Золотая корова

      Солнце давно опустилось, своей палящей тяжестью перетянуло на небо прохладную тьму и рассыпало точки звёзд; времени осталось мало, скоро к костру выйдет зверь.       Закари встретит его, как старого друга.       — В Луизиану забежал и потерял покой, — несмотря на синий цвет формы Бёрнсайд не стыдился напевать под нос мелодии, присвоенные мятежниками. Кроме того, никого не осталось рядом — ни чтобы одёрнуть, ни отвлечь нервным смехом или торопливым разговором.       Здесь под полной луной только Закари и верный, хромающий рыжий Жильбер.       «Ночь под дождём я просыхал, искал предмет любви»       Когда-то всё было иначе.       «Сюзанна, дорогая, не реви» — строчку про смерть Бёрнсайд суеверно переступает.       Когда-то мог наступить новый день.       «Ох! Сюзанна, не надо громких сцен» — пальцы Закари копаются в хаверсаке, перебирают самодельные маленькие мешочки из палаточной ткани: чай и сахар хрустят, а кофе не чувствуется.       Когда-то скудные припасы можно было заменить: купить или обменять.       «Не надо громких сцен»       Или разделить общий котелок кофе в кругу.       «Ах! Сюзанна, любовь моя» — голос Бёрнсайда дрогнул.       Когда…       Пришедшие вслед за образами воспоминания царапнули лицо Закари хмурой тенью, запустили свои холодные когти в сердце — так оно сжимается при мыслях о…       Снова.       «Сюзанна» — с губ Бёрнсайда сорвался лишь выдох-обрывок, а не продолжение песни.       Когда китайцы только начали прокладывать эти проклятые рельсы.       «Ох» — Закари резко мотнул головой и уткнулся случайно брошенным взглядом в блеснувшую золотом точку выше костра.       Вот и он. Сияющий обманчиво тёплым сиянием зверь.       — Как…как всегда, — Бёрнсайд прячет дрожь ладоней за вознёй с хейверсэком, — Ты приходишь в самый темнейший из часов, — он не глядя достаёт мешочек с табаком и свёрток с офицерской вересковой трубкой.       За столько повторяющихся дней и половин ночей Закари никогда не дотягивался до другого — они всегда были первыми, что попадалось под руку.       Восполняемые началом нового круга.       Тем временем зверь приближался, переступал тяжёлыми копытами по остывшей земле.       Чем ближе, тем дальше пятился Жильбер.       — Но всё же…ты заставил меня ждать, — с шуткой на языке Бёрнсайд осторожно утрамбовывает табак в чашу трубки слой за слоем, совсем не спешит.       И зверь тоже. Он давит костёр, и рассыпая искры предстаёт перед Закари во всём своём золотом обличии; бык с драгоценной шкурой.       — Что задержало тебя? — ещё шорох среди припасов, Бёрнсайду нужно достать спичечную полоску и отломить от неё одну.       Дыхание зверя вьётся в воздухе завитком горького дыма, спиралью превращается в облако.       — Есть кто-то ещё? — спичка вспыхнула в руке Закари и тут же погасла.       Затухла, как шутка в пыли углей.       Зверь молчит и наблюдает за тем, как Бёрнсайд берёт новую — как неловко придерживая трубку зубами царапает спичкой.       Как обжигает пальцы.       — Отпусти, — едва разборчиво просит Закари, — Отпусти меня, — приходиться повторить, до скрипа сжать мундштук.       Нет ответа, только взор пустых впадин глазниц.       — Дай мне новый день.       Воздух стал тяжелее, жарче.       — Верни его.       Нижняя челюсть зверя двинулась, провиснув опустилась, открыв зияющий тьмой провал.       — Ясно, — Бёрнсайд проглотил горечь очередного поражения, ещё одну спутанную временем и трещинами в разуме мольбу, и прикурил.       Резко — от чего стало ещё хуже, горечь сильнее осела на языке.       Через мгновение она исчезнет — как и плоть с костей — когда вырвавшийся пламенем гул зверя охватил тело Закари, свёл до завитка чёрного облака.       Ни боли, ни страха; человеческий пепел осел в золотом чреве, чтобы с выдохом новой жизни вернуться в прошлый день.       Зашедшее за горизонт солнце снова поднялось, и под его лучами цикл продолжился.       И будет он длиться.       Длиться.