наклониться, то темные волосы также отзовутся сладковатым петрикором и озоном.       — Ты хочешь что-то узнать о нём?       — Не буду врать, было бы неплохо. Я соскучился по твоим историям.       — В таком случае… Знаешь, каким образом образовались эти светлые точки?       В померкших глазах сложно отыскать искринку, но немного раздуй это пламя сдвинутыми в недоумении бровями, как оно задорно поднимается, лаская пальцы ожогами.       — Мне растолковал это один человек… Из Академии.       Оглядываясь через плечо, Флинс терпеливо ожидает согласия и карт-бланш на свою тираду. Говорит о пигментах, тяжелых металлах, образованиях под краской, что разрушают рисунок… Все эти слова в разы лучше бы понял Альбедо. А Варка мог лишь кивать и стараться улавливать нить этого повествования, ведь ценил моменты чужого разгорающегося интереса.       — И этот распад невозможно предотвратить. Неминуемо все старые картины покроются пятнами. Всё из-за мелочи, о которой не могли знать заранее — она проявляется по меньшей мере несколько столетий… Так увлекательно. А ты как считаешь?       — ...Несправедливо это. Шанс потерять все эти картины с годами и всё из-за мелочи, вроде дешевой краски?       — Не поспорить. Но это лишь кажется ударом ножа в спину. Посмотри на это с другой стороны: многих работ могло и не появиться на свет без этой дешевой краски. К тому же, теперь живопись обретает уникальные черты в своей вековой биографии...       Варка мог только кивнуть, укладывая в голове мысли. Правда, заговариванием зубов в этот раз отделаться не выйдет.       — Значит, я не ошибся? Она довольно старая? — прямой вопрос вызывает со стороны смешок. Такой, будто Флинс изначально знал, что будоражило его нутро.       — Ну, это можно было сказать с самого начала, но да. Довольно старая и не слишком ценная. Все эти портреты… Не думаю, что заказать такой было слишком дорого.       — Я всегда думал, что простому народу это не по карману. У нас живописью баловались только знатные семьи.       — Зависит от места и сути… Может, что-то из Сумеру? Такие уши напоминают мне выходцев из Тулайтуллы. Впрочем, портреты — это ближе Фонтейну, только…       — И каждый фонтейновец носит одежды снежняцких дворян? — наконец лопнуло терпение Варки. Не нравились ему до обидного простые попытки поводить за нос.       Сначала Флинс помолчал, шокировано хлопая глазами. И ведь не глупость услышал, а мимикрирует под недоумение успешно. Однажды тот сознался, что в изменении своей формы совсем не складен, и это с лихвой компенсировалось актёрским талантом.       — Тебе плохо знакомы их нравы, — тут либо злиться, либо кататься со смеху, потому что плакать надо было раньше. Уже совсем несерьёзно.       — Нет, поверь, я ознакомлен. Так же, как и с историей Снежной, что столетия назад была закрыта для людей.       — Как интересно. Что ещё узнал? Знаешь же, я люблю слушать больше, чем говорить. Варка знает, что это — игра. Игра, в которой строго запрещено давать слабину перед вспыхнувшей природой альва. А та ведь нахально цепляется за душу, тянет из тела под улюлюканье скопившихся вокруг теней…       — Тебе интересно узнать, что я выведал у продавцов на рынке? Одни слухи и сплетни, их вряд ли можно назвать подлинными. Например, о приближенном к Царю Синем Пламени. Кажется, мало кто застал то время…       — В этом ты прав. История имеет свойство размываться водами времени. Острые камни стачиваются, и остается лишь сама суть… Без лишних шероховатостей из личностей, хитросплетений их судеб, успехов и упадков. Уверен, продавший тебе картину вряд ли вспомнит, откуда она, не то, что изображенного на ней.       Флинс последний раз оглаживает нарисованную щеку, чтоб в одно движение вытянуться вверх. В этой нагруженной форме каждый жест выходил скованно, аляповато, и лишь манерно разглаживая волосы, что зацепились за элементы на плечах, он позволял посмотреть на скрытую от чужих взоров сторону. Играючи, с хитрым прищуром.       — Мне кажется более эффективным ловить волны руками, хотя не скажу, что разницы много. Так зачем бередить прошлое?       — Затем, что я не случайный для тебя человек.       Казалось, всё на кладбище замерло. В ожидании ответа не выли тени, не гуляли вихри. Всё, что хоть немного давало понять, что они лишь мучительно долго молчат — облизывающий скалы морской штиль, намеревающийся с Лунной молитвой поглотить большую часть пляжа.       — Поправь меня, если не прав, — Варка свел брови к переносице, прорезая лоб некрасивой морщинкой сомнения.       — Конечно, ты прав. Разумеется.       Но ни мускул не дрогнул под тонким слоем накрахмаленной кожи. Это не раздражало или разочаровывало, но оставляло в подвешенном состоянии, которое не выйдет нарушить. Флинс смотрел в глаза портрета, точно в кривое зеркало, и даже рефлекторно поправлял волосы вслед призраку аристократа. И размышлял, не отрываясь на напряженного Варку.       Скучал ли он по тому времени? По автору этой работы? Помнил ли момент, когда кто-то попросил его снять перчатки и рассмешил до нежного пунца?       — Ты тоскуешь по старой жизни?       Изломанная линия его стана перед благородным юношей с портрета опаляла разум мыслью, что он вмешивался, лез в душу без мыла и просил больше, чем сможет не только пережевать, но и откусить вовсе. Что Кириллу придётся заталкивать своими изящными пальцами этот кусок прошлого ему в горло. Лишь бы поместилось, лишь бы не выпало ни крохи, иначе всё будет понапрасну.       Стало как-то непомерно стыдно, и матёрый Варка по-дворняжьи поджал хвост, уткнулся взглядом в пол и мог лишь натужно сопеть, ожидая приговора.       — Признаться, я не знаю, по чему должен тосковать.       В голосе не лязгает болезненно плач или злоба. Румяные щеки наливаются формой от растянутой улыбки, и Кирилл смотрит так мягко, будто перед ним стоял не нахальный Магистр, что своими толстыми пальцами только громил и указывал места на карте, а задиристый мальчуган. Смотрит, как смотрит беззлобно отец, когда ты показываешь ему улов с виноградников Рагнвиндров, и в его глазах теплятся неозвученные знания о том, что у винного винограда крупные горькие косточки и плотная кожура.       Долголетие, растянутое на века, без стеснений дает свои плоды. Кирилл уже прочитал всё его волнение далеко в начале разговора, задиристо играясь с чужой душевной организацией.       — Во мне нет горьких воспоминаний или сожалений за то, как пришлось наступить на хвост злой иронии. За то, что когда-то, услышав чужое отчаяние, выбрался из земли и познал переживания горя и потерь в бойне, — его глаза заглядывали куда-то глубоко, продираясь сквозь стыд и любопытство, — Среди знати ты определенно… Существуешь. Влечешь за собой охапку из связей, как тяжелый клубок, и периодически путаешься в ногах. Я не чувствовал себя правильно в этом.       Вот так просто признался Кирилл, не разбавляя слова насмешкой. Не требуя ничего взамен, не вынимая насильно сердца из клетки.       Продолжает ещё мягче, на грани шёпота:       — Знаю, ты хочешь как лучше. Но я доволен тем, как сложилась моя история. Тем более... Сейчас рядом есть гораздо большее, чем при написании этого портрета.       — Не смотри на меня так, — если бы была возможность, Варка натянул бы нагрудник к носу и сидел бы так до конца вечера. Скрывать стремительно алеющую переносицу не выходит. Не умеет.       — Как скажете, великий Магистр, — разливается игристым смех, кусая электрическими разрядами мочки ушей. Кирилл обнажает пальцы, словно вытягивает клинок из ножен, и Варка готов поклясться, что на секунду видит мерцание гладкого металла. Он оставляет перчатки висеть на картине и вытягивается привычной изящной дугой. — Этот альв не близок тебе или мне. Может, кому-то другому, может, даже многим, но я предпочту оставить это в прошлом, где ближе их привычная жизнь в нескончаемом гедонизме, интригах и пьянстве.       — В жизнь не поверю, что ты сейчас отказался бы от винных рек.       — Ах, будь там вина! — мотает он головой, — одни горькие, скучные ликёры, никакого разнообразия. Наш Демьян бы поверг их в шок одним видом рулетки.       Смеяться хотелось не столько над былыми нравами, сколько от разомлевших мыслей. Ему нравилось думать о старом народе из воинов Гипербореи: грациозные особы, завернутые в шелка, что распивали спирт и плели сплетни ради глотка наигранной драмы. Впрочем, лукавить о бесследной пропаже данных привычек тоже не стоило.       Кирилл обходит пару стульев между ними в один плавный шаг и как-то слишком внезапно оказывается рядом. Прижимает полы плаща, и во всем его естестве сквозит та самая, выкорчеванная острым ногтем Царицы грация.       — Если хочешь, то портрет твой. У меня места не найдется… Стены круглые.       — Даже не знаю, что звучит лучше: портрет незнакомца в кабинете Магистра Ордо Фавониус или самолюбование одинокого отшельника на кладбище?       — Ты бы не повесил его в своем кабинете, — он цепляет мягкие края воротника, тут же разглаживая, будто и не было, показалось. — Госпожа Джинн раскритикует тебя за растраты бюджетных средств.       — Тогда позволишь мне нарисовать тебя самостоятельно, свет мой?       Рваные сухим холодом губы обжигает пурпур электрического тока. Флинс шепчет ответ на альвийском, и глубину уха ласкают далёкие неземные смешки. Единственное — брошка на воротнике чуть колола пальцы.