Игра в хищника

Школьный коридор после последнего звонка дышал холодной, непривычной тишиной. Казалось, даже пылинки в лучах заходящего осеннего солнца, пробивавшихся сквозь высокие окна, двигались медленнее. Звенящая тишина была обманчива: она была не покоем, а всего лишь отсрочкой. Листы с расписанием ещё шуршали в рюкзаках последних уходящих учеников, но большинство классов, пропахших мелом и старой древесиной парт, уже пустовало. Пак Кюджин держал свой рюкзак, плотно прижимая его к груди, так, будто это был единственный щит между ним и окружающим миром. Он спешил, почти бежал, но старался, чтобы его шаги звучали легко и не выдавали его судорожное внутреннее состояние. Его цель — шкафчик №312 — маячила в конце коридора, как маяк спасения. Сердце колотилось в рёбрах, как одержимый барабан; каждый отголосок его шагов, отражённый от кафельного пола, мог выдать его панический страх. Он уже почти достиг цели, когда мозг, натренированный на распознавание опасности, мгновенно уловил перемену в акустике коридора. И тогда он услышал смех. Лёгкий, всего лишь краткий выдох, но такой знакомый и опасный, что Кюджин инстинктивно втянул голову в плечи. Смех не был весёлым. Он был как звон стали — предвестник неизбежного. Он сразу понял, что это Кан Сон Джун. Парень резко остановился у своего шкафчика, лихорадочно пытаясь открыть замок, но пальцы, мокрые от пота, не слушались. Он чувствовал, как затылок начинает холодеть. — Эй, Кюджин… — голос прозвучал из-за угла, ровный, размеренный, и от этого холодный, как вода в зимней реке. — Опять спешишь, как мышь, которую кто-то догоняет? Тебе надо тренироваться в беге, или просто научиться не выглядеть так, будто у тебя в штанах мокрый песок. Кюджин замер, ладони окончательно вспотели, а желудок сжался в тугой болезненный узел. Это было знакомо до тошноты: каждый раз, когда он появлялся, коридор сжимался вокруг Кюджина, воздух становился вязким и тяжелым, а слова — острыми, как полированные лезвия ножей. — Не волнуйся, я не собираюсь кусать… пока, — промолвил чётка слова старший и наконец шагнул вперёд. Он вышел из тени дверного проема кабинета истории, и тень его высокого тела накрыла Кюджина полностью. Он был на полголовы выше, его школьная форма сидела идеально, а взгляд тёмных глаз был насмешливо-скучающим. — Но может, тебе стоит научиться стоять прямо? Или ты всегда так здороваешься со старшими? Кюджин сглотнул, чувствуя, как его горло пересохло. Он сделал неуверенный, инстинктивный шаг назад, ударяясь коленом о металлический шкафчик. «Просто посмотри на пол. Не дай ему увидеть твой страх», — приказал внутренний голос. Он знал, что сегодня он снова станет целью. Он знал, что сейчас начнётся этот медленный, унизительный танец, в котором он всегда был проигравшим. Но где-то глубоко внутри, между гнетущим, оцепенелым страхом и странным, жгучим любопытством — что же он придумает на этот раз? — что-то слабо, но упрямо зашевелилось. Возможно, это было маленькое семечко скрытого гнева или просто усталость от вечной роли жертвы. Жертва поднял взгляд. Его глаза встретились с безжалостным прищуром хищника, и в этот момент он не видел просто хулигана. Он видел того, кто играет с добычей, и впервые это знание принесло не просто оцепенение, но жгучий, болезненный стыд. Джун усмехнулся — это была кривая, неприятная ухмылка, которая совершенно не достигала его холодных, тёмных глаз. Он сделал ещё один, медленный, неспешный шаг, и теперь Кюджину пришлось вжаться в металлическую дверцу шкафчика, чтобы не столкнуться с ним. — О, вот это новость. Ты решил научиться смотреть мне в лицо? — голос был низким и тягучим, как растопленный воск, но оставлял после себя привкус пепла. Он наклонился ближе, так что младший почувствовал запах дорогого одеколона и мятной жвачки. — Ты даже не знаешь, как держать голову ровно. Я вижу, ты дрожишь. Выглядишь как мокрый щенок, которого бросили на холоде. И эта твоя жалость к себе… она просто воняет. Кюджин не дышал. Он чувствовал, как лицо горит от прилившей крови, а кровь в жилах, кажется, превратилась в лёд. — Знаешь, что самое утомительное? — Сон Джун принюхался, показательно морща нос. — От тебя всегда пахнет дешёвым мылом и чистым, незамутнённым, назойливым страхом. Идиотская, детская привычка. Ты постоянно выглядишь так, будто я сейчас тебя раздавлю. А ты даже не стоишь того, чтобы я пачкал об тебя подошвы. Он резко вытянул руку и, небрежно коснувшись ключа в замке, с лязгом закрыл его. — Расслабься, я не за твоим дневником пришёл, — опёрся ладонью о шкафчик прямо над головой добычи, окончательно лишая его возможности сбежать. — У меня есть мелкая проблема. И мне нужно, чтобы ты её решил. Прямо сейчас. Парень сглотнул. Его голос, когда он наконец нашёл его, был хриплым, как шёпот. — Я… я не знаю, о чём ты.  Сон Джун наклонился ещё ближе, его глаза сузились. — Моя зажигалка. Та, что с гравировкой. Очень дорогая. Она, кажется, упала в кабинете, — он кивнул на кабинет истории. — Тебе сейчас нужно вернуться туда, найти её, принести мне, и, самое главное, доказать, что ты вообще на что-то годен. Это была откровенная, наглая ложь. Кюджин был уверен, что дорогая вещь не могла просто выпасть. Он просто хотел унизить его, заставить вернуться в пустой, темнеющий класс, где, возможно, прятались и его дружки. Но настоящий, пронзительный удар пришёлся от следующей фразы, произнесённой почти ласково, но с убийственной серьёзностью: — И вот ещё что, мышь. Я устал от твоего постоянного вида. Если ты принесёшь мне эту зажигалку и не будешь при этом выглядеть так, будто тебе в штаны насыпали битого стекла… я перестану замечать, что ты существуешь. Для тебя это будет лучшим подарком, не так ли? Он отодвинулся, открывая путь. Своим внезапным отстранением он заставил Кюджина почувствовать себя ещё более обнажённым. — Шевелись. У тебя есть ровно две минуты. Иначе я решу, что ты слишком бесполезен даже для того, чтобы быть моим посыльным. А бесполезных я ненавижу. Коридор снова наполнился тишиной, но для Кюджина она теперь звучала как приговор.  Он смотрел на человека, который мог испепелить лишь одним взглядом, хоть и стоял он расслабленно и уверенно в своей власти. Повиноваться и обрести невидимость, или отказаться и стать официальным врагом? Сердце пропустило удар. Он повернулся к кабинету истории. Сделал шаг. Но когда его рука легла на холодную ручку двери, он услышал, как хищник тихо, с откровенным, ледяным удовольствием произнёс ему в спину: — О, и ещё. Я знаю, что ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. В библиотеке, на физкультуре. Не пытайся. Твои глаза слишком грязные для моего лица. Кюджин замер, поражённый неожиданной, пронзительной догадкой. Это было вторжение в самую сокровенную, запретную часть его чувств. Откуда он знал? Он крепче сжал ручку. Рука задрожала — не от страха перед болью, а от ужаса, что его тайное любопытство было замечено и вот так, публично, опозорено. Напуганный зверёк, что был загнан в ловушку - глубоко вдохнул, закрыл глаза и, преодолевая тошноту, толкнул дверь в пустой, тёмный класс. Он шагнул в ловушку. Единственная мысль пульсировала в его мозгу: Он знает.