Игра в хищника

Свет пробивался сквозь плотные шторы золотистыми иглами, вонзаясь прямо в воспаленные глазные яблоки. Сон Джун рванулся вверх, но мир тут же сделал сальто. Желудок скрутило спазмом такой силы, что в глазах потемнело. Он не успел ничего сообразить. Босой, в одних свободных хлопковых шортах, он едва не снес дверь, вваливаясь в ванную комнату. Его вывернуло в унитаз желчью и обжигающей кислотой — «буст» выходил из организма, оставляя после себя ощущение, будто в вены залили битое стекло. Джун висел над керамическим краем, тяжело и хрипло дыша. Его кожа была бледной, почти прозрачной, а по спине, вдоль выступающих позвонков, катился ледяной пот. Тело била мелкая дрожь. Каждая мышца ныла, словно его вчера долго и методично избивали арматурой. Он дотянулся до кнопки смыва и, шатаясь, переполз к раковине. Плеснул ледяной водой в лицо, пытаясь смыть липкий налет кошмара. Поднял голову. В зеркале отразился призрак. Растрепанные мокрые волосы, обветренные губы и красная полоса на шее — след от собственного свитшота. Он опустил взгляд на свои руки, упершиеся в мраморную столешницу. И в этот момент его прошибло. Память возвращалась не кадрами, а ощущениями. Жар. Запах химии и дешевого мыла от чужого худи. Сопротивление мышц под пальцами. Джун замер, глядя на свои ладони. Перед глазами всплыло лицо Кюджина — искаженное, залитое слезами и кровью, с расширенными от ужаса зрачками. Он вспомнил, как наматывал его волосы на кулак. Вспомнил звук удара. И вспомнил... как именно он закончил этот вечер. — Черт... — выдохнул, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. Его охватил не стыд — он не умел стыдиться. Его накрыло волной дикого, иррационального омерзения, смешанного с чем-то, что пугало его гораздо сильнее болезни. Он всегда считал Кюджина грязью. Крысой. Чем-то, обо что можно только вытереть подошвы. Но вчера он не просто ударил его. Он впустил эту «грязь» в себя. Он позволил своему телу реагировать на этого мальчишку так, как оно не реагировало ни на одну из тех девчонок, что вешались на него в клубах. Он вспомнил влажный хлюпающий звук, когда вынимал член из его рта. Вспомнил, как тот обмяк, и как ему, Джуну, в этот момент было невыносимо, до боли в зубах, хорошо. — Это всё наркота... — прошипел он своему отражению, сжимая пальцы в кулаки так, что костяшки побелели. — Это просто гребаный передоз. Сорвал с вешалки полотенце и начал остервенело тереть лицо, словно пытался содрать кожу. Он — Кан Сон Джун. Сын человека, который владеет половиной этого города. И он опустился до того, что... с парнем? С этой никчемной тенью? В паху снова предательски потянуло — тело, еще не очистившееся от химии, помнило тот финал лучше, чем разум. Это взбесило его. Вдруг с силой ударил кулаком по зеркалу. Трещина змейкой пробежала по стеклу, рассекая его лицо надвое. — Мразь, — выплюнул , сам не зная, кому адресовано это слово: себе или тому, кто вчера плакал под ним. Он вышел из ванной, игнорируя головокружение. Шорты едва держались на бёдрах. Подошёл к окну и рывком распахнул шторы. Сегодня был новый день. В школе он увидит Кюджина. Он должен был раздавить его окончательно — чтобы тот даже смотреть в его сторону не смел. Чтобы стереть из памяти каждую секунду вчерашнего кошмара. Только когда он сжал пальцы в кулак, мысль оборвалась. Что‑то тёплое скользнуло по коже. Он опустил взгляд. Кровь уже выступила на костяшках — сначала мелкими рубиновыми каплями, а затем густой, горячей струйкой, потекшей по запястью, пачкая светлую кожу. Острая, отрезвляющая боль на секунду заглушила тошноту и гул в голове. Джун смотрел на свою разбитую руку с каким-то тупым, отрешенным любопытством. Это было реально. Это было единственное, что сейчас связывало его с осязаемым миром. — Кан Сон Джун? Ты проснулся? — раздался за дверью мягкий, но требовательный голос матери. Он вздрогнул. Звук её шагов в коридоре всегда был легким, почти бесшумным, но сегодня он ударил по нервам не хуже выстрела. Джун не успел ответить — дверь в спальню приоткрылась. Госпожа Кан всегда выглядела безупречно: строгий шелковый халат, ни одной лишней волосинки в прическе, взгляд, в котором читалось бесконечное ожидание совершенства от своего сына. Она вошла, собираясь что-то сказать о «неподобающем поведении на вчерашнем празднике», но замерла на полуслове. Её взгляд скользнул по его голому торсу, по выступившим от озноба ребрам, и остановился на руке, с которой прямо на дорогой ворс ковра капала кровь. — О боже, Джун-а! — её лицо на мгновение исказилось от ужаса, но она тут же взяла себя в руки, сменив эмоцию на холодную исполнительность. — Опять? Ты снова не контролируешь свои вспышки? Она даже не подошла к нему. Вместо этого  резко обернулась к выходу и крикнула в коридор: — Чхве! Живо сюда! Аптечку и лед! Живее! Через минуту в комнату вбежала прислуга. Женщина средних лет, стараясь не смотреть в глаза молодому господину, дрожащими руками начала раскладывать на тумбочке бинты и антисептик. Джун стоял неподвижно, позволяя им делать с собой всё, что угодно. Он чувствовал себя манекеном. Мать стояла у окна, демонстративно отвернувшись от разбитого кулака, словно игнорируя факт того, что её сын медленно сходит с ума. — Обмотайте плотнее, — холодно бросила она, поправляя рукав халата. — Чтобы к школе не было видно никаких следов. Сон Джун, твой отец и так недоволен твоим состоянием. Если он узнает, что ты снова разгромил комнату... — Я просто задел его, — прохрипел Джун, не узнавая собственный голос. — «Задел»? — она наконец повернулась к нему, и в её глазах промелькнула брезгливость. — От тебя несет потом и лекарствами. Приведи себя в порядок. Через сорок минут машина будет у входа. И надень что-нибудь с длинным рукавом. Когда дверь за ними закрылась, Джун посмотрел на свою туго забинтованную кисть. Белизна марли казалась ослепительной. Он чувствовал, как под повязкой пульсирует рана, напоминая о каждом его движении. В голове снова всплыл образ Кюджина. Пак, скорее всего, сейчас тоже обрабатывает свои раны. Или прячет их под серым худи. Джун подошел к шкафу и рывком вытащил черную толстовку. Ему нужно было скрыть не только бинты. Ему нужно было скрыть всё то, что произошло вчера в той комнате. «Ты просто грязь, Чмоджин», — повторил он про себя, затягивая шнурки на капюшоне. Несколько минут он стоял, собираясь с мыслями, ощущая, как боль постепенно утихает. Потом медленно начал спускаться по широкой мраморной лестнице, каждый шаг которой отзывался в висках тупой, ритмичной болью. Черное худи с длинными рукавами скрывало бинты на правой руке, но он всё равно держал кисть чуть согнутой, боясь, что пульсация раны станет заметна со стороны. В столовой царила привычная, стерильная тишина, нарушаемая лишь едва слышным звоном серебряных приборов о фарфор. Отец сидел во главе стола, погруженный в чтение финансовых сводок на планшете. Мать, уже сменившая халат на элегантное дневное платье, медленно помешивала кофе. Казалось, утреннего инцидента в спальне и не было — в этой семье умели стирать неприятные моменты из памяти быстрее, чем горничные вытирали пыль. — Садись, — не поднимая глаз, произнес отец. Его голос был глубоким и ровным, лишенным каких-либо эмоций. — Ты опоздал на семь минут. Джун молча опустился на свое место. Перед ним тут же возникла тарелка с идеальным омлетом и стакан свежевыжатого сока. Запах еды вызвал очередной приступ тошноты, но он заставил себя сделать глоток. Под столом его левая рука судорожно сжала край стула — «откат» продолжал выкручивать суставы. — Твои показатели по математике в этом квартале просели, — продолжал господин Кан, наконец отложив планшет и взглянув на сына. Его взгляд был тяжелым, сканирующим. — Я надеюсь, ты понимаешь, что твои «развлечения» не должны мешать репутации семьи. — Да, отец, — коротко ответил Джун, стараясь дышать ровно. Мать грациозно отпила кофе и посмотрела на забинтованную руку сына, скрытую под столом, но вслух не произнесла ни слова. Она лишь мягко улыбнулась мужу: — Дорогой, Джун-а вчера был очень активен на приеме. Думаю, он просто немного переутомился. Отец нахмурился, его взгляд задержался на бледном, осунувшемся лице сына. В этой семье не спрашивали о чувствах, здесь оценивали только функциональность. Если Джун мог стоять и говорить — значит, он был в порядке. — Переутомление — удел слабых, — отрезал мужчина, поднимаясь из-за стола и поправляя манжеты дорогого пиджака. — У нас впереди важный месяц. Налоговая проверка и слияние. Мне не нужны лишние проблемы из-за твоих подростковых выходок. Он прошел мимо сына, остановившись лишь на секунду, чтобы бросить последний, оценивающий взгляд на его неопрятный вид. — И переоденься, — бросил отец уже у двери. — На тебе сейчас этот бесформенный мешок. Иди и надень школьную форму. Ты должен выглядеть подобающе наследнику Кан, а не бродяге из подворотни. Джун дождался, пока шаги отца стихнут в коридоре. Он посмотрел на свой сок — ярко-оранжевый, почти неоновый, он напомнил ему цвет таблеток «буста». — Ты слышал отца, милый, — подала голос мать, поднимаясь из-за стола. — Поторопись. Машина не будет ждать. Он встал, чувствуя, как ткань худи трется о разбитые костяшки. Школьный пиджак будет узким в плечах, а белая рубашка — слишком тонкой, чтобы скрыть дрожь в руках. Но выбора не было. Сегодня ему предстояло выйти на арену, где каждый его жест должен был кричать о силе, которой внутри него почти не осталось. Черный представительский седан мягко затормозил у главных ворот школы. Сон Джун дождался, пока водитель выйдет и откроет дверь, прежде чем выйти наружу. Ледяной утренний воздух хлестнул по лицу, немного прочищая затуманенный мозг. Школьный пиджак сидел идеально, скрывая бинты, но под плотной тканью рубашки костяшки нещадно зудели. Джун поправил галстук здоровой рукой и нацепил на лицо привычную маску ледяного безразличия. У входа, прислонившись к массивным колоннам, его уже ждали Дохён и Бон Иль. Как только они увидели лидера, их расслабленные позы мгновенно сменились готовностью. Они переглянулись — вид у Джуна был паршивый, несмотря на дорогую форму. Бледность, которую не скрыл даже легкий утренний загар, и лихорадочный блеск в глубине зрачков выдавали его состояние. — О, явился! — Бон Иль широко ухмыльнулся, делая шаг навстречу. — Мы уж думали, ты после вчерашнего «марафона» до обеда проспишь. Дохён промолчал, внимательно изучая лицо лидера. Он был более наблюдательным и заметил, как тот едва заметно придерживает правую руку, стараясь не сгибать кисть. — Как рука? — тихо спросил он, когда они двинулись внутрь школы, и толпа учеников начала инстинктивно расступаться перед ними, освобождая путь. — Слышал, ты утром зеркало в щепки разнес. Мать звонила моей, жаловалась на твой «темперамент». — Меньше слушай бабские сплетни, — отрезал Джун, чеканя шаги по глянцевому полу холла. Каждый звук шагов отдавался в его голове гулким эхом. — Рука в порядке. Просто размялся. — Да ладно тебе, бро, — Иль хлопнул его по плечу, и тот едва сдержал шипение от боли, пронзившей предплечье. — Ты вчера реально переборщил с тем додиком. Говорят, его видели уходящим из особняка... вид у него был такой, будто он привидение встретил. Или дьявола. Что ты с ним там сделал? Мы слышали удары, но потом наступила такая тишина, что даже мне стало не по себе. Джун остановился так резко, что парни едва не врезались в него. Он медленно повернул голову к говорящему. Его глаза, подернутые химической дымкой отката, сузились. — Хочешь узнать подробности? — прошипел  так тихо, что услышали только двое. — Хочешь встать на его место и проверить на себе, на что я способен, когда мне скучно? Иль мгновенно стер ухмылку с лица и поднял руки в примирительном жесте. — Эй-эй, остынь. Я просто спросил. Крыса и есть крыса, кому он сдался. — Вот именно, —  снова двинулся вперед, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость, перемешанная с тошнотой. — Обычный мусор. Я его выкинул и забыл. Они подошли к широкой лестнице, ведущей к классам. В этот момент сверху начали спускаться ученики. — Смотрите-ка, — вдруг осекся Иль, и его наглая ухмылка сменилась выражением искреннего недоумения. Из-за поворота коридора, плавно огибая поток учеников, к ним шла Соён. В этой школе её называли «Фарфоровой принцессой». Она была из тех немногих, чья фамилия весила столько же, сколько у Кан Сон Джуна, но она никогда не пачкала руки в школьной иерархии. Она держалась в стороне от травли, от сплетен, от грязных игр «псов» — словно жила на недосягаемом Олимпе, куда не долетали брызги школьной грязи. Бон Иль не удержался и коротко, вызывающе свистнул. — Неужели принцесса решила спуститься с Олимпа к нам, грешным? — пропел он, толкая Дохёна локтем. — Джун, гляди, она идет прямо к тебе. Исторический момент.  Главарь не шелохнулся. Он остался стоять, засунув левую руку в карман брюк, а забинтованную правую — демонстративно спрятав за спину. Его лицо было каменным, а взгляд — ледяным и пустым. Даже когда девушка остановилась в метре от него,не изменил позы. От неё пахло чем-то тонким, цветочным и безумно дорогим — этот запах резко контрастировал с его собственным ощущением внутренней гнили. Она посмотрела на него снизу вверх. Её лицо действительно напоминало фарфор: идеальное, бледное и совершенно непроницаемое. — Кан Сон Джун, — её голос был тихим, но в нем слышалась та сталь, которую не купишь за деньги. — Нам нужно поговорить. Наедине. Те двое переглянулись. В воздухе мгновенно похолодало. Видеть этих двоих рядом было чем-то сюрреалистичным — два полюса элиты, которые обычно делали вид, что не замечают существования друг друга. — У парней нет секретов от команды, Соён-а, — влез Иль, пытаясь вернуть себе инициативу. — Если это насчет вчерашнего торта, то... — Я не с тобой разговариваю, — девушка даже не повернула головы в его сторону. Её глаза были прикованы к лицу их лидера, словно она пыталась рассмотреть что-то под его маской холодности. — Сейчас. Джун молчал несколько секунд, чувствуя, как внутри него пульсирует лихорадка. Присутствие этой «чистой» девушки рядом с ним, когда он всё еще ощущал на себе фантомные следы вчерашнего безумия, было почти физически болезненным. — Валите, — бросил он «псам», не оборачиваясь. Бон Иль открыл было рот, чтобы что-то вставить, но второй вовремя схватил его за плечо и потащил прочь по коридору. Когда они остались одни в нише между колоннами, парень медленно вытащил руку из-за спины, но оставил её в кулаке, скрытом рукавом пиджака. — Ты тратишь моё время, — процедил он. — У тебя тридцать секунд. Соён сделала шаг ближе, сокращая дистанцию до опасного предела. Она не отвела взгляд. — Вчера, когда я стучала в ту дверь... — начала она, и тот почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Дохён сказал, что вы «решаете за долги». Но из комнаты не доносилось ни звука драки, ни криков. Только тишина. И Пак Кюджин, который вылетел оттуда... он не был просто избит. Он выглядел так, будто его выпотрошили изнутри. Она замолчала, и в этой тишине Джун услышал собственный хриплый вдох. — А теперь он не отвечает на звонки. Его мать говорит, что он дома, но он заперся и не выходит. Что ты с ним сделал? — она прищурилась, и её голос упал до шепота. — Скажи. Парень медленно сократил расстояние, нависая над ней всей своей массой. Его лицо, обычно безупречное, сейчас казалось маской, высеченной из мертвого гранита. Он не пытался оправдываться. Под действием жесточайшего отката его нервы были обнажены, как оголенные провода, и каждое слово девушки ввинчивалось в его мозг раскаленным сверлом. — «Выпотрошили»? —  повторил её слово, и в его голосе прорезалась жуткая, хриплая усмешка. — Какая поэтичная метафора для нашей принцессы. Он резко выбросил забинтованную правую руку вперед, упираясь кулаком в стену прямо над её плечом. Девушка даже не моргнула, хотя повязка на его костяшках намокла, и на свежем бинте начало проступать новое багровое пятно. — Послушай меня внимательно, Ли Соён, — прошипел он ей в самое ухо. — Мир, в котором ты живешь, — это стерильная витрина. Ты смотришь на всё через чистое стекло и думаешь, что понимаешь, как устроена жизнь. Но вчера за той дверью было то, чего твой нежный мозг никогда не переварит. Он перевел взгляд на её лицо, изучая её фарфоровую кожу с пугающей близостью. Ему хотелось разбить эту чистоту. Замарать её той же грязью, в которой он тонул сам. — Чмоджин — это просто мусор под моими ногами. И если он решил запереться в своей конуре и сдыхать от стыда — это его выбор. Я взял с него то, что он был должен. Не больше и не меньше. — Ты принимаешь «что-то », Кан Сон Джун, — произнесла она так спокойно, что его на секунду парализовало. — Твои зрачки, твоя рука, твоя агрессия... Ты не просто «взял долг». Ты теряешь человеческий облик. Ты в курсе, что бывает с теми, кто переходит грань на этой химии? Джун почувствовал, как его пальцы на стене судорожно сжались. В памяти снова всплыл вчерашний вечер: судороги Кюджина, вкус крови и то запредельное, химическое наслаждение, от которого его до сих пор лихорадило. — Грань? — он отстранился, его глаза полыхнули безумным огнем. — Я и есть эта грань, Староста. А теперь разворачивайся и иди на свой урок игры на скрипке или чем вы там занимаетесь наверху. Не пытайся играть в спасателя. Ты даже не представляешь, насколько глубока та яма, в которую ты пытаешься заглянуть. Если ты еще раз произнесешь это слово... или имя той крысы... я забуду, что наши отцы ужинают вместе по субботам. Он развернулся, не дожидаясь её ответа, и пошел прочь по коридору, чеканя шаг.  А девушка осталась стоять у колонны. Медленно опустила взгляд на стену, где остался влажный, кровавый след от его бинтов. Она знала то, чего не знал Джун: утром она видела мать Кюджина, и та была не просто напугана. Она была в ужасе от того, что её сын сжег  свое серое худи и сидит в темноте с чем-то, чего не выпускает из рук. В комнате Кюджина пахло гарью и застарелым потом. Единственным источником света была настольная лампа, склонившаяся над кроватью, словно стервятник над падалью. На коленях у него лежал старый, потрепанный блокнот с облупившейся обложкой. Дрожащими пальцами он перелистывал страницы, и каждый шорох бумаги отзывался в его горле фантомным хрипом. Это был его личный храм. Его позор. С каждой страницы на него смотрел он. Кан Сон Джун в средней школе: резкий профиль, запечатленный грифелем во время перемены. Сон Джун на тренировке по баскетболу: напряженные мышцы, прорисованные с маниакальной точностью. Кюджин помнил, как прятался за трибунами, боясь дышать, лишь бы уловить это мимолетное движение идеального тела. В младших классах это не было страхом. Это было благоговением. Джун был для него солнцем — далеким, ослепительным и недосягаемым. Он верил, что если будет рисовать его достаточно долго, часть этого света упадет и на него, невзрачную тень в очках. Ад начался три года назад. Мальчик зажмурился, вспоминая тот день в раздевалке. Он тогда впервые осмелел и оставил на скамейке кумира маленький эскиз — просто портрет, в который вложил всю свою детскую преданность. Он спрятался в кабинке, ожидая... чего? Улыбки? Признания? Вместо этого услышал издевательский смех. — Гляньте, у меня появился тайный поклонник, — голос того, тогда еще ломающийся, прозвучал как удар хлыста. — Какая мерзость. Эй, крыса, я знаю, что ты здесь. Выходи. Джун нашел его. Он не просто порвал рисунок — он заставил бедного его съесть, медленно, по кусочку, смеясь над тем, как бумага липнет к нёбу. «Если я тебе так нравлюсь, — прошептал тогда тот, впервые хватая его за волосы, — то привыкай быть у моих ног. Грязь должна знать свое место». Тр-р-рах! Звук рвущейся бумаги разрезал тишину комнаты. Кюджин с диким остервенением выдрал лист с портретом спящего Джуна. — Ублюдок... — прохрипел он, и слезы, горячие и едкие, закапали на эскиз. — Ненавижу... Он рвал свои воспоминания на мелкие клочья. Вот Джун, смеющийся с друзьями — в клочья. Вот Джун, смотрящий в окно — в труху. С каждым движением бедный чувствовал, как внутри него что-то окончательно выгорает. Та детская любовь, которая питала его годы, превратилась в черный уголь, который теперь царапал легкие при каждом вздохе. Он схватил пистолет, лежавший рядом на одеяле. Холод металла обжег ладонь, напоминая о Мун Бэке. «Хищник никогда не извиняется за то, что он голоден». Кюджин приставил дуло к обрывку бумаги, где еще виднелись нарисованные глаза Сон Джуна. Те самые глаза, которые вчера смотрели на него с извращенным торжеством, пока он захлебывался собственной гордостью. — Ты не солнце, — прошептал, и его взгляд стал пугающе ясным. — Ты просто мясо, которое можно прострелить. Он швырнул остатки дневника в мусорную корзину, где уже догорали остатки его серого худи. Дым заполнил комнату, едкий и горький. Пустота, о которой говорил Бэк, наконец накрыла его полностью. Это была не та пустота, что заставляет плакать. Это была пустота вакуума, готовая втянуть в себя всё живое. Завтра Сон Джун будет ждать свою «крысу». Но он не знает, что крыса, загнанная в угол, — это самое опасное существо на свете. В классе стоял нестройный гул. Учитель задерживался, и это время всегда превращалось в стихийный полигон для тех, кто считал себя хозяевами жизни. На последнем ряду, в самом углу, неподвижной глыбой застыл Сон Джун. Он сидел, низко опустив голову на скрещенные руки, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Его плечи были напряжены, а под забинтованной рукой на парте медленно расползалось пятно холодного пота. Для всех остальных он «просто спал» после бурной ночи, но на самом деле он балансировал на краю обрыва. Каждое движение одноклассников, каждый шорох тетради отдавались в его черепе ударом кувалды. Звуки стали неестественно громкими, а пространство вокруг него словно вибрировало,сжимаясь. — Слышь, очкарик, я че-то не понял, ты че так громко дышишь? Мешаешь нашему королю отдыхать, — раздался резкий голос Бон Иля. Он лениво прохаживался между рядами, то и дело скидывая чужие пеналы на пол или отвешивая тяжелые подзатыльники тем, кто сидел слишком прямо,наслаждался моментом: пока главарь был не в духе, вся «грязная работа» и власть над классом переходили к нему. Он остановился возле парты Ёндона — пухлого, вечно потного парня, который был единственным, кто решался иногда перекинуться парой слов с Кюджином. Тот сейчас сидел, вжав голову в плечи, и судорожно пытался стереть что-то в тетради, молясь всем богам, чтобы его не заметили. — О-о-о, гляньте, кто тут у нас. Лучший друг нашей пропавшей крысы! —  с размаху хлопнул он ладонью по парте Ёндона, отчего тот подпрыгнул, выронив ластик. — Эй, Пухляш, где твой дружок? Вчера так переел на празднике, что живот прихватило? — Я... я не знаю... — пролепетал тот, не поднимая глаз. Его пухлые пальцы мелко дрожали. — Он не брал трубку. — Не брал трубку? — Иль схватил парня за загривок, чувствительно сжимая жировую складку. — Или он просто решил, что теперь слишком крутой, чтобы приходить на поклон? Ты ведь знаешь, что бывает с теми, кто покрывает дезертиров? Он выхватил у Ёндона тетрадь и начал медленно, с наслаждением рвать её пополам. — Джун-а, — крикнул он через весь класс, обернувшись к последней парте. — Слышь, тут твой любимый пончик утверждает, что ничего не знает. Может, взбодрим его немного? Джун даже не пошевелился. Он слышал этот голос как сквозь толщу воды. Глумливый тон болтливого  вызывал у него тошноту. Ему хотелось, чтобы все заткнулись. Чтобы этот класс провалился в преисподнюю вместе с Ёндоном, Бон Илем и этим вонючим запахом мела. — Джун! — снова позвал тот, сильнее встряхнув пухляша, отчего тот жалобно всхлипнул. — Мы его будем по частям разбирать или подождем, пока крыска сам приползет его спасать? — Заткнись... — послышался глухой, едва разборчивый рык с последней парты. Хищник медленно поднял голову. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, а взгляд был таким диким и отрешенным, что болтун невольно ослабил хватку на шее пухлого. — Заткнись, болван, — повторил лидер , выпрямляясь. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости и боли. — Вышвырни этот мешок с жиром в коридор, если он тебе так мешает. И не ори мне над ухом. Тот на секунду опешил. Он привык, что главарь одобряет насилие, но сейчас от него веяло такой тяжелой, гнилой энергией, что становилось не по себе даже «своим». — Понял, понял, бро... — болтун напоследок сильно толкнул пухляша, отчего тот врезался грудью в край парты. — Проваливай отсюда, кусок сала. Пока я добрый. Ёндон, едва дыша от страха и боли, схватил остатки тетради и выбежал из класса. Джун снова уронил голову на руки. Перед глазами плыли кровавые пятна. Он чувствовал, как под повязкой на руке снова стало мокро. Ему было плевать на Ёндона. Плевать на Бон Иля. Единственное, что его сейчас волновало — это пульсирующая пустота на том месте, где обычно сидел Кюджин. Это отсутствие жгло его сильнее, чем любая доза наркотика. Тишина в классе стала почти осязаемой. Бон Иль, почувствовав, что приятель сегодня на грани и не стоит испытывать его терпение, молча отошел к окну, злобно поглядывая на притихших одноклассников. Все сидели, боясь даже скрипнуть стулом. Молчаливый хищник снова спрятал лицо в сгибе локтя. В темноте, которую он сам себе создал, было легче. Но вместе с темнотой пришли образы. Он чувствовал, как его накрывает третья волна «отката» — самая тяжелая, депрессивная. Перед глазами, словно выжженные на сетчатке, всплывали детали вчерашнего вечера. Он видел не просто избиение. Видел, как Джин обмяк. Как его тонкие пальцы, которыми он раньше рисовал свои дурацкие наброски, бессильно скребли по мрамору. Джун стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Его мутило не от жалости — он не знал, что это такое. Его мутило от того, что этот забитый мальчишка теперь стал частью его самого. «Ты грязный, Кан Сон Джун», — прошептал внутренний голос, похожий на голос его отца. — «Ты прикоснулся к мусору и сам стал им». Он почувствовал, как под рубашкой по спине струится холодный пот. Ему казалось, что все в этом классе — знают. Знают, что произошло в той запертой комнате. Что «король» школы опустился до самого дна ради секундной вспышки химического кайфа и доминирования. Уроки тянулись бесконечной серой лентой. Джун не поднимал головы, игнорируя бубнеж учителей и смену кабинетов. Он передвигался на автопилоте, чувствуя себя пустым скафандром, внутри которого медленно закипает яд. Когда наконец прозвенел последний звонок, Бон Иль, изнывающий от безделья, подошел к его парте и бесцеремонно пнул ножку стула. — Слышь, Джун-а, хорош косплеить труп. У меня уже мозг плавится от этой тишины, — он выудил из кармана пачку дорогих сигарет и выразительно щелкнул зажигалкой. — Погнали на крышу. Свежий воздух, табак. Надо вытрясти из тебя эту хмурь. Дохён, молча стоявший рядом, просто кивнул. Он видел, что того колотит, и понимал: если не дать лидеру «выпустить пар», тот сорвется на ком-то из них. Они поднялись по пожарной лестнице, толкнув тяжелую металлическую дверь. Холодный ветер мгновенно растрепал мокрые от пота волосы Джуна. Он подошел к самому краю, вцепившись здоровой рукой в сетку ограждения. Город внизу казался макетом, который так легко раздавить подошвой. Бониль прикурил, глубоко затянулся и протянул сигарету лидеру. Тот взял её дрожащими пальцами, чувствуя, как дым обжигает пересохшее горло. — Слушай, бро, — Иль оперся спиной о парапет, пуская дым в серое небо. — Я тут подумал... Ты какой-то дерганый после вчерашнего. Зеркала бьешь, на людей кидаешься. Это всё из-за того химического дерьма, да? Джун промолчал, глядя в пустоту. — Забей ты на эту крысу, — продолжал он, цинично ухмыляясь. — Мало ли их в школе? Если тебе так хреново, рецепт один: сиськи. Реально, Джун. Когда накрывает депресняк, нет ничего лучше, чем хорошая девчонка под боком. Ну, знаешь, такая, которая не будет задавать вопросов, а просто... сделает всё, как надо. Сразу кровь разгонит, и мысли об этом додике улетучатся. Он похабно причмокнул, рассматривая свои ногти. — Хочешь, вызвоним тех девчонок из параллельного? Которые в «Черной розе» тусуются. Они за один твой взгляд готовы будут в очередь выстроиться. Глядишь, и цвет лица вернется. А то стоишь тут как призрак. Сиськи, табак и немного виски — вот что тебе сейчас нужно, а не самокопание. Дохён, прикуривая свою сигарету, искоса поглядывал на Джуна. Он заметил, как при упоминании «девочек» лицо лидера на секунду исказилось, словно от зубной боли. — Не думаю, что ему сейчас до этого, Иль, — негромко вставил он. — Да брось ты! — отмахнулся болтун. — Принцесса Соён его точно не согреет, она же как кусок льда. А вот те оторвы — самое то. Джун, ну скажи, я прав? Пару часов с горячей тёлкой — и ты забудешь, как звали того придурка Кюджина. Джун медленно повернул голову к другу. Сигарета в его руке догорела до самого фильтра, обжигая пальцы, но он не чувствовал боли. В голове эхом отозвались слова Бониля: «Забудешь, как звали того придурка...» В памяти тут же всплыла не девчонка из клуба, а узкие плечи Кюджина и то, как он вчера захлебывался, глядя ему прямо в душу своими слезящимися глазами. Тошнота подступила к самому горлу. — Меня от них воротит, — глухо произнес он, отшвыривая окурок вниз. — От всех них. — Да ладно, ты просто не пробовал тех, что я предлагаю... — начал громила, но замолчал, увидев, как хищник перелез через ограждение и встал на узкий выступ парапета, удерживаясь лишь одной рукой. — Ты прав в одном, Иль, — парень посмотрел вниз, на асфальт с высоты пятого этажа. — Мне нужно что-то, что разгонит кровь. Но это не сиськи. В этот момент дверь на крышу отворилась, пропуская внутрь сквозняк. Двое громилы одновременно обернулись, готовые рявкнуть на любого, кто посмел прервать их отдых, но слова застряли у них в горле. На пороге стоял Кюджин. Он выглядел так, словно его только что вытащили из могилы. Вместо привычного серого худи на нем было черное, капюшон наброшен на голову, скрывая верхнюю часть лица. Из-под ткани виднелась лишь мертвенно-бледная кожа, разбитая губа, которая за ночь затянулась темной коркой, и пустой, остекленевший взгляд, направленный в никуда. Одна его рука была глубоко засунута в карман кенгурушки, а вторая бессильно висела вдоль тела, подрагивая. Болтливый Иль первым пришел в себя. Он сплюнул под ноги и издал короткий, издевательский смешок. — О-о-о, гляньте-ка! Живой! —  сделал шаг вперед, демонстративно разминая плечи. — Мы тут только что твоего пухлого дружка прессовали, думали, ты уже в речке кормишь рыб. Решил все-таки прийти за добавкой, крыса? Дохён нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает странное беспокойство. Кюджин не дрожал. Обычно при виде болтуна он начинал заикаться и вжиматься в стену, но сейчас стоял неподвижно, как манекен. Его фигура на фоне серого неба казалась неестественно четкой и в то же время призрачной. Сон Джун, стоявший на краю парапета, медленно обернулся. Его сердце, измученное «таблетками», пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, вбивая пульс в виски. Вид крыски — побитого, сломленного, но пришедшего сюда по собственной воле — вызвал у него вспышку ярости, смешанную с безумным, извращенным облегчением. — Ты... — прохрипел он, спрыгивая с выступа на бетонную крышу. Его забинтованная рука непроизвольно сжалась в кулак. — Я же сказал тебе не попадаться мне на глаза. Ты оглох вчера? Мальчишка медленно поднял голову. Под тенью капюшона его глаза казались двумя черными дырами. Он не смотрел на первого , он не видел второго. Его взгляд, лишенный всякой жизни, пригвоздил хищника к месту. — Ты забыл кое-что вчера, — голос мальчика был тихим, лишенным интонаций, словно говорил покойник. — Свою гордость. Ты оставил её во мне. Бон Иль расхохотался, не понимая скрытого смысла слов. — Че ты несешь, придурок? Джун, давай я его прямо сейчас отсюда скину, чтоб не портил вид. И двинулся к Джину, протягивая руку, чтобы схватить его за горло, но парень даже не шелохнулся. Он лишь чуть плотнее сжал что-то в кармане своего черного худи. — Стой, Иль! — внезапно выкрикнул второй , заметив странное движение в кармане мальчика. — У него что-то есть... Джун замер. Между ним и Кюджином было всего пять метров. Ветер развевал полы их школьных пиджаков, а между ними витал запах табака и вчерашнего насилия. Джун видел, как Пак делает глубокий вдох, и его побитое лицо на секунду искажается в подобии жуткой, выстраданной улыбки. — Я пришел вернуть тебе долг, — прошептал он, и его рука в кармане пришла в движение. Медленно вытащил руку из кармана. В его ладони, тускло поблескивая в свете серого дня, лежал матово-черный пистолет. Тяжелый, настоящий, пахнущий холодным металлом и смертью. Бон Иль на секунду запнулся, но тут же залился еще более громким, лающим смехом. — Ой, я не могу! Гляньте на него! — он согнулся пополам, хлопая себя по бедрам. — Крыса нашла на помойке пластмассовую пукалку и пришла нас пугать? Слышь, крыса , ты хоть знаешь, с какой стороны у этой игрушки предохранитель? Сон Джун, стоявший в паре метров, даже не шелохнулся. Он медленно поднес сигарету к губам, затянулся и выпустил густое облако дыма прямо в сторону парнишки . Его глаза, затуманенные смотрели на ствол с ленивым презрением. Ему казалось, что это просто очередная галлюцинация, порожденная его собственной агонией. — Ты что, игрушку притащил? — прохрипел он, усмехаясь. Дым вырывался из его рта вместе со словами, окутывая его лицо призрачной маской. — Думаешь, если ты взял в руки кусок железа, то перестал быть подстилкой? Ну давай, нажми. Посмотрим, вылетит оттуда шарик с краской или просто флажок с надписью «Бах». Дохён, в отличие от друзей, побледнел. Он видел, как Джин держит оружие — не как трясущийся слабак, а уверенно, обхватив рукоять обеими руками, как его учили в подвале ангара. — Джун, отойди... — тихо предупредил он, делая шаг назад. — Это не игрушка. — Да закройся ты, — огрызнулся хищник , делая вызывающий шаг навстречу мальчику. — Смотри ему в глаза. Он же ссытся прямо сейчас. Давай, Чмоджин! Стреляй! Или мне самому подойти и засунуть этот ствол тебе в... ГРОХОТ. Звук выстрела разорвал пространство крыши, как удар кувалды по наковальне. Птицы с криком сорвались с карнизов. В воздухе мгновенно запахло кислым, жгучим порохом. Сон Джун даже не успел моргнуть. В ту самую секунду, когда он подносил зажигалку к сигарете, зажатой между пальцами, свистящий свинец прошил воздух. Пуля с ювелирной точностью выбила сигарету из его руки, превращая её в облако табачной крошки. Но ударная волна и касательный зацеп пули пришлись на средний палец. Джун замер, глядя на свою руку. Секунду спустя пришла ослепляющая, пульсирующая боль. Палец был разворочен: пуля не просто содрала кожу, она раздробила сустав. Кость неестественно хрустнула, и теперь палец, залитый густой алой кровью, бессильно и жутко висел в одну сторону, удерживаясь лишь на лоскутах плоти. Кровь мгновенно пропитала манжет белой рубашки и начала тяжелыми каплями срываться на бетон. Его усмешка медленно сползла с лица, сменившись маской шока. В ушах стоял невыносимый, вакуумный звон. Бон Иль, который мгновение назад заливался лающим смехом, отлетел к парапету. Его ноги подкосились, и он рухнул на задницу, вжимаясь спиной в бетон и закрывая голову руками. Его лицо стало землистого цвета, а рот приоткрылся в немом крике — он только что увидел, как «неприкасаемого» лидера искалечили на его глазах. Кюджин даже не вздрогнул от отдачи. Он стоял всё так же неподвижно, ствол пистолета в его руках слегка дымился. Взгляд парня в черном худи оставался таким же пустым и мертвым. В нем не было ярости — только холодная, хирургическая решимость. Он медленно перевел прицел с изуродованной руки старшего чуть выше — прямо в центр его груди. — Это не игрушка, — прошептал младший . Голос его был ровным, без единой дрожи. — И я больше не твоя «крыса». Хищник чувствовал, как его сознание плывет от болевого шока, смешанного с остатками вещества. Он смотрел на свой сломанный, висящий палец и не мог поверить, что это происходит наяву. Его колотило — теперь уже не от химии, а от первобытного ужаса. Он увидел палец мелкога на спусковом крючке. Палец, который только что продемонстрировал мастерство, доступное только тому, кому больше нечего терять. — Ты... ты... — прохрипел он, хватаясь левой рукой за раненое запястье, пытаясь унять кровотечение. — Ты мне палец снес... инган ссэрыги…(мразь...) — Считай, что это был предупредительный в голову твоей гордости, — Кюджин чуть прищурился, и в его пустых глазах на мгновение отразилось искаженное лицо врага. — А теперь запомни: в следующий раз я могу и не «ошибиться». Мальчик опустил пистолет, но не спрятал его. Он посмотрел на то, как тот, согнувшись, прижимает к себе искалеченную руку, как кровь пачкает его идеальные брюки, а сломанный палец жутко раскачивается в такт его крупной дрожи. На фоне серого, давящего неба и паники Бон Иля, который вжался в бетон, Кюджин выглядел единственным живым существом на этой крыше. Дохён молча смотрел, не решаясь пошевелиться. Он наклонил голову набок, и на его бледном, побитом лице вдруг проступила пугающе вежливая, почти нежная улыбка. — Ах да, чуть не забыл, — прошептал он, и этот шепот прозвучал громче выстрела. — Счастливого Рождества, Кан Сон Джун. Сказав это он равнодушно отвернулся, словно искалеченный лидер перестал для него существовать. Он достал наушники, вставил их в уши и одним коротким движением нажал «play». В ту же секунду тишину крыши для него взорвал грязный, перегруженный бас Xryce — Fuck It. Под тяжелый, агрессивный бит он зашагал к выходу. С каждым шагом его походка становилась всё увереннее, а плечи расправлялись. Он шел сквозь пороховой дым, не оборачиваясь на хрипы и хаос за спиной. Ритм трека идеально ложился в такт его сердца, выжигая остатки жалости. Дверь на крышу захлопнулась с тяжелым металлическим лязгом, оставив Джуна наедине с его агонией и осознанием того, что «крыса» не просто укусила — она вырвала ему хребет.