Две кометы

Четыре худощавых и точёных фигурки в разных позах греют мягкий диван со всех сторон и приклеиваются к нему всеми клеточками тел. Маленький кальян-бар, перепрыгнувший на шесть перекрёстков от центра города, собирает на потолках кучевые облака из дыма, стенами впитывая каждый чуть-чуть обезумевший смешок и щёлканье языком. А на улице — конец октября, бродячие кошки с белыми лапками-носкамм и запах оранжевых листьев повсюду: в подворотнях, на оживлённых площадях, узких тротуарах и даже в царапинах на старых крышах. Разговор идёт неспешно, будто специально заторможенно. Кажется, что большой диван с высокими подлокотниками всасывает в себя всю энергию перекошенных от удовольствия лиц, чтобы не разломиться пополам. Джисок смотрит на Чонсу и Джуёна и не может вообразить, в какой вселенной они находятся. Ему совестливо цепляться за них обоими глазами, и он закрывает правый, проверяя своё самочувствие. Отросшие волосы Джуёна опадают на плечо и шею Чонсу, который стойко выдерживает несносную щекотку и держит уже три маленьких вечности уголки губ приподнятыми. Джуён лепечет что-то всем, иногда слишком громко шепча на ухо Чонсу теории о квадратном космосе и звёздах со вкусом сгущёнки. Сделать лицо серьёзным — первая половина миссии, не взорваться вопросами про солёные планеты — вторая. Джисок смотрит на Сынмина, занявшего самое почётное место в лице кресла, обитого шкурками лунных зайцев, и очень оторваться от него пытается, но как-то чересчур скверно выходит. Дым с его стороны валит, как из паровоза, и Джисок хочет развеять сладковатый туман, застилающий упокоенное в расслаблении лицо Сынмина. Он только двигает рукой, чтобы принять или передать трубку, зыркает зрачками туда-сюда и выстреливает очередью историй каждые восемь минут. Джисок посчитал. Сынмин в перерывах между этими самыми историями пятнает свои мысли разноцветными чернилами, пока Джисок во, вроде бы, десятый раз восторженно осматривает сколы-рюши бара и говорит, что чувствует себя ёжиком в тумане. Сынмин видит сквозь натянутую улыбку и вывернутые в умилении брови на доводы Джуёна что-то ненастоящее, покрытое жёлтой фольгой вместо золота. Джисок в прокуренной комнате выглядит хрупким и нежным, потому что он вспарывает лёгкие никотином. Он вообще никогда никакой гнусной дрянью и пахучей ерундой не заправлялся! Джисок берёт со стола с алкогольными коктейлями свой молочный (с посыпкой и розовой трубочкой) и смотрится инородно. Сынмина почему-то колотит изнутри от того, что Джисок сейчас вовсе не кажется своим. Он же до колокольного перезвона в сердце обнимательный, мягкий и примерный. Сынмин, в общем-то, такой же абсолютно! Только чуть-чуть наоборот. Почему Джисок согласился быть здесь? Когда Чонсу опять прилепляется к дивану после неудачной попытки встать самостоятельно, то вслух булькает, что второй бокал был лишним. Но прогуляться до уборной и взять себе третий очень хочется, даже колется! Джуён подрывается, с невиданной силой хватает его за грудки и сам начинает скакать пружинкой рядом, что-то причитая о столкновении колец Сатурна с метеоритным дождём в прошлую пятницу. У Джисока всё вокруг ходит ходуном почему-то, а из стен вылезают червоточины. Дым обволакивает снаружи и перекатывается под кожей: его слишком много. Сынмин округляет глаза, когда запрокинувший голову Джисок резко её опускает и стукается плашмя о диван, лишённый самой крепкой опоры — бока Джуёна. — Пошли-ка и мы прогуляемся, — Сынмин в одну секунду окутывает холодные руки Джисока своими. Высовывая язык от усердия, он накидывает на него свою ветровку и толкает дверь на улицу со всего размаху, чуть не вырывая её и своё бухающее тревогой сердце с петель. Джисок послушно прислоняется к морозящей спину каменной стене и позволяет потрясти себя за шуршащие плечи. — Очухивайся давай! — гремит кольцами Сынмин и сам почти сваливается в яму из страха под ногами. Быстро помечает своими ладонями чужие, трогает лоб и горящие щёки, заглатывает поплывший взгляд напротив своими зрачками. Он боится, пугается и почти скулит, начиная обвинять себя в том, что не был более аккуратным и внимательным с Джисоком. Его же надо беречь, как котёнка! Носить на руках, перебирать мягкие волосы за ухом и обкладывать лакомствами со всех сторон. Джисок начинает сползать по стене, но Сынмин его удерживает и бесшумно кричит от облегчения, замечая периферийным зрением блудное сознание, возвращающееся к Джисоку. — Полегче? — тихо спрашивает, всматриваясь в проясняющееся лицо. Оно вблизи красивое какое-то очень. А глаза огромные прямо, и если бы в них зарылся Джуён, то точно разглядел бы там две Венеры. Сынмин сейчас там видит какую-то кашу из разных злаков и свою перепуганную мину. — Отпусти, — шепчет хрипло Джисок и уже через мгновение, не чувствуя длинных пальцев на себе, срывается вниз, приседая на корточки. Сынмин оседает на землю вместе с ним и смотрит-смотрит-смотрит. — Прости. Сынмин свою руку ему на голову опускает невесомо и, не замечая брыканий, начинает мягко гладить Джисока по волосам. — Я не буду спрашивать, за что, — внушает, серебром своих колец окрашивая волосы Джисока в белый, — потому что всё нормально. — Там, — Джисок машет рукой в сторону входа в бар, — мне очень плохо дышится. Лампочка в уличном фонаре подмигивает и грозится треснуть от тепла, вонзиться стеклом в каждую фалангу пальцев и крылья носа. Редкие машины норовят ослепить Джисока дальним фарами, но Сынмин закрывает собой от всех опасностей. Сынмин спасает. И не только сейчас. Он стучит зубами от холода в такт сердцу Джисока; он же обливает его своими монологами в жару, как водой. Джисоку уже давно хорошо настолько, что хочется съесть самую любимую коробку конфет за раз. — Я уже понял, — Сынмин шмыгает носом и хрустит искусанными от волнения губами. — Ты же не очень любишь такое, почему пошёл с нами? Джисок знает, что хочет ответить, но чуть-чуть трясётся нутром. Он готов прямо сейчас разорваться на клочки самых сокровенных и неловких слов, и что ему может помешать? Кислотный дождь да внезапное вторжение инопланетян. — Да потому что! — психует и стукается своим пальцем, обвитым в единственное кольцо, в один из серебряных пальцев Сынмина. — Потому что хочу видеть тебя чаще! Тишина, ускользающее сквозь пальцы время и разрозненный стук маленьких молоточков по сердцам — согревающая серенада для холодного здания без рода и имени. И сразу вспоминается, как Джисок по выходным часто вырывался из объятий домашней работы, не учил лекции до конца и катился шаром для боулинга в ту сторону, где его ждал Сынмин, который всегда покупал ему попкорн в кино (обязательно солёный) и чупа-чупсы в патрулях по заброшенным паркам и школам (обязательно с жвачкой внутри). До Сынмина наконец доходит, почему он карабкался по лестнице в книжный магазин вместе с Джисоком, когда тот вслух поразмыслил о том, что хочет купить новую историю на пару сотен страниц в красивой обложке. И почему он помогал выбирать Джисоку самые красивые эклеры в кондитерской на другом конце города, до него доходит тоже. Сынмин в одну секунду ужасается из-за того, что мог позвать Джисока прыгать по гаражам, и сразу же расслабляет плечи от облегчения: хорошо, что у него язык не повернулся в тот день! Слабый ветер разгуливает под одеждой и вылезает из-под рукавов, унося с собой чувства и склеивая частички воспоминаний в одно большое и молчаливое откровение. Джисок теперь сам безотрывно глазеет и сглатывает вязкую слюну. Каша разливается по тарелкам, и на дне покусанной временем кастрюли Сынмин видит всё, бережно завёрнутое в простое и кривоватое «нравишься», будто выведенное детской пухлой рукой. — Значит, с этой секунды выбираем те места, где обоим будет хорошо, — легко и непринуждённо заключает Сынмин, вставая и протягивая ладонь Джисоку. — Давай зайдём? Я вызову такси, а ты не замёрзнешь. Руки сцепляются, сердца — тоже. Чонсу и Джуён, похожие на разноцветный снежный ком, чуть не сшибают их в проходе и гогочут, пугая добрых привидений в толстых стенах бара. Джисок замечает раскрасневшиеся рты и хочет думать, что это из-за томатного сока в коктейле Чонсу. Сынмин, выталкивая их за дверь, велит протрезветь за пять минут. Джисок тихо прыскает, а потом находит свой край дивана и усаживается на него в чужой ветровке. Спустя почти сорок морганий Сынмин садится рядом, игнорируя кресло. — Через шесть минут приедет, — он ставит перед Джисоком клубящийся паром кофе, откладывая телефон. Сынмину кажется, что стаканчик — просто ледышка по сравнению с глазами Джисока. Угольки чего-то заветного и чудесного тлеют в них очень долго. Из глубоких карманов уже можно доставать песчинки из слёз, приниматься нанизывать их на длинные ресницы и покорно ждать, пока очаг превратит их в стразы для алмазной мозаики. Джисок похож на горячую ванну, но она не обжигает, а расслабляет все мышцы после трудного дня. Он — самый красивый лист с кленового дерева, который служит закладкой в книгах до неумолимой старости. Сынмину хочется написать целое эссе-рассуждение о том, на что похож трепетный Джисок в этом мире без лоска. Кальян почти остывает, когда наполовину выпитый американо с молоком содрогается от хлопнувшей двери, а Джуёна с бешеными глазами и стремлением построить ракету зажимают между собой на пассажирском. — Я завтра обязательно куплю тебе шлем космонавта, — отвечает сонно-пьяно Чонсу спереди, почти принимая плечо водителя за самую удобную в мире подушку. Первую остановку делают, к несчастью для Сынмина, возле дома Джисока. Джуён обиженно стонет, когда его покидает тепло с одной стороны, а потом и с другой. Сынмин пулей вылетает из машины и чуть ли не перекатывается по крыше, чтобы открыть дверь Джисоку, который ошарашенно вкладывает свою ладонь в протянутую. Звёзды откуда-то сверху хихикают и начинают блестеть ещё ярче, а некоторые аж падают со звоном. — Спасибо, — в глазах Джисока невозможно увидеть благодарность за что-то конкретное: там плещется необъятное и почему-то сладкое море, которое кажется розовым с высоты птичьего полёта и режет горло зефиром, если наглотаться воды. — Я напишу, как буду дома, — тихо бормочет Сынмин и долго не сводит глаз с Джисока в своей ветровке. Любуется. Согревается чем-то, что намного выше материи. С превеликим трудом он наконец отпускает его руку, когда из окна вылезает Джуён, корчит рожи и улюлюкает, почти вываливаясь из машины. Джисок кивает болванчиком и пускается наутёк, оставляя после себя следы в виде сердечек, шоколадную крошку, вывернутую душу и искрящийся бенгальский огонёк, который не сгорит ни в Новый год, ни после него. Сынмин это пламя хочет оберегать от всех невзгод на свете, и он будет пылать. Джисок знает, что это сияние спасёт их в самые тёмные ночи, и поэтому доверяет его Сынмину окончательно и бесповоротно. Джуён бы их отношения назвал танцем двух комет. Чонсу спросил бы у него в ответ, что именно они танцуют: хип-хоп или польку?