Хорошего дня!

***

Мурат почти не сомкнул глаз. Сон был тревожным, поверхностным, и в голове беспокойно вспыхивали отрывки прошедшего дня: то бирюзовое видение, стремительно скользящее по льду, то снежная вьюга и тёплое, затягивающее погружение в оливковые глаза Натана. Неуловимое, но настойчивое чувство накрывало его с головой, и он никак не мог понять, что именно крутится на языке памяти. Проснувшись разбитым, Мурат залпом выпил две чашки крепкого кофе, кое-как собрался и вышел на улицу. До встречи с Натаном оставалось почти два часа, и он решил пройтись, чтобы проветрить голову. На улице было непривычно тепло для тридцатого ноября, и снег искрился под солнцем тысячами серебряных огоньков. Воскресное утро было тихим, почти безлюдным. — О! День рождения… У Натана же скоро день рождения! — вдруг осенило Мурата, и он замедлил шаг. Что же ему подарить? Он, по сути, почти не знал Натана. Дарить что-то безликое или, что хуже, не понравившееся, ему категорически не хотелось, а о своих желаниях Натан вчера так и не распространился. Мурат погрузился в напряжённые размышления. Натан работает в кофейне, отлично катается на коньках. У него милая (до умопомрачения) мама. Вот, пожалуй, и всё, что он знал о нём. «Нужно сегодня как-то расспросить и выяснить, что бы он хотел», — твёрдо решил Мурат, снова ускорив шаг, будто от этого зависела успешность всей предстоящей миссии.

***

Кафе в торговом центре открылось в девять утра. Мурат зашёл выпить кофе, погружённый в бесплодные размышления. В голову лезли самые нелепые идеи, но ни одна не казалась стоящей. Так и не найдя подходящей мысли, он взглянул на часы: 10:00. Торговый центр оживал. Он поднялся, расплатился и направился на второй этаж, где рядами выстроились бутики. Проходя мимо магазинчика с милыми китайскими безделушками, он вдруг замер. Его взгляд приковал пингвинёнок с огромными, по-детски наивными глазами и смешной, трогательной мордочкой. Мурат остановился перед витриной, разглядывая игрушку. Она была мягкой, пушистой и почему-то казалась невероятно родной. Он зашёл внутрь, и девушка-продавец, улыбаясь, достала пингвинёнка с полки. — Он последний, — сообщила она. — Вы для кого-то покупаете? Для ребёнка или… — Для очень хорошего человека, — быстро ответил Мурат. — Я его беру. Ой, а можно я расплачусь сейчас, а заберу позже? Человек, для которого этот подарок, будет сегодня со мной, и я боюсь, что он его случайно увидит. — Конечно, без проблем, — кивнула продавщица. — Я упакую его в подарочный пакет и уберу. Мы работаем до десяти вечера. — О, я приду до закрытия! Спасибо вам большое!

***

Мурат вышел из бутика с чувством тихой, светлой радости. Этот маленький пингвинёнок казался ему воплощением того же тепла и уюта, что исходили от Натана и его мамы. Мурат подбежал, едва переводя дух, — он был в двух шагах от опоздания. Натан уже ждал его у самого входа на каток, прислонившись к стене. При его появлении лицо Натана озарила тёплая, с лёгким намёком на заботу улыбка. — Ну что, готов покорять лёд? — спросил он, отталкиваясь от стены. — Мама передаёт тебе привет. Ты ей невероятно понравился, особенно тем, как ты уничтожал её пирожки. — Так вкусно же! — щёки Мурата мгновенно залил румянец, и он потупил взгляд, пытаясь скрыть смущение. — Мама хочет, чтобы ты пришёл к нам ещё. Обещает напечь блинов с той самой начинкой. — А-а-а… Правда? Можно? — Мурат поднял на Натана широко распахнутые глаза, в которых заиграли серебристые искорки восторга. — Ты точно не против? — Конечно, не против! — рассмеялся Натан, и его собственная щека дрогнула от сдерживаемой улыбки. И прежде чем Мурат успел что-то сказать, Натан уверенно схватил его за руку. Его пальцы были прохладными с утра, но от прикосновения к ладони Мурата сразу стало тепло. — Пошли! — весело скомандовал Натан, дёргая его за собой по направлению ко льду. — Покорять ледовое море. Сегодня Мурат сам, хоть и медленно, зашнуровал коньки, а Натан лишь проверил крепость узлов и одобрительно улыбнулся: — Ты молодец! Схватываешь на лету. Ну, пошли, попробуешь сам выйти на лёд. Мурат двигался на коньках уже гораздо увереннее, чем вчера, но Натан всё равно шёл рядом, держа вытянутую руку на случай, если тот пошатнётся. И в какой-то момент Мурат действительно потерял равновесие, инстинктивно вцепившись в протянутые пальцы. Его хватка была крепкой, полной безоговорочного доверия. Он поднял взгляд, чтобы поблагодарить, и снова утонул в тёплом, мягком свете оливковых глаз. «Боже… он мне нравится. Чёрт! Нравится… Что со мной? Я не хочу отпускать его руку…» — пронеслось в голове, заставляя сердце биться чаще. Но он всё же разжал пальцы, и всё его тело накрыла волна странной, сладкой и смущающей неги. Натан уловил эту мгновенную неловкость во взгляде Мурата, и в его голове вспыхнула ответная, обжигающая мысль: «Рука… тёплая, живая, с такими знакомыми уже выпуклостями суставов, которые на секунду идеально вписались в изгибы его ладони». Но тут же он отогнал её прочь, мысленно упрекнув себя: «Тебе кажется. Ты же сам себе доказал, что в его сердце живёт тот, другой, в бирюзовом костюме». Сегодня Натан не собирался выходить на лёд в роли призрачной мечты Мурата. Сегодня он решил быть просто собой — смешным, немного неуклюжим, способным радоваться простым вещам. А там — будь что будет. Впереди был ещё один счастливый день: каток, потом кино, а вечером мама ждала их в гости на блины.

***

На льду Мурат ощущал неожиданную, твёрдую уверенность. Под чутким руководством Натана он освоил «фонарик», выводя на льду неуклюжие, но такие радостные круги, перешёл к «ёлочке» — и его следы стали уже чуть чётче и смелее. А когда получилась первая плавная «змейка», он поймал себя на детском, восторженном смехе, вырывавшемся клубами пара на морозный воздух. Но самым волшебным стал момент, когда Натан, не говоря ни слова, просто взял его руку в свою. — Прокатимся по кругу, — сказал он, и его голос звучал тихо и надёжно. И они поехали. Мурат чувствовал, как крепкие, тёплые пальцы Натана уверенно держат его, корректируют равновесие, передают через это простое касание скрытый ритм скольжения. И у него получилось! Лёд, который раньше казался враждебной и скользкой стихией, теперь мягко пел под коньками, а ветерок щекотал лицо — не колючий, а ласковый. Час на катке растаял, как снежинка на варежке — незаметно и совершенно. В уютном тепле маленького кафе, сжимая ладонями горячую кружку, Мурат вдруг осознал странную вещь: за всё это время он ни разу не вспомнил о призрачном видении в бирюзовом костюме, не искал в толпе тот гипнотизирующий силуэт. Мысли о таинственном фигуристе, ради которого он, в сущности, и пришёл на лёд, куда-то испарились, уступив место чему-то гораздо более настоящему. Ему нравился сам процесс, это ощущение лёгкости, почти полёта, когда земля уходит из-под ног, а тело, повинуясь движению, обретает новую грацию. И рядом была эта твёрдая, спокойная поддержка — тёплая рука Натана, его короткие, одобрительные улыбки, его терпеливые объяснения. Мурат, взрослый, серьёзный человек, вдруг с удивлением и радостью открыл для себя чистое, детское удовольствие от скольжения. И это открытие согревало его изнутри даже сильнее, чем ароматный кофе.

***

День плавно перетёк в поход в кино. Шёл «Авиатор» с Хабенским — фильм о полёте и одиночестве, который они, не сговариваясь, выбрали молчаливым кивком. Мурат взял билеты на последний ряд, где стояли уютные, глубокие диваны, будто созданные для того, чтобы раствориться в полумраке. Они купили один большой стакан попкорна с карамелью на двоих — и оба улыбнулись, обнаружив, что любят именно этот детский, липкий вкус. И по бутылке сладкой газировки, от которой во рту щипало пузырьками. Зал был почти пуст, тишина нависала мягким бархатом, и ничто не мешало им погрузиться в экран и в это новое, тёплое пространство между ними. Фильм кружил на экране самолётами и судьбами, но их внимание уже давно плавало где-то рядом. В какой-то момент, увлечённые одним и тем же кадром, они одновременно потянулись к стакану с попкорном. Их пальцы встретились среди хрустящих зёрен — короткое, случайное, электрическое касание. Они обернулись друг к другу. В призрачном свете экрана их глаза встретились, и щёки обоих мгновенно залил горячий, предательский румянец. Мурат почувствовал, как кровь приливает к коже, будто от стыда и восторга одновременно. В голове пронеслась суматошная карусель мыслей: «А что если?.. А вдруг он тоже? Чёрт, я точно схожу с ума…» И тогда, не думая больше ни секунды, он накрыл своей ладонью руку Натана, лежавшую на диване. Не просто коснулся — обхватил его пальцы тёплым, уверенным движением, будто боясь, что та позволит себе выскользнуть. Сердце Натана в ответ ударило так громко, что, казалось, заглушило весь звук фильма. Оно рвалось из груди, бешено колотясь где-то в горле. Он замер, но руку не дёрнул. Не мог. Не хотел. Его пальцы лишь слегка дрогнули, а потом — смиренно и предательски — отозвались лёгким, едва заметным сжатием. Эта тихая капитуляция была слаще любого признания. Мурат нравился ему давно, кажется, целую вечность. И он даже в самых смелых мечтах не предполагал, что за несколько дней до своего одинокого дня рождения Вселенная может подарить ему такой живой, тёплый, дерзкий подарок. До конца фильма они просидели так, забыв о попкорне, воде, о самом сюжете на экране. Мурата разрывало на части жгучее, неожиданное желание. Оно пришло волной, низом живота, тёплым и неудобным. Ему было стыдно от этой телесной искренности, но он благодарно мысленно целовал темноту зала, скрывавшую смущение на его лице и… другие следы возбуждения. С почти незаметным, практичным движением он положил себе на колени свою мягкую меховую шапку-ушанку. Она стала тихим, пушистым щитом, тайной, под сенью которой его тело могло позволить себе эту непрошеную, но такую сладкую реакцию на близость другого человека. А их руки так и оставались сплетёнными — тёплый, живой мостик в темноте, самый главный сюжет этого дня.

***

А потом они пошли к маме Натана. По дороге Мурат неожиданно затащил его в крошечный цветочный ларек, заваленный хвойными ветками и горшками. — Подожди секунду, — сказал он, и его сосредоточенный взгляд скользнул по рядам растений. Он выбрал не букет, а горшок с пышным, праздничным цветком — пуансеттией, с алыми, будто лаковыми, листьями-звёздами. — Новогоднее настроение, — пояснил он просто, увидев вопрос в глазах Натана. Натан смотрел на него, и внутри всё мягко таяло. Он всё ещё не мог поверить, что этот вечно занятой, собранный Мурат, который в офисе говорил чёткими, сухими фразами, сейчас вот так — легко, почти по-мальчишески — покупает цветок его маме. Он вёл себя так свободно, так раскрепощённо, будто сбросил невидимый строгий костюм где-то на пороге этого дня. Дарья Сергеевна, открыв дверь и увидев алый горшок в руках Мурата, всплеснула руками. — Мурат! Спасибо, дорогой! Как же это мило! Натан, ну какой же у тебя появился хороший друг! А то всё один да один… Ты знаешь, Мурат, Натан после того, как ушёл с… — Мама! — голос Натана прозвучал резко, перебивая её. Он извиняюще улыбнулся, но в глазах читалась лёгкая паника. — Прости, что перебиваю, но мне нужно срочно тебе кое-что сказать. Он мягко, но настойчиво увёл её на кухню, оставив Мурата в прихожей. — Мама, пожалуйста, — зашептал он, едва дверь закрылась, — ничего не говори о моём прошлом. Ни о травме, ни о… ты понимаешь. Прошу тебя. Дарья Сергеевна удивлённо посмотрела на сына, на его напряжённое, почти молящее лицо, и без слов кивнула. Согласие было в её взгляде — усталом, любящем и немного печальном. Когда они вернулись, то застали Мурата стоящим у стены и внимательно рассматривающим старую фотографию в резной рамке. На ней была изображена утончённая женщина с ясными, спокойными глазами и мягкой улыбкой. Она была гораздо старше Дарьи Сергеевны, но черты её лица странно и узнаваемо отзывались в Натане. — Это моя мама, — тихо сказала Дарья Сергеевна, подходя ближе. — Её уже нет с нами. Но Натанчик весь в неё: и внешностью, и характером. Волевой, но очень добрый. Мурат кивнул, его взгляд перешёл с портрета на живого Натана, будто ища и находя эти черты. Затем он мягко, но настойчиво вернулся к прерванной мысли: — Дарья Сергеевна, что вы хотели сказать про Натана? Женщина беспомощно взглянула на сына. В её глазах плескалась целая история: гордость, боль, забота. — Когда Натан перешёл на другую работу, у него совершенно не стало друзей, — начала она осторожно, подбирая слова. — И я так рада, что появился ты. Натан… он особенный мальчик. И… — Мама, хватит, — снова, но уже мягче, вмешался Натан. На его щеках вспыхнул лёгкий румянец. — У меня всё хорошо. Давайте лучше пить чай.

***

За чаем с домашними блинами время текло медленно и сладко. Они говорили о пустяках, смеялись, и Натан ловил себя на мысли, что такого ощущения простого, немудрёного счастья в этом доме не было очень давно. И тут Мурат вдруг всплеснул ладонью по лбу. — Ой, простите! Мне срочно нужно забрать одного важного… человека. Извини, Натан, что покидаю тебя. Дарья Сергеевна, — он поднялся и с необычной для него нежностью взял её руку, — это были лучшие выходные в моей жизни. Он склонился и почтительно, по-старомодному, поцеловал ей пальцы. А она, растроганная, не удержалась и поцеловала его в тёмную, мягкую макушку. — Дорогой, спасибо за цветок. И приходите с Натаном почаще. — Да! Теперь обязательно! Я вам ещё надоем, — широко улыбнулся Мурат и, наскоро попрощавшись, почти выбежал из квартиры. Он мчался по вечерним улицам к торговому центру, улыбка не сходила с его лица. Ему нужно было забрать того самого плюшевого пингвина — молчаливого посла, который теперь будет означать нечто гораздо большее, чем просто шутку.

***

«Побежал высматривать своего призрачного фигуриста», — с горькой усмешкой подумал Натан, глядя на захлопнувшуюся дверь. Тяжёлый комок подкатил к горлу. «Но сегодня ты его не увидишь…» Однако его правая ладонь, та самая, что была в руке Мурата, словно хранила отдельную, живую память. Он машинально потёр её большим пальцем, будто пытаясь втереть в кожу остатки этого тепла, этого уверенного, нежного сжатия — чтобы сохранить хоть ненадолго. — Мама, давай я помогу тебе убраться и тоже пойду домой. Завтра на работу. Дарья Сергеевна вытирала тарелку, но взгляд её был пристальным и мягким. — Сынок… тебе нравится Мурат? — спросила она прямо, без предисловий. — Почему ты не говоришь ему о своём прошлом? Тайны в отношениях — не очень хорошо. — Мама! — голос Натана дрогнул от нетерпения и боли. — Перестань! У нас нет никаких отношений… Мурату нравится другой парень. — Какой другой? — удивилась мать, ставя тарелку в шкаф. — Мне показалось, он на тебя… так смотрит. — Как? — Натан горько усмехнулся. — Он смотрит на меня как на человека, который, обучая его кататься на коньках, делает его чуть ближе к тому самому призрачному фигуристу в бирюзовом костюме и маске. В которого он, по всей видимости, и влюблён. Мама ахнула, прижав мокрое полотенце к груди. — Так этот фигурист же ты?! Натан, почему ты не скажешь ему об этом? Ты мог бы стать счастливым! Ведь таким людям, как ты, как Мурат, так тяжело бывает найти своего человека… Натан, подумай об этом! — Нет, мама, я уже подумал, — голос его стал тихим и усталым. — Я хочу… я хочу быть с Муратом. Но только как Натан из кофейни. Простой. Обычный. Понимаешь? Ведь Мурат обратил на меня внимание только тогда, когда узнал, что я тоже катаюсь. А до этого… я для него был пустым местом. Просто парнем из «Академии вкуса», который говорит: «Хорошего дня». Он влюбился в иллюзию на льду, а не в меня. Дарья Сергеевна подошла и взяла его лицо в свои тёплые, чуть шершавые ладони. — Сынок, ты можешь жестоко ошибаться. Не думаешь об этом? — прошептала она. — Стал бы он тогда приходить ко мне? Покупать этот милейший цветок? Нет, Натан. Я всё вижу. И прости, сынок, но ты ведёшь себя сейчас как маленький, обиженный мальчик, который боится, что его настоящего снова не примут. Она отпустила его, вздохнула и, убирая последнюю чашку, вдруг сказала совсем другим, тёплым тоном: — Останься сегодня у меня. Мы так давно не проводили вечер вместе. Давай посмотрим какой-нибудь старый, глупый фильм? С печеньем? Натан посмотрел в её добрые, уставшие глаза, в которых отражалась вся его собственная боль и вся её бесконечная любовь. Суровая маска обиды и страха на его лице дрогнула, смягчилась. Он вздохнул, и в этом вздохе растворилось напряжение. — Хорошо, мама, — тихо кивнул он. — Останусь. И в этой простой фразе было что-то большее, чем согласие посмотреть кино. Это была капитуляция перед необходимостью быть просто сыном. Хотя бы на одну ночь.

***

Тем временем Мурат шагал по вечерним улицам, озарённым жёлтым светом фонарей. К груди он бережно прижимал пакет из торгового центра, внутри которого уютно устроился мягкий пингвин — молчаливый посол, который скоро должен был стать тёплым, почти домашним напоминанием для Натана. Не о подарке, а о дарителе. О нём. О Мурате. Воздух был холодным и колким, но внутри его разливалось странное, глубокое тепло. Весь сегодняшний день — а особенно та темнота кинозала, где их руки нашли друг друга, — сложился в ясную, как зимняя звезда, картину. У него есть шанс. Маленький, хрупкий, почти невероятный — но шанс. И он живёт в робком пожатии пальцев, в украденном взгляде, в том, как Натан не отнял свою руку. И тогда, уже почти у подъезда, он на мгновение остановился. Взгляд его ушёл вверх, к тёмному небу, усыпанному редкими искрами. С тёплой, почти благодарной улыбкой он мысленно обратился к тому самому призрачному видению в бирюзовом костюме, что когда-то перевернуло его мир. — Спасибо тебе, — прошептал он в морозную тишину. — Если бы не ты, я бы, наверное, никогда не узнал, что такое… вот это. Простое тепло. Та поддержка, когда тебя держат за руку не потому, что должны, а потому, что хотят. Теперь… теперь мне даже неинтересно, кто ты такой. Ты сделал своё дело. И от этих мыслей ему стало так хорошо, так спокойно и уютно, будто он наконец-то завернул с холодного ветра в тёплый, освещённый дом. Призрак исполнил своё предназначение — вывел его к настоящему. К человеку, чьи пальцы запомнились ему куда лучше, чем любые пируэты на льду. Он ещё раз крепче прижал к себе пакет с пингвином и, улыбаясь, шагнул в подъезд, где уже пахло теплом и домашностью.

***

Как только Мурат переступил порог своей тихой квартиры, в кармане куртки зазвонил телефон. На экране — «Валерка». — Здорово, старик. Ты как? — голос на том конце провода был всё ещё хрипловатым от болезни, но гораздо живее, чем пару дней назад. — Видел фигуриста? Валерка, прикованный к постели ангиной, пропустил как минимум одну долгожданную вылазку на каток. И пусть сам он не выходил на лёд, в мыслях он уже сто раз повторял каждый поворот, каждый прыжок того самого бирюзового видения. «Бирюзовое чудо» было для него глотком воздуха, его кумиром. — Видел, — ответил Мурат, снимая куртку и улыбаясь в трубку. — Один раз. Да, он катался… потрясающе. Пауза. А потом голос его, вначале ровный и спокойный, внезапно наполнился тёплой, сдерживаемой радостью: — А знаешь, что? Я тоже встал на коньки. — Ну ты даёшь! Круто! — Валерка фыркнул от неожиданности. — А как? Сам что ли? Он не мог поверить: его друг, всегда такой собранный, взрослый не по годам, вдруг резвится на льду, как школьник. — Я же всего неделю назад с трудом затащил тебя на тот каток… — Валерка рассмеялся, и в смехе слышалась лёгкая зависть и искренняя радость. — Ну дела. Рассказывай, не томи. Что в твоей жизни изменилось, пока я тут валяюсь в постели? Мурат присел на край дивана, глядя на пакет с пингвином, стоящий рядом. — Кое-что случилось, — сказал он мягко, и голос его стал тихим, почти заговорщицким. — У меня появился друг. И он учит меня кататься. И ещё… многому другому. Например, что день может быть хорошим просто потому, что рядом кто-то есть. — Ух ты… Класс! — выдохнул Валерка, и в его голосе прозвучало неподдельное, тёплое удивление. — Поздравляю… Он замолчал на секунду, будто перебирая слова. — Мурат, а… не получится как с тем… прости, что напоминаю. Мурат не ответил сразу. Он задумался, и в памяти на миг мелькнул образ из прошлого — холодный взгляд, разочарование, пустота. Но почти сразу его вытеснило другое: тёплые пальцы Натана, его застенчивая улыбка, алый цветок в руках его мамы. — Думаю, что сейчас всё… серьёзно, — наконец произнёс он твёрдо, с лёгкой дрожью уверенности в голосе. — Совсем по-другому. — Ну и хорошо, — тихо, с облегчением сказал Валерка. — Ну, до встречи. Думаю, через пару дней мама меня выпустит из своих цепких рук и наконец-то оставит в покое. — Поправляйся, Валерка. Мурат положил трубку. В наступившей тишине квартиры он на мгновение застыл, глядя в одну точку. Он вспомнил того, о чём говорил его единственный друг. Того, после которого он долго не подпускал никого близко. Но сейчас это воспоминание не вызвало привычной горечи — лишь тихую, контрастную благодарность за то, что прошлое осталось прошлым, и за то, что настоящее оказалось таким тёплым и прочным. В его жизни уже была любовь. Давно. Это были отношения, которые развивались медленно, но казались такими уверенными. Были долгие прогулки, тихие свидания, сокровенная близость — но всегда тайно, украдкой, в тени чужих взглядов. Тот человек настаивал на секретности. «Никто не должен знать», — говорил он, и Мурат, очарованный, соглашался, принимая эту тень за часть романтики. А потом, в один, казалось бы, самый обычный день, он просто ушёл. Без долгих объяснений. А позже Мурат узнал от общих знакомых, что тот женился. На женщине. Прошло шесть лет. Шесть лет, за которые Мурат выстроил вокруг своего сердца прочную, неброскую крепость. Он стал замкнутым, собранным, невероятно серьёзным. Работа стала его миром, а осторожность — вторым языком. И вот теперь, сначала благодаря фантастическому призраку на льду, в эту крепость начал стучаться кто-то другой. Натан. Скорость, с которой всё происходило сейчас, пугала Мурата. Два дня — и уже столько всего: доверие, смех, касание рук в темноте, цветок для мамы… Это было ошеломляюще. Но где-то в глубине души робко шептала мысль: «А может, так и должно быть? Может, когда наконец встречается что-то настоящее, оно не может идти медленно? Оно врывается, как весенний ветер в наглухо запертую комнату». Он лёг в постель, уставившись в потолок. Завтра утром он придёт на работу, зайдёт в «Академию вкуса» и, купив чашку кофе, услышит ту самую, такую простую и такую дорогую теперь фразу: «Хорошего дня!» От человека, который за эти два коротких дня стал для него целым островком — островком спокойного света и тихой, почти забытой радости. «Боже… — прошептал Мурат в темноту, закрывая глаза. — И всё же… я, кажется, не в себе. Совсем». Но на губах у него, вопреки всему, дрогнула почти неуловимая, сбивчивая улыбка.