Быть человеком

«Ему нельзя верить», — слова Хэлен до сих пор отзываются эхом в голове, стучат по вискам, давят. — «Не позволяй ему забраться в твою голову, Гай. Он — убийца. Он должен тебе верить, но тебе ему доверять нельзя, ты меня понимаешь?». Он верит Хэлен. Он не знает её настоящего имени. Она знает о нём всё, кажется. Или во всяком случае практически всё. Хэлен беспокоится о нём. Хэлен — его друг. Других у него просто нет. Но говорят же: держать друзей близко, а врагов — ещё ближе. Поэтому Гай, вопреки всем предостережениям, позволяет Джасперу забраться в самую глубь, поселиться в подкорке сознания, откуда его уже не вытравить, в миллиметре от самого сердца, а он в ответ сжимает свои когти, царапает, впивается глубоко-глубоко, так что становится почти физически больно. Так, что на мгновение из памяти ускользает факт, который ещё всего несколько недель назад показался бы Гаю глупой шуткой: Джаспер — не человек. Чем больше времени они проводят вместе, тем чаще эта мысль ускользает от него, прячется за внезапными впечатлениями так стремительно, будто боится быть обнаруженной и намеренно прикрывается куда менее очевидными фактами. Джаспер — не человек. У Джаспера очень светлые глаза: голубые, но совсем не такие, как у Гая. Похожие на лёд, настолько яркие, будто светящиеся изнутри. Волчьи — Джаспер бы абсолютно точно не оценил сравнение — глаза. Джаспер — не человек. У Джаспера холодные руки. Если он прикасается, то всегда держит крепко, как будто не может точно рассчитать силу. Джаспер не— А что, в сущности, значит «быть человеком»? Дышать? Истекать кровью? Умирать? Делает ли монстром Джаспера его противоестественная способность избегать смерти? Или всё дело в том, с какой лёгкостью он способен убить другого, в том, как безразлично и жестоко он относится к человеческой жизни? Холодная рука опускается на затылок; Гай почти ненавидит себя за то, что внезапное прикосновение даже не заставляет его вздрогнуть. Раньше отшатывался, теперь сам невольно льнёт ближе. Быстро обретать новые привычки — очень человеческая черта. Он жил в чужом доме, просыпался в чужой кровати, подслушивал чужие мысли. Проживал чужую, заранее распланированную кем-то за него жизнь и не ощущал по этому поводу практически ничего. Достаточно ли это по-человечески? — Ты голоден? — вопрос по своей сути риторический. Острый ноготь слегка цепляет мочку уха, пока Гай рассуждает, стоит ли вообще отвечать. Пальцы скользят между спутавшимися кудряшками на затылке. Джаспер наматывает тонкую прядку на свой указательный палец и тут же выпускает, отстраняется. — Нет, — лжёт естественно, не задумываясь. Три дня практически без еды. Когда он не один, то не успевает поесть, забывает, подстраивается под чужой распорядок дня. Это, должно быть, привычка со времён приюта: пытаться понравиться, угодить, произвести впечатление, по инерции ставить потребности и желания другого выше своих, потому что ты даже в собственных глазах такой привилегии не заслуживаешь. Гай может не спать, не есть, бестолку шататься по городу за пытающимся устроить революцию вампиром просто чтобы оправдать своё существование в глазах других. О, ну и конечно, чтобы найти оставившую его мать. Что может быть важнее? — Давай поедим. Удивлённый взгляд сам по себе приковывается к лицу напротив. Гай слегка хмурится, невольно отстраняется назад, но вопрос так и не озвучивает. — Чего так смотришь? Солнце село, а по вечерам из меня получается замечательный компаньон. Думаешь, я не знаю хороших мест? Джаспер действительно не знает. Это выясняется, когда они бредут по ночному Лондону, прямо вдоль Темзы, изучая глазами светящиеся вывески: «Прачечная», «Цветочный», «Ремонт часов», «Ремонт обуви», сувенирный магазин, туристическое агентство. — Бестолковый город, — резюмирует он у входа в пятый по счёту ювелирный, бросая недокуренную сигарету прямо на влажный асфальт. — Жаль, что люди не питаются бриллиантами. Джаспер — не человек; он только 150-летний придурок, который совсем не знает города и отказывается пользоваться навигатором. «Это ты бестолковый», — мысль сама собой напрашивается. Гай её не озвучивает, прячет, старается тут же прикрыть другой, пока Джаспер внимательно вглядывается в его лицо. Услышал. Становится не по себе. Надо бы извиниться, но адекватно ли вообще извиняться за то, что так и не было высказано вслух? Поэтому Гай молчит, старается считать эмоции на чужом лице. Джаспер замирает; глаза его леденеют, взгляд останавливается на одной точке где-то в районе чужой шеи — прямо там, где под воротом дешёвой кофты из Pull&Bear безуспешно прячется едва заметная родинка над ключицей. И кажется, что в ушах звенит, а в голове — белый шум, а затем вдруг всё это резко обрывается внезапным смехом, и Гай смеётся в ответ. Впервые за всё время, проведённое в Англии, впервые за последние пару лет едва ли не задыхается от смеха прямо посреди тёмной улицы. Старенький смартфон, прежде чем отключиться от холода, умудряется отобразить на покрытом трещинками и сколами дисплее адрес ближайшего «Макдональдса» всего в нескольких метрах от места, где они стояли. Два чизбургера, картошка, две маленьких колы и соус, пожалуйста. Кисло-сладкий, конечно, кислo-сладкий, кто вообще берёт другой? Гай постоянен в своих предпочтениях. Он верен себе. Выученная ещё со времён учёбы в юридическом институте реплика слетает так же легко, как и несколько лет назад. Разглядывающий без особого интереса меню Джаспер в своём кожаном плаще посреди дешёвых маленьких столиков и коричневых диванов полупустого «МакКафе» выглядит почти нелепо, будто он оказался здесь совершенно случайно. И Гай, несмотря на холод, отводит его обратно к реке, садится на ступеньки, шуршит бумажными пакетами, жуёт, стремительно опустошает свой стакан с колой, пока Джаспер перебирает кусочки картошки в пальцах — больше для вида, по инерции, затем бросает в воду и наконец достаёт очередную сигарету. Гай не сразу осознаёт, что брать еду для двоих не было смысла. Смотрит на чужой стакан глупо и растерянно. Тупо вышло на самом деле. Джаспер — не человек. — Я могу поесть, если тебе неловко. — Гай едва ли не давится от внезапности предложения. — Ты прекратишь копаться в моей голове? Возмущение больше притворное, чем искреннее. На самом деле ему почти нравится отсутствие потребности в том, чтобы придавать своим мыслям форму, озвучивать их, нервно выжидать того же от собеседника. Ему нравится, что мысли Джаспера почти всегда закрыты от него, а высказывает он только то, что действительно у него на уме. — Ты громко думаешь. Как будет на вкус? Как картон и стеклоочиститель, если в него добавить сиропа и пыли. Хотя, честно, не знаю, давно не пробовал. Но я могу пить алкоголь, хоть и тоже без особого удовольствия. Зачем тогда я сижу с тобой? Потому что ты не ешь один. И, между нами, мне нравится сидеть с тобой. Ещё вопросы? Ему нравится Джаспер. От Джаспера пахнет сигаретами и жжённой карамелью. Почти горько. Его брови невольно сводятся к переносице, когда он смотрит на него вот так: вопросительно-изучающе. Копается в его мыслях и памяти, как в полках своего рабочего стола, почти не сталкиваясь при этом с сопротивлением. Почти не стараясь. Если бы старался больше, увидел ли бы он, что Гай думает о том, что для вампира в нём слишком много человеческого? Мысль глупая, учитывая, что больше вампиров он не знал, но Гай всё равно пытается её скрыть, накрывает её потоком бессмысленных вопросов, всплывающих в собственном сознании. Северный ветер пробирает до костей. Ему тоже холодно? Англия дождливая и неприятно пасмурная, встречает неприветливо, но почему-то уходить никуда не хочется. Если бы Джаспер старался больше, он бы почувствовал то же самое? Если бы Джаспер старался больше, он бы узнал, что это, возможно, первый и последний — единственный — раз, когда они вот так сидят вместе. Как только Гай найдёт книгу, он тут же оставит его, продолжит искать собственную мать, где бы она ни была. Всё уже решено, всё уже спланировано заранее и, будь Джаспер человеком, возможно Гаю даже было бы его немного жаль. Джаспер — не человек. — Каким было твоё любимое блюдо, когда ты… Гай старается подобрать слова, чтобы закончить вопрос, но выходит с трудом, как-то ломано, неумело. Как будто он только учится говорить. Когда ты что? «Был жив»? «Чувствовал вкусы»? «Не убивал людей для того, чтобы продолжать своё бесконечное существование»? — Это было давно. — Джаспер отмахивается, старается поскорее отыскать другую тему, затем как будто больше для себя, чем для удовлетворения чужого любопытства вдруг продолжает: — Это не имеет значения. Гай протягивает ладонь и вынимает сигарету прямо из чужих рук. Внимательный взгляд следует за каждым его движением. У Джаспера холодные пальцы и лицо побледнело. Он тоже ест меньше, когда не один. Фильтр слегка влажный, засахаренный — очень по-человечески. Вообще-то, Гай не курит. Ему просто хочется быть ближе. Хочется, чтобы различий между ними хоть на одну незначительную деталь стало меньше, поэтому он выдыхает дым, смотрит, как тот растворяется в ночном беззвёздном небе и старается не закашляться. Он резким движением бросает окурок в воду. Он знает, что так не принято. Это нехорошо. На губах всё ещё остаётся приторный привкус от фильтра. В горле горчит, хочется поскорее отпить ещё немного колы из чужого стакана — вытравить неприятную горечь сахаром. Вместо этого Гай только слегка хмурится, бросает ещё один взгляд на чужое лицо, будто хочет убедится в чём-то, затем протягивает руку и почти приказывает: «Пей». Это тоже нехорошо. Пальцы трясутся. Холодно. Джаспер сидит неподвижно, смотрит удивлённо и непривычно растерянно, невольно царапает ногтем бетонную ступеньку. Кажется, на ней теперь надолго останется неглубокий след. Как отметка на карте, как подпись «здесь были мы» с кривыми инициалами снизу, как шрам. — Считаешь, это смешно? — спрашивает на выдохе, пытается казаться невозмутимым. Сам удивляется от того, насколько плохо это у него получается. Гай не считает, что это смешно. Говоря начистоту, с момента их встречи у него было мало поводов для веселья. Говоря ещё более откровенно, их было мало с самого его рождения, с того момента, как мисс Роузвуд, преподававшая ему математику в начальной школе, вывела его из класса и сказала ему о том, что его мамы больше нет. «Шестью восемь — сорок восемь, Гай». «Твоя мама умерла». «Джаспер — не человек». Две правды, одна ложь. Выберите что нравится больше. Гай тянется к лицу напротив, позволяет чужим ладоням перехватить его руку. Ледяные пальцы смыкаются на его запястье, когда он спрашивает: — Ты не хочешь? Кажется, если постараться, то можно услышать, как учащается его собственный пульс. Джаспер всё ещё удерживает его, не отпускает, прикасается губами ровно там, где лучевая кость соединяется с костями запястья, прямо над синеватой веной, и Гай снова просит: — Пей. Потому что Джаспер — не человек, и Гаю больше нечего ему дать взамен обманутого доверия и неизбежного разочарования, которое он ему принесёт. Потому что всё уже решено, спланировано заранее. Потому что из всех вариантов Гай никогда не выберет его, и ему совсем немного, самую малость, его жаль. Клыки больно вонзаются в кожу. Совсем не так, как в фильмах. Кажется, будто руку дважды проткнули ржавым гвоздём. У Гая невольно вырывается рваный болезненный вздох. Он хватает воздух, невольно отворачивается, но чувствуя, как Джаспер на секунду замирает, тут же старается выровнять дыхание, гладит его свободной рукой по волосам. «Всё хорошо, всё в порядке», — приходится повторять мысленно больше для другого, чем для себя. — «Мне не больно». Две правды, одна ложь. Джаспер поддерживает его за локоть, когда они идут домой. Становится тепло и головокружительно спокойно. Как после экзамена по уголовному праву, когда он не спал три дня, снова и снова перечитывая билеты, а потом уснул в метро с отметкой «отлично» неразборчивым почерком в зачётке. Как когда в детстве зимой мама варила ему какао перед сном, и он засыпал прямо в гостиной, где пахло шоколадом и тихо работал старенький телевизор. Как уже никогда не будет. И внезапно, будто вспомнив о чём-то, Джаспер вдруг спрашивает совершенно серьёзно: — Ты когда-нибудь пробовал яблоки в карамели? — Я их терпеть не могу. И Джаспер кивает удовлетворённо, сжимает руку чуть крепче. Кровь Гая на вкус как яблоки в карамели — кисло-сладкая. Это единственный вкус, который Джаспер помнит с тех пор, как он был человеком. Это единственное, ради чего он бы хотел стать человеком вновь.