ночь без снов

Издали гул города кажется шепотом — змеиным шепотком над ухом, переходящем в свист. Закрой глаза на пару минут, и он исчезнет. Сквозь сон город до тебя добраться не сможет. Однако все равно, как дикое животное, пойдешь на шум, пойдешь на запах — сладкий, почти приторный, от которого чуть не воротит, — и назад уже не повернешь. Извивами узких улиц и проспектов доберешься до моста. Передохнешь. Под смеющимся пристальным взглядом фонарей проследуешь на другую сторону. Обрати внимание — город больше не шепчет. Свист раздается только над головой — это ветер гуляет в жестяных крышах. Гуляет и насвистывает. Порой из его рта, царапая горло, вылетает крик — это он голыми ступнями обжегся об обледеневшую крышу. Его крик застревает в воздухе. Город не шепчет — он на удивление тих. Ты идешь, цокая каблуками по брусчатке. Кажется, слышишь, как равнодушно бьется сердце — ровно в такт, как заведенное. Держишь голову высоко, чересчур задираешь подбородок. Избегаешь чужих взглядов. Глаза слово поволокой заволокло — прикрываешь их немного, будто сонливо. Не видишь, не слышишь и не чувствуешь ничего — но спокойствия это не дарит. Хочешь ты или нет, город до тебя достучится — не то пульсирующей музыкой откуда-то издалека, от которой ноги подкашиваются; не то ревом проезжающей рядом машины, после чего волей-неволей опустишь взгляд. Теперь ты беззащитен перед городом. Не спрячешься больше за деланной уверенностью. Постепенно начнешь мотать головой влево-вправо, зашагаешь быстрее — походка станет неверной, — а кругом один за одним станут мелькать чьи-то силуэты. От города больше не отвертишься. В тот вечер — или ночь? — было сыро и толпы народу возникали то тут, то там, словно рождаясь в темных закоулках и в них же бесследно исчезая. Казалось, проследуй за ними — и сам пропадешь. Растворишься и растечешься растаявшим снегом по тротуару. Последние несколько часов солнце трусливо пряталось за горизонтом, так что счет времени был потерян безвозвратно. О наступающей ночи говорили только пустеющие рестораны и кафе и гаснущий в окнах свет. Ты, должно быть, и не заметил, как я появился. А я наблюдал за тобой — наблюдал долго. Вон ты выскользнул с Жуковского на Литейный, кутаясь в пальто, хотя давно пора было плюнуть на это и одеться потеплее. Хотя это, бесспорно, было предательством чувства вкуса. Скажу как есть: смотрелся ты и так неважно. И дело не в том, что ты уродлив или одет не так; нет, дело в твоей позе. Трепетался, бедный, на ветру, и заносило тебя снегом, и поэтому ты прикрывал лицо воротником пальто и сгибался в три погибели… Перешел дорогу, встал к стене дома, решил отдышаться — и клубы пара полетели изо рта. Ты был брошен в самое пекло — да-да, обжигающее ледяное пекло города, который вот-вот и проглотил бы тебя… Если бы не я. Для тебя я появился из ниоткуда. Я видел, как забегали твои глаза, прежде чем ты, как подобало, сконцентрировался на моем взгляде. Ты не видел меня за собой, когда переходил — хотя из-за нервов привык то и дело оборачиваться и видеть в ком угодно преследователя; не видел, как я подходил; не видел, чтобы я стоял здесь до тебя. Выскользнул из двора-колодца, упал с неба или вырос из-под мокрого тротуара — ты быстро оставил эти мысли. И правильно поступил: какая чушь могут залезть в голову человеку… Все же ты перестал отводить взгляд. Когда ты не гнешь спину, словно бесконечно извиняясь перед кем-то, ты становишься вполне красив — возьми на заметку. Снег падал тебе на волосы, оседал на плечах, а ты и не думал их смахивать — стоял себе да слушал. И улыбался. Из тысяч людей, которые ежечасно проходят по этим улицам, ты оказался самым приятным. Закрывались магазины, кафе, выключался свет и тушились вывески — и зажигались бары. Ты, один из многих, брошенных в бесконечный круговорот города, так же желал заполнить съедающую тебя пустоту внутри и сбежать от давящей полноты ночи, как и сотни других… В этом, признаться, ты не уникален. Чем дольше ты молчал, тем больше мне начинал нравиться. У тебя умные глаза: они не задумчивы, они внимательны. И в них искорка — наглая такая. На тебя обратил внимание человек, который не щурится от снега и ослепляющего сияния фонарей, и ты сразу почувствовал себя сильнее, чем… Не скажу: “Чем на самом деле”. Не скажу вообще. Ты ведь так расправил плечи, почти крыльями зашевелил, и так глазки заблестели от гордости, что разочаровать тебя каким-то едким замечанием было бы преступно. Продолжай слушать, не обращая внимания на заносящий нас снег. Уже не раз — и не два, и не десять — задумываюсь: насколько человек должен отчаяться, что начать хвататься за такие, казалось, несбыточные вещи? Я держу свое слово, я показываю все, что обещаю, и никогда не утаиваю ни единой мелочи, однако почему в головах людей не зудит сомнение, мол, а не пустая ли это болтовня? Вы привыкли относиться ко всему с недоверием, легким презрением, решили, что лучше давиться вашей слепой правдой-маткой, чем погрузиться в отличный от вашего мир — в котором нет места колющему снегу и соли на тротуаре, которая разъедает подошвы. А так хотелось бы — хотелось же? — сбросить обувь и пройти босиком, воображая полет и не боясь, что стопы начнут кровоточить. Ты ведь за этим ко мне пришел. При этом даже не догадываясь, что именно это тебе нужно. А если полет и не надо воображать и можно просто взять и взмыть? А если для этого не нужно даже покидать ваш мир? Ты весь во внимании и этим мне нравишься. Кажется, словно я качаю маятник перед тобой и приговариваю: “Я щелкну пальцами, и…”, — но гипноз ни к чему. Это ложь, это неправда, это не по-настоящему. А что нереально, то бесполезно и, даже хуже, вредно. Нужно ведь немного — поверить самому и решиться на шаг. Шаг наружу. Странно, да? Я бы сказал, что тоже так думал, но я не хочу тебе врать. Многие до тебя думали так же, и все они в конце концов понимали. Если тебе нужно что-то объяснять, значит, ты слишком логик. И циник. Обыкновенный цинизм — оградить себя от свободы, приняв ее за сумасшествие. А ведь свобода — это высшая человеческая ценность, это то, от чего вам пришлось отказаться в пользу постоянства, спокойствия. Предпочли норму — жизни, скуку — свободе. Ты понимаешь, что это все очень, очень неправильно. Покорно киваешь — нет, не покорно! Ты слишком нахал,чтобы покориться. В твоих глазах мелькнула мысль, потом — капелька сомнения, а потом — искорка гордости. Да, ты понял, что к чему. Пока мы идем с тобой, как два старых приятеля, знающие друг друга всю жизнь, позволь сказать, что тебя ждет. Я, кстати, слукавил, сказав “как приятели”. Мы ведь правда знаем друг друга всю жизнь — твою жизнь, поскольку она с моим появлением только началась. А я, возникнув в ней, начал в ней существовать. “Мы живем в умах других людей”, — так написал бы наивный сентименталист, а для меня это — истина жизни. Тебя ждет много всего, приготовься. Переступи через лужу — не к чему мочить ноги. Тебе может показаться, что уже слышал мои слова: их тебе в уши вложили музыкой мечтатели. Люди, желавшие достать, но в конечном счете опустившими руки — на струны, клавиши и прочее. Лучше так, что свесить их безжизненно вдоль тела — это подобно смерти. Тебе говорили: “Укуси молнию и опиши ее вкус”, — а ты принимал это за метафору. А ведь мог взять и сделать. Тебе сказали, и ты сделал это наяву. Не хочу лишать тебя удовольствия, но конкретно здесь тебя предупрежу: молнии слишком сильно кислят. Мы, конечно, уходим все дальше от реки, однако наверняка ты не раз наблюдал за полосами света, оставляемыми фонарями на набережной, луной, окнами пестрых домов… А в них вся суть — в этих полосах. Они облегчают твой путь. Некто прежде мог пройтись по воде без какой-либо помощи, однако его время, увы, прошло, и бог знает, когда это повторится. Однако это чудо не ушло из мира окончательно. Свет на воде — точь-в-точь мягкий настил, ковер, натянутый от луны до водной глади. Можешь сначала пройтись, помочить ножки и пощекотать стопы лунной пылью, а потом шагнуть выше. Ведь полотно лунного света как… Как назвать это вашим языком? Один из вас назвал это травалатором. Вроде нелепо, а поспорить с ним я не смог — правду сказал. Я вижу, что ты бы смог так — встать на лунную гладь. У тебя такой взгляд, что уверенности хоть отбавляй. Мне льстит твое доверие: ты так стремишься показать, что знал, о чем я говорю, уже давно, но ты слишком жадно ловишь каждое мое слово. Продолжай в том же духе. Сомнение — вот то, что душит свободу. Сомнение суть стыд, суть страх, суть клетка. Ты сомневаешься и моментально сковываешь себя; сомнение начинает давить на тебя мертвым грузом и тянуть ко дну. Потому-то многие тонули — начинали сомневаться в возможности чуда. Хотя это не чудо вовсе, а всего-навсего нормальная свобода. Свобода, от которой вы все отказались и за которую поносите тех, кто решает сбросить оковы. Она всегда с вами. Вы просто душите ее и запугиваете так, что ей лишний раз пикнуть страшно. Сомнение — страх. Тот, кто не сомневается в своих решениях, действиях, поступках, тот не боится, к чему они приведут. Скажешь себе: “А если это не твердая лунная пыль, по которой я смогу подняться в небо, а просто бестелесное отражение света?” — и провалишься под воду мгновенно. Предашь себя. Начнешь переживать, что утонешь, и в самом деле пойдешь ко дну. В большинстве случаев сомнение безопасны — даже слишком, по-детски, — поскольку пресекают на корню возможность шага. А стоит предать себя уже после, когда ты на полпути к луне… Переходим дорогу. Покинули Литейный, скользнули между людей в проулок — оказалось, Рубинштейна. Самое то. Проверим тебя на прочность — докажешь мне, что чего-то стоишь? Вот здесь я тебя поймал. Я не должен быть для тебя авторитетом — ты для себя должен быть превыше всего. Докажи это себе. Поскольку я вызвался пока быть твоим проводником, считаю необходимым объяснить, куда мы идем и вообще зачем. В тебе нет слепой наивности — ты хочешь знать абсолютно все. В общем-то, ответ будет банальным: в кабак. Не самый злачный, но от этого он кабаком быть не перестает. Ты же и хотел сюда, правда? Я уверен: человек, вышвырнутый на произвол судьбы, не может не набрести на кабак. Я не вмешиваюсь, ничего тебе не указываю: ты идешь туда, куда и направлялся. Все естественно и непринужденно. Однако мы пойдем не в абы какой кабак, а в тот, который нравится именно мне — обязательно с живой музыкой. Ничего не могу с собой поделать: так и тянет и тянет на звуки гитар. Идем, и каждый шаг отдается в груди гулким басом — это все из соседних баров. Представь, что мы как у Керуака. Только что с дороги, пересекли полстраны ради того, чтобы врубаться в этой живой, пульсирующий и завораживающий, пускай и злачный, мир. Отовсюду джаз, хард-боп, трубы… А почему бы не пойти и не послушать джаз? Пройди первым. Вдохни всю густоту ароматов: о да! Я люблю это место. Все запахи естественны: красное сухое в бокалах, красное засохшее — на манжетах рубашек, и винные пары витают воздухе. Накурено так, что дыхание спирает. Это тебе на горло наступил этот душный, доводящий до болезненного изнеможения город, этот мир — мир, в котором сомнение буквально витает в воздухе. В кабаках люди пытаются вытравить его алкоголем и сигаретами, и оно вместе с дымом начинает бить в ноздри и оседать на стенах… У тебя заслезились глаза. Ну ничего, привыкай. На сцене: саксофонист, басист, гитарист и барабанщик. Саксофонист еще и поет. И курит. Вот он, человек-мечтатель, у которого еще не пропало дыхание в этом затхлом, едком воздухе. Начинается соло, ломается ритм, подкашиваются у тебя ноги — ты бы присел… Если нет мест, облокотись на бар. Бармен нальет нам двоим за мой счет, не переживай. Закрою его, но позже. Только не подумай, что я какой-то шарлатан. Говорил тебе про свободу, про хождение по воде, а теперь предлагаю выпить — вот где собака зарыта! Алкоголь да и только. Однако нет, не в спирте дело. Погляди на людей вокруг: думаешь, они решатся на шаг? Думаешь, им хватит духу встать на лунную гладь и пройти до самого неба? В жизни такого не будет. Они провалятся на первом шаге. Они слабы, их сомнения осели у них в легких — смолой, в печени — спиртом. Не люди, а туши, набитые стыдом и страхом. Мы пьем немного. В свое удовольствие. За твою инициацию. Ты вдруг спросил: — Мы пришли сюда просто слегка выпить и послушать музыку? Только и всего? Тише, мой друг, это еще не все. Стукнемся бокалами — и продолжим. Для начала — потренируемся. Видишь люстру над потолком? Это, конечно, не луна, но ее свет мал чем отличается. На него тоже можно ступить. Хотя… Нет, эта люстра слишком мала. Свет слишком тонкий, слишком мягкий — иначе бы он слепил уставшие глаза пьяниц. Однако он материален. Сконцентрируйся и попробуй. Видишь: полосы света в дыму смотрятся как поручни, за которые б подтянуться — и вверх… А они не кажутся. Они и есть. Тебе нужно только поверить и схватиться. Я вижу, что ты почти не выпил. Не веришь мне теперь. Это и к лучшему: сначала попробуешь, потом себя вознаградишь. Проследи за нитью света — он проходит прямо над нашими головами. Я сказал слишком много и теперь в твоих глазах выгляжу как безумец. Или лжец. Поверь — и попробуй. Я должен был начать с этого. Я не скажу больше ни слова, пока ты не ощутишь свет своими собственными руками. Я картинно отодвинулся. Пускай, пускай. В твоих глаза сияла уверенность, сияло понимание всех моих слов до единого звука. Я дал себе зарок: если у тебя получится, показать тебе еще больше, а если нет — сделать все, чтобы ты снова оказался в пекле морозного города. На твоем месте мог оказаться человек достойнее. Стал наблюдать. Твой кадык дернулся вверх-вниз: сглотнул ком. Глаза блеснули. У меня в груди теплом разлилась надежда, почти материнская гордость за тебя, что у тебя выйдет, ты меня не разочаруешь… Ты протянул руку и приоткрыл рот, как ребенок. Ты предвкушал, какой свет на ощупь, готовился натянуть его, как струну, и услышать ангельский звук… Будь я простым человеком, по моей щеке бы прокатилась пьяная слеза. Слеза гордости. После пары мгновений, как ты поднимал руку, ты обхватил свет и сжал пальцы в кулак, как обычно хватаются за поручни в метро, и я увидел, как сузились твои зрачки. Как пишут иногда комично, сердце упало. Ты напряг руку и приподнялся, оторвался пятками от пола… Теперь ты готов меня слушать. Я продолжу — но издалека. Ты проверил все сам, ощутил своими собственными пальцами, и мне больше не нужно пытаться тебя заинтересовать. Ты весь — мой. Главное отличие тебя от мечтателей и пьяниц: то, что ты ощутил чудо в трезвом уме. Не чудо, конечно, а обыкновенную свободу от предубеждений, но разве от этого она начинает иметь меньшую ценность? Это не алкоголь ударил в голову или наркотик растекся по телу вместе с кровью, нет — это правда, чистая правда, это случилось наяву. Если хочешь, можешь снова ухватиться, свет никуда не пропал. Он всегда был здесь и всегда был таким, просто ты не решался его ощутить. Это не наваждение, не пьяный бред и уж тем более не сон. Я не просто так сказал: “Не сон”. Это, возможно, самый страшный вред для человека, а именно — главная ложь, поскольку сон конструирует новый мир, в котором все это взправду. Во сне ты бы тоже смог ухватиться за свет и пройти по лунной глади, но тогда ты бы стал жертвой самого жуткого обмана, который только мог с тобой случиться. Да, во сне ты тоже не скован сомнениями и страхами, однако сон — это не свобода. Наоборот, это клетка. Это показатель слабости. Уильям Блэйк закрывал глаза и видел во сне херувимов; ты во сне способен летать и можешь позволить себе все, о чем мог только мечтать… Однако Блэйк шел дальше, и поэтому велик. Он был проводником — мечтателем. Ты же во сне лишь тешишь себя лживой псевдореальностью. Ведь всего этого можно достичь и наяву, в нашем мире, без всякого обмана и утешений. Реальность именно такая, какой ты ее наконец-то смог ощутить. И никакой сон ее не заменит. Давай выпьем теперь как следует — ты прошел испытание. Стукнемся как следует, и ты выпьешь вино до дна, а я представлюсь. Для тебя я — Бессонов. Сам можешь ничего не говорить — я и так все про тебя знаю. Нетерпение в твоих глазах говорит само за тебя. Не знай я тебя, я бы принял тебя за психа, но нет — ты жаждешь. Я не просто так говорил тебе про лунную пыль и так далее. Тебе не нужно ждать. чтобы постичь реальность. Ты поверил, и теперь ты сам себе проводник. Я тебе больше не нужен. теперь ты волен делать все, что твоей душе угодно, и тебе не нужно мое одобрение — я выполнил свою миссию. Не знаю, как тебе, а мне бы умыться. Пойдем со мной на второй этаж — там туалет. Я думаю, и тебе самому не повредит — отрезвишь себя холодной водой. Быть может, привыкнешь быстрее. Я отошел от стойки, и ты двинулся за мной. Кабак на самом деле вмещал в себя больше одного бара да сцены — там и гримерка, и туалеты, и склады… Там же, к слову, спальня владельца. Считай, маленький город в сердце Рубинштейна. И все эти комнаты находились по две стороны длинного коридора, упирающегося в окно. — Если подняться выше, можно выйти на лестничную клетку самой парадной. С точно такой же планировкой, — бросил я тебе и увидел, как ты замер. Замер — и рванул вверх по лестнице. Я улыбнулся и стал следить за тобой незримой и неслышной тенью, скользя по ступенькам. Ты распахнул дверь — и из пространства бара ворвался в парадную, и заторопился дальше, вверх, и сердце твое билось удар в удар с твоими гулкими шагами о бетон… Наконец, ты поднялся и посмотрел вдоль коридора на последнем этаже. Там тоже окно, только оно не выходило на улицу и не смотрело тупо в фасад здания напротив. Там сияла луна — та самая. Окно открыто нараспашку, приглашая тебя. Ты оперся ногой, как марафонец перед началом забега, и… В этот момент я оставил тебя. Я утолил свое любопытство и теперь вернулся к прежней потребности — умыть лицо и руки. Я больше не видел и не слышал тебя, однако уверен: ты ступил на лунную пыль, а может, отрастил крылья и взмыл в небо, взмыл и полетел на мягкий прохладный лунный свет… Жаль, что мы не попрощались. Ты был приятным слушателем. Однако ничего не мешает мне продолжать обращаться к своему другу. Ты ведь все еще со мной — в моей памяти. Вон, как живой, снова ходишь по пятам и ловишь каждое слово. Я спустился, подошел к раковине и умылся. Волосы сразу сбились на лоб, и я зачесал их руками назад. В полумраке я стал похож на Элвиса Пресли. То-то и еще — зализанные волосы, наглая ухмылка… Хотя отчего ухмылка, отчего наглая? Я улыбался от удовольствия. Так, что губы начинали болеть. Приглушенный розоватый свет разливался вместе с каплями воды по раковине, казалось, подмигивал мне десятками глаз. Мерцал на моем мокром лице. Стекал по щеке и срывался с подбородка. Из одной из кабинок выскочила пара — парень и девушка. Кажется, я потревожил их своим присутствием. Застеснялись. Девушка подмигнула мне и, схватив парня за руку, выбежала в коридор. Розоватый свет заполнял все пространство и, казалось, слой за слоем покрывал стены. С каждой секундой становилось все теснее. Я выждал пару мгновений, когда парочка бы уже скрылась либо в глубине бара, либо в каком-то новом укромном местечке, и вышел. Скользнул по лестнице вниз. Покинул бар. Да, я покинул бар — и вдохнул полной грудью прохладный вечерний воздух, и ветер ударил мне в лицо, смахивая оставшиеся капли уже потухшего света, и стало на удивление хорошо. Ты, конечно, всегда со мной, но я по барам просто так не гуляю — нужен спутник под боком. А ты там, где-то в небе, между облаками, пытаешься долететь до луны, и видится тебе, что лунный диск становится ближе и ближе и холодным дыханием треплет тебе крылья… Дурак ты, круглый дурак. Зря потратишь время. До луны долететь — даже не море переплыть. А море — не лужа посреди города. Дурак! Задержался бы, послушал меня — и понял, что зря потратишь время. А как обратно вернешься? Тем же путем? Тьфу! Ладно, продолжай полет. Мы могли бы с тобой выпить еще, а потом прогуляться по Фонтанке, и не как простые стачивающие гранит подошвами бродяги, а как подобает только нам — по самой Фонтанке. Смотрели бы на этих дураков и тыкали в них пальцем. А сейчас ткнуть пальцем хочется только в тебя. Я ткнул пальцем в небо, провел им линию, прикидывая твой полет, и сам направился к Фонтанке. Не портить же себе удовольствие. К тому же прогулка наедине помогает разобраться в мыслях. Ты не подумай, что я тревожусь — тут, скорее, тебе понадобилось бы время, чтобы все хорошенько обдумать. Хотя лететь тебе долго. Все хорошо обдумаешь. Все же тебя мало что отличает от других городских. Всю жизнь за вами наблюдаю, а вы всегда прежние, всегда одинаковые. Говорят, профессионалу свойственна насмотренность. Так вот: всех вас можно разделить по типам. Можешь сколько угодно говорить, что каждый человек — индивидуальность, что у каждого своя красота, что человек — это звучит гордо… Я даже правдивости ради представлю в голове твой голос: “У каждого человека — своя история, свои мысли, свое мировоззрение, свои желания, надежды, страхи… Каждый живет по-своему, мыслит по-своему, любит по-своему…” Почему-то такие гуманисты и человеколюбы, как ты, любят говорить о человеческой любви. По-своему, свое, индивидуально, собственный… Лучше б мне за каждое услышанное такое слово давали монетку — богатым б стал. У таких, как ты, в мозгах тараканы всегда свои, но двинутые вы всегда на один манер. И в этом ты не уникален. Видно, какой ипохондрик, видно, насколько глубокий и думающий, насколько погружен в свой богатый внутренний мир… Мир, в котором если решишь прогуляться, легко затоскуешь. Если б он был впрямь богатым, ты не вышел бы шляться и не побрел бы в бар. Гулял бы там в свое удовольствие. Неспешно прошел по зебре на другую сторону дороги. Прости, проезжающая машина совершенно сбила меня с мысли. Итак: ты не уникален. Стремление к самобытности, к тому, чтобы быть не как все, приводит тебя к тому, что ты походишь еще на тысячу тысяч тоскующих типов, списанных со страниц Достоевского. Я даже расскажу, как тебя списывали. Сначала нарисовали на тетрадном листе, потом смяли его, развернули и перерисовали. И снова, и снова. До тех пор перерисовывали, пока фактурный (пускай и ипохондрик, от каких сразу тошно становится) Раскольников не превратился в кружок, палку, палку и пару штришков, обозначающих глаза. Две такие тонкие серые линии — точь-в-точь твои сощуренные глаза. Первое, что бы ты мог сделать, это широко распахнуть их и не моргать, пока снегопад несется тебе навстречу. Колет глаза — а ты не поддаешься. Может, тогда бы твой взгляд — твое зеркало души — не затерся до двух палочек. Твой тип — страдающий. Плевать на причину, плевать на глубину. Страдающий — и все, баста. Настолько недоволен своей земной жизнью, что, как только почувствовал свободу, метнулся в небо. Сила в том, чтобы удержаться от удовольствия и смаковать его. Разрезать на тонкие ломтики и ждать, пока оно не растает на языке. А тебе б все и сразу. Даже хорошо, что ты улетел — мы бы не сработались. Я наконец у Фонтанки. Осталось только скользнуть по лунной глади — и я не стал медлить. Перемахнул через обледеневший чугун решетки и, наслаждаясь, как холодный ветер щекочет уши, спланировал на воду. Сначала спускался медленно, растягивая мгновение, однако с каждым мигом ускорялся, пока не стал нестись, как на коньках, под мостами, оглядываясь на скучающих прохожих. Разогнался так, что не сдержал возбужденного крика. Это как мчаться на кабриолете на скорости в два раза выше дозволенной. На радостях скинул пальто, выбросил шарф и засучил рукава — манжеты стали трепаться, как крылышки пойманной птицы, и биться твердыми от холода краями о запястья. Пролетев под Обуховским мостом, откинулся назад и вдруг устремился вверх, к луне, а когда поднялся до высоты крыш, заскользил снова на набережную. Вот этот заезд я бы лучше попробовал на твоей стороны — это всяко интереснее полета, где звезды ближе не становятся, а по обе стороны от тебя — глухое одиночество. Приземлился и сразу оперся о решетку набережной, перевел дыхание. От такого полета пот рекой польется у любого. Поправил жилет, рубашку, пальцами расчесал мокрые волосы — и вид такой опрятный приобрел, что хоть в театр, хоть вешаться. Ладно, друг мой. Обругал я тебя будь здоров, но по-прежнему мысли свои обращаю к тебе. Легко представить твой внимательный и заинтересованный взгляд. И, раз воображаемый, в небо не улетишь. На том спасибо. Прежним неспешным шагом я двинулся вглубь города к Сенной площади. На живых примерах покажу тебе, насколько ты ошибался в своей необычайной неповторимости. Я сомневаюсь, что тебе бы помогла даже широкая улыбка вместо угрюмости. Поменял бы шило на мыло, а сути б не поменял. Снова ты идешь за мной по пятам немой тенью, а я говорю: удивишься, в каком множестве людей узнаешь себя, когда мы подойдем к метро. Хотя вот — из двора выходил только что. Тоже закутался и сжался, словно его тотчас ветром снесет. Представь, как бы я с ним заговорил. Сказал бы: бы, должно быть, и не заметил, как я появился, а я наблюдал за тобой — наблюдал долго; вон ты выскользнул на Ефимова, кутаясь в пальто, хотя давно пора было плюнуть на это и одеться потеплее, пусть это и было бы предательством чувства вкуса… Холодок по коже пробежал, да? Настолько вы с ним похожи. Наверняка даже одно пальто носите. Знаешь, я бы из вредности и ему б показал эту несчастную свободу, дал бы тебе напарника в этом безрассудном полете до луны. Составил бы тебе компанию. Но я поступлю еще подлее — просто пройду мимо. Лети, пока крылья не обжег. Подошли к метро. Давай теперь сыграем в игру: ты указываешь мне на человека, а я говорю, к какому типу он относится. Представлю, что ты указал на того лысого мужчину с седыми волосками у ушей, в очках и портфелем под боком — и я скажу, что он ничем от тебя не отличается. Такой же страдающий ипохондрик. Сейчас бежит в метро, чтобы поскорее очутиться в кровати и уснуть сном младенца, как мог бы поступить и ты… Тут сказался жизненный опыт. Прошло бы еще немного лет, и ты бы стал таким же. Хотя я уверен, что он даже тебе показался непримечательным. Такой ты циник: в чужом глазу соринку видишь, а в своем бревна не замечаешь. Подумай-ка об этом, пока летишь. Вон там компания идет, и все до единого смеются, причем так громко, что гудки машин заглушают. Продолжим нашу классификацию: назову их людьми смеющимися. Держу пари, что они выпили и сейчас битый час шутят одну и ту же шутку. Такие люди, правда, разбавляют общую картину унылости — в них есть толк. К ним же можно отнести всех остроумных и обаятельных. Тебе такие наверняка нравятся: они обычно держатся отдельно, улыбаются только краем рта с чувством превосходства. Они красивы и знают об этом. Такие люди особенно противны, но ведь и так притягательны… Только им стоит думать осторожнее: мысль скакнет, другая — и улыбка погаснет. Станут такими же страдальцами. О, там еще компания идет, на этот раз потише. Вглядись: у них улыбки такие ехидные, гадкие. Идут и клычками блестят. Еще и выражение глаз у них такое, словно они знают все на свете. Узнали все на свете и теперь всем видом это демонстрируют. Полюбуйся: человек умеренный. Осознавший все, до чего короткие ручки дотянулись, и окаменевшие в этой позе. Гадость. Я мог бы продолжать еще долго, но из всех моих слов толк только один: всех можно разбить по группам. Покопаешься немного в человеке и вмиг сможешь его определить. Этих типов, конечно, не три и не четыре — все не так плохо, — но и не столько, чтобы судить об индивидуальности. Есть ее иллюзия. Общество — как экран, на котором только три цвета, и эти три цвета смешиваются и разливаются оттенками. Так же и люди. Группки смешиваются, страдальцы переходят в умеренных, надеясь таким образом себя успокоить, а смеющиеся — в страдальцев, поскольку от смеха начинает болеть горло, а от постоянной улыбки лицо немеет. Ноги сами стали нести меня прочь от метро. Ночь только-только начала объявлять свои права, и город зашевелился. Молодые заполонили улицы, постарше заторопились прочь, пока метро не захлопнуло двери. Возможно, ты принял мою тираду за проявление мизантропии, и в некоторой мере это правда. Когда ты знаешь людей так долго, сложно сохранить к ним прежнее трепетное отношение. Но есть люди, которые мне приятны. Это те, кто не строит из себя оригинала и не пытается защищать свою уникальность. Такие люди чуть более расслабленные. Среди них как раз больше мечтателей — людей, которые знают о мире немного больше, чем запертые в рамках типов. И как раз из-за того, что они расслабленные, с ними приятно проводить время. По иронии судьбы, таких особенно много в барах — вот почему я питаю к ним особую слабость… И по той же слабости ноги привели меня от метро — к бару. Знакомая неоновая вывеска, люди на входе с сигаретами в зубах, музыка пульсировала в глубине здания. Один из моих любимых баров — после Рубинштейна мы с тобой могли бы направиться сюда. В сигаретном дыме плавали черты разныз лиц, и чем ближе я подходил к бару, тем больше меня окутывало едкое облако. Там выплывет чей-то нос, там сверкнет глаз, где-то раскроются губы и выпустят аккуратное седое колечко. Перед баром стояло человек пятнадцать, и ни на одном я не увидел теплой одежды: ни пальто, ни куртки, даже наброшенной наскоро кофты. Парни в рубашках без рукавов, девушки с голыми блестящими плечами — не будь вокруг снега, можно было б подумать, что на улице летняя жара. Легкая дрожь колыхала руки курящих: не то морозно, не то от сигарет пробрало. Я подошел к компании из пары парней и трех девушек: они стояли группкой, но видно было, что никого ничего не связывало. Стояли вместе, но сами по себе. Я подошел, улыбнулся и сказал: — Сигареты не будет? Один из парней достал из кармана портсигар и вынул тонкую сигарету. — Такое будешь? Я снова улыбнулся и взял. Такая тонкая, хрупкая, что сожмешь чуть сильнее и вмиг разломишь напополам, и табак рассыпется по руке. Но моя рука не дрожала. Парень протянул мне зажигалку, но на этот случай у меня был подготовлен свой маленький трюк. Видишь ли, друг мой крылатый: неоновый свет на удивление горюч. Он как керосин. Одна искра — и вмиг все запылает синим пламенем. Или фиолетовым, или розовым, каким угодно. Махнув рукой и дождавшись, когда парень спрячет зажигалку, я вынул из кармана спичку, резким движением провел ею в воздухе — и тихий огонек заметался. Я прикурил и мельком оглядел лица людей вокруг. Во взгляде парня с портсигаром мелькнул легкий испуг, сменившийся восхищением. — Фокусник небось? — А ты на меня погляди, — промолвил я и указал на свою одежду. — Профессия такая, как есть. Кто сегодня за баром? — Денис, — сказал этот же парень. Остальные хранили молчание, полное того же испуга и восхищения. Одна из девушек вдруг ухмыльнулась и сказала высоким голоском — явно пыталась звучать выше, чем привыкла: — А еще покажешь что-нибудь? — А ты мне за это что? — Я затянулся дымом. — Просто так ничего не бывает. Вмешался другой парень: — Выпьешь за мой счет. Если ты не работать сюда пришел. — Договорились. Опыт научил меня: настоящим чудом лучше не удивлять. Чем невероятней фокус, тем больше шанс, что кто-то последует твоему примеру. Да-да, не каждый человек на улице желает просветления, открытия третьего глаза и ощущения четвертого измерения. Достаточно одной крохотной радости. Например, как я сделал на этот раз: махнул легонько пальцем, и все сигареты мигом затушились. Все посмотрели на меня — кто с недоумением, кто откровенно недовольно. Однако я не дал их негодованию вылиться в презрение ко мне. Тотчас я махнул пальцем в другую сторону — и сигаретки полыхнули снова, и все стали жадно из заново раскуривать. — Это где таким фокусам учат? — хмыкнул парень с портсигаром. — Нигде. Это многолетний опыт. Так что, я заслуживаю выпить? — Другой парень кивнул мне. Я с компанией новых поклонников докурили сигареты, бросили их мягко в лужи растаявшего снега и шаг за шагом двинулись в бар. Я шел позади всех. Когда все пятеро уже оказались внутри и я протянул руку, чтобы придержать дверь и шагнуть внутрь, меня за другую руку кто-то потянул. Я скользнул по паре ступенек вниз и оглянулся: это была девушка, чем-то похожая на тех трех из компании. Тоже голые плечи, цветастый макияж, огненно-рыжие волосы, кудрявым пламенем взвивашимися над ее головой, и подозрительный взгляд. Признаюсь: она показалась мне интересной. Я стал всматриваться в нее глубже и глубже. Ненавязчиво, не пристально, чтобы не спугнуть раньше времени, а с показной беглостью. Мой взгляд деланно заметался по ее лицу, по волосам, пару раз шмыгнул по сторонам, словно боясь кого-то, но я все время возвращался к одним и тем же чертам: тонкие губы своенравно кривились… Да, своенравно, а не презренно. Как тонкая веточка на безоблачном небе. Правда было похоже: кожа у нее была совершенно белая, за исключением розовых пятен румянца. Она на деле была совсем немного ниже меня — из-за волос она казалась значительно выше. Широкие плечи сверкали той же белизной, что и лицо, и были совершенно открыты мою любопытному взгляду — только две бретельки чернели на ключицах. Она заговорила, и я вперился ей прямо в глаза — голубые, бездонные, в которых, казалось, запросто было утонуть. — Как ты это сделал? Она не спрашивала. Она требовала ответ. Голос ее звучал одновременно твердо и сладко. Она могла бы обругать меня, осыпать сотней проклятий, перейти на крик и прорезать им мой слух — а я чувствовал, что вечность бы мог это слушать. Опять же, я ничего от тебя не таю: она показалась мне удивительно интересной. — Маги не раскрывают своих секретов, — ответил я ей с обаятельной улыбкой. — Покажи свои спички. Кажется, бокал был отложен на потом. Ну и пусть. Я шагнул немного в сторону от лестницы в бар, и девушка, сама того не замечая, последовала за мной. Поразительно послушно — даже не поколебалась. Я на ее глазах достал из кармана спичечный коробок, взял две спички и одну протянул ей. Потом махнул, и моя спичка загорелась. Она повторила жест. Спичка осталась холодной. Я дунул на свою спичку и продолжил держать ее на уровне рта, глядя на самый кончик. — Раз, два, три, — сказал, — елочка — гори! И обе спички вспыхнули. Девушка посмотрела подозрительно сначала на свою спичку, потом на мою, а после и на меня самого. Зрачки голубых глаз сузились, нос чуть сморщился, снова она принюхивалась и пыталась обнаружить обман. — В чем подвох? — сказала она. Я был прав: она пыталась обнаружить обман. Это сильно отличает ее от тебя: ты мне поверил мгновенно. — Откуда такое остервенение, милая? — я старался не звучать снисходительно, но, судя по огоньку злости в глазах девушки, у меня не вышло. Пускай — так даже интереснее. Ее злость потушил холод — она зябко поежилась, повела плечами, и во взгляде остался только прежний вопрос. — Я уже видела фокусников, — заговорила она, — и далеко не один раз. Только так, как сделал ты, не бывает. Никакого крючка нет. Так в чем подвох? Снова настало время признаний. Каким бы ты ни был приятным слушателей, моей замечательной молчаливой уточкой, ты за весь вечер — даже с учетом твоего чудесного полета — не вызвал у меня настолько сильной эмоции, как восторг от этого вопроса скептической незнакомки. Как сказал бы наивный подросток: бабочки в животе заметались. Я блеснул глазами, подался немного к девушке и сказал вкрадчиво, в каждое слово вкладывая частичку тайны: — О таком не говорят так с ходу. Если ты хочешь, я покажу. Но только после бокальчика — мне те ребята за фокус обещали. Я умолк и подмигнул, ожидая реакцию. Губы девушки дрогнули и изогнулись в хитрой улыбке. — Давай. — Как тебя зовут, милая? — Она открыла рот, чтобы сказать, но я оборвал ее: — Я могу продолжить называть тебя “милой”, конечно. Она вздернула подбородок и ответила, и голос ее дрогнул от холода: — Кармен. — Ну и имя для такого города, — посмеялся я, и она откликнулась мгновенно: — Если б мне платили за каждый такой комментарий… Она только начала, а я уже весь сжался внутри он восторга. Такого человека мне недоставало. —... то я бы стала миллионершей. Я указал театральным жестом на вход в бар и сказал галантно: — После вас, Кармен. Она смахнула упавшую на лоб прядку и, поглядев на меня подозрительно, двинулась в бар. А я — за ней. Уже на входе меня заприметила прежняя компания, и парень, обещавший мне выпивку, крикнул: — Эй, фокусник, Текилу Санрайз пьешь же? Я одобрительно махнул рукой. Мы с Кармен направились к бару, и она моментально бросила бармену: — Тоже Санрайз, пожалуйста, — и бармен встретил ее заказ улыбкой. Я стал глотком за глотком потягивать коктейль и подспудно подслушивать разговор компании, которую, видимо, я своими мелкими трюками сплотил. Говорил большей частью тот парень с портсигаром, и остальные время от времени подавали голос: — У нас в магистратуре учится один такой. Его ненавидят просто все: студенты за дерьмо принимают, преподы за глаза тоже. В деканате тоже на него клали. А он хочет преподавать там. Идиот конченный. — Это ты про… Кажется, должно было прозвучать название университета, но я не успел расслышать — Кармен заговорила в тот же миг: — Ну так что, расскажешь, фокусник? Последнее слово она почти выплюнула. Что-то зашевелилось у меня чуть ниже живота — чистый восторг. Она приподняла стакан с коктейлем и продолжила: — После бокальчика. Как ты обещал. Я хмыкнул. Мы ударились стаканами, и стекло зазвенело, и горло обожгла текила. — Если бы я не знал твоего имени, я бы сразу все выдал. Но мы теперь знакомы. Какой-нибудь Насте, или Ане, или Соне я бы сразу все рассказал. Но ты — Кармен. а простого человека так не назовут. — Мы еще не знакомы, — сказала она, — ты не назвался. Я захотел ответить, но осекся и осклабился. Для вида постучал пальцами по стеклу бокала и глянул коротко на Кармен: она приняла это за нервы. Надо отдать ей должное: она жадна до деталей. Позади меня еще разговаривала та компания. Как только они вознаградили меня коктейлем за незамысловатый фокус, они потеряли ко мне интерес и принялись болтать и болтать… Полюбуйся на остроумных. Загляденье. Однако я не хотел о них. Кармен явно выбивалась из общей картины бара, хотя казалась прямым его порождением. Волосы не просто были огненно-рыжими — они по-настоящему пылали, как пылает горючий неон. Я чувствовал их жар. На гладкой коже рук — ни одной татуировки, ни одного шрама, ссадины, пореза, синяка… Чистая белизна переливалась отблесками неона и казалась еще чище, еще белее из-за серости грязной барной стойки, на которую Кармен опустила руки. В баре было намного теплее, чем на улице, и румянец сошел с ее лица, показав истинный цвет щек. Да, они тоже были бледными. Голубые глаза, белая кожа, рыжие волосы — и при этом совершенно цыганское имя, и при этом в сердце северной столицы. Она не просто выбивалась из картины бара — ей не было места в этом городе. Она смотрела на меня и думала, что я начинаю трепетать перед ней. Что она обыграла меня парой колких фраз. Правда была на ее стороне, но лишь отчасти: она вправду произвела на меня впечатление. Однако самое интересное оставалось впереди. Я не хотел вновь распространяться на сотни слов, обещая чудо, свободу и новые горизонты — я утомился еще во время беседы с тобой, — но Кармен показалась мне достойной… подопытной. Аж мурашки забегали. От слов — к делу. — Обычно я называюсь Бессоновым. И им же буду для тебя, Кармен. Я с таким трепетом и предвкушением стал ждать ее реакцию, что совсем перестал изображать волнение. Пальцы замерли на стакане. Немигающий взгляд остановился на ее глазах, в которых отразилось… Вот и задачка — не разобрать, что в них отразилось. — Вот как. — Она подняла брови и отпила еще. Щеки вновь загорелись, но уже пьяным румянцем. — Пускай и так. Наибольшим облегчением для меня стало то, что в ее глазах не было желания, как обычно бывает у выпивших девушек. Ни к чему не обязывающий флирт, постепенно приводящий обе стороны в постель путем пары лишних коктейлей — это явно было не про Кармен. Она пыталась пронизать меня своим взглядом, скользнуть внутрь моей груди и отыскать там все сокровенное, чтобы с гордостью заявить себе: “Я вижу этого шарлатана насквозь”. Однако нити ее взгляда мягко проходили мимо меня, может, слегка путаясь у пуговиц жилета, а так — она смотрела в упор, но не насквозь. Из динамиков бара била гитара — сдавленный скрежет аккорд прорезал воздух. Явно старая песня с дурным звуком. Потом ударил бас — и сердце запрыгало в грудной клетке в такт. Мне не давал покоя вид Кармен — и ее имя. Ее огненные волосы — и пристальный изучающий взгляд. Ее голые плечи — и отсутствие всякого желания. — Дай-ка угадаю, — заговорил я, — тебя часто называли цыганкой? Раздался смешок — ехидный, но ласкающий слух, — и Кармен изобразила, как бросает воображаемую монетку в копилку. — Каждый второй, — сказала она и глотнула еще Текилы Санрайз. Ее мокрые губы сверкали. — Но я даю для этого повод, так что… Это проверка на банальность. — И я, должно быть, ее не прошел, — сокрушенно ответил я, а сам внутри горел от нетерпения. Она даже не потрудилась улыбнуться — лишь снисходительно скривила край губ. — И при этом ты здесь одна, без спутника, и это явно твой первый коктейль, и при этом ты не жаждешь чьего-то присутствия рядом… Зачем ты здесь? Еще нужно было разыграть карту поклонника — человека, влюбленного в ее тайну. Однако каждое слово, вылетавшее из моего рта, шевелило что-то внутри меня: очень, очень давно я так не говорил, очень давно не приходилось строить из себя героя-любовника. Может, оно и к лучшему? Настоящая власть приходит через унижение — сознательное унижение. Ты не из нелюбви к себе глядишь снизу-вверх, изворачиваешься и что есть мочи пытаешься понравиться, а наоборот, из исключительной уверенности в себе. Ломишь спину, кривишь рот, пока боль растекается по телу сладкой истомой, и видишь, как человек понемногу начинает верить в свою власть. Думает, что ты у него на ниточках подвешен и что будешь послушно дергаться по воле его пальцев… Ты смотри на меня сверху, наблюдай. Кармен глянула на меня, как смотрят на пыль под каблуками, и со вздохом стала говорить: — Это само собой выходит. Я знаю, как все здесь происходит. Я прихожу сюда, ко мне начинает клеиться какой-то… кто-то. Кто-то начинает клеиться, — она отпила еще, — и он звучит так глупо, так неловко, что самой стыдно… Херь творит он, а стыдно мне, — после этих слов Кармен стала пристально смотреть на меня, обводя взглядом сначала лицо, потом одежду, потом оголенные предплечья, и сама не замечала свой взгляд, — так еще и сам понять не может. Подходит, предлагает выпить, начинает расспрашивать по имени, а сам глазами раздевает и ждет только, как в трусы мне руку засунет… Она говорила, говорила, смотрела на меня… Я понимал, что к чему. Первую ступеньку я переступил — она начала считать меня тем, что по своему обыкновению хочет ее соблазнить. Однако ее взгляд не заглядывал мне в грудь, а мягко обвивался у пуговиц и уходил в стороны вдоль ребер, и едва ли она догадывалась хоть о чем-то. У меня был маленький секретик, который я хотел, хотел до невозможности ей рассказать, но не мог. Даже глазами лишний раз блеснуть не мог — выдал бы свою хитрость. Я не о том. Видишь ли: клубы и бары — удивительное место для таких, как мы. Хотя скорее как я, что ты скоро поймешь. Признай, ты хочешь лишь пользоваться благами этого мира, пользоваться свободой, которой ты окрылен до той степени, что уже не можешь сохранять трезвость ума. А нам дана уникальная возможность — быть архитекторами реальности, строя новые формы из того, что не видно глазу, и легче всего строить в клубах и барах. Мест с более густой и насыщенной атмосферой ты не отыщешь. Четыре стены без открытых окон, в которых копится дым, пары алкоголя, отзвуки музыки, гул низких частот, сладкий неон, который слой за слоем покрывает бар… Ты уже где-то это слышал, и это правильно. Неон — наш главный союзник. Он более липкий, чем обычный свет, и более податливый. Однако рецептов я выдавать не буду. Ты сам смог бы научиться, будь более прилежным учеником. Я скажу так, как есть: мановением руки я сплел из неона и запаха спирта петлю, накинул ее на шею Кармен и стал потихоньку затягивать. Чем дольше она говорила, тем туже становилась петля. И это все на ее глазах, представляешь? Я бы петлю на шее заметил тотчас. — Пускай они будут знать, что не все достается парой грязных слов. Они думают, что раз пришли в бар, то имеют право на любую сальность. Пускай расшибутся на мне… — Она стала чуть чаще вдыхать, став понемногу задыхаться. Я оскалился. Сгоряча допил свой Санрайз. — Ты тоже повелся ведь на мой треп. Подумал, что я жалуюсь. А так-то я нарочно. Думаешь… Я отпустил удавку, и Кармен резко выдохнула, качнувшись на стуле и удержавшись, схватившись за стойку. — Я думаю, Кармен, что ты сама хочешь проверить других на вшивость. Сама же их привлекаешь и знаешь об этом, а потом размазываешь, стоит им почувствовать хоть немного успеха. Может, еще выпьем? Она поглядела на меня испытывающе. Я снова сжал поводок. Она бросила бармену какие-то два вычурных слова, прибавила “на двоих”. Я сжал немного сильнее, и она закатила глаза на секунду. Я отпустил и промолвил: — Ты меня не сможешь удивить, Кармен. Она опустила локти на стойку. Никак ей не удавалась восстановить дыхание. Порой одновременно с отрывистыми выдохами из ее рта вырывался легкий смешок — голос вздрагивал истерической ноткой. В розоватом дымном сиянии блуждание на ее лице читалось предельно ясно. Наконец я смог уловить, что отражалось в ее взгляде — восторг. Восторг, родственный моему. Не цыганка, так ведьма — иначе я объяснить ее чудесную прозорливость и пытливость не могу. Однако ее ошибкой было то, что она пыталась прочесть меня как человека. Такого же человека, как она сама. И это было ее главной ошибкой. — Ладно, Бессонов, — сказала она лукаво, но с по-прежнему сбитым дыханием, — ты, кажется, понимаешь, кто я. Однако про себя ты еще не сказал ни слова. — Мое имя — уже вполне себе слово. — Этого мало. Она вдруг наклонилась ко мне и схватила мою руку, раскрыв ладонь и начав водить ногтем вдоль линий на ней. — Тогда я попробую так. Милый мой, видел бы ты эту девушку вживую! С высоты твое полета все кажется таким мелким, таким крохотным, что совсем теряет вес, а тем временем наглость этой Кармен не знала границ и, сказать по правде, безумно меня возбуждала. Она верила, что парой фокусов сможет вывести меня на чистую воду… А если и не сможет, что пробудит во мне то, что прежде видела в мужчинах, и удивительным образом окажется, что я ничем от них не отличаюсь. Чудо, просто чудо! Я руку не одернул. Наоборот, стал послушным, как никогда прежде. Пускай, пускай почувствует вкус власти — пока еще своей. — Как фокусник, ты едва ли веришь в такое, — ноготь скользнул к венкам на моем запястье, — однако сколько бы я ни гадала, человек раскалывался. Как орешек. Я кивнул, а затем потянулся свободной рукой к коктейлю и, пока Кармен вглядывалась в линии на ладони, стал потягивать через трубочку. Кажется, это было что-то с водкой — не разобрал. Кармен впивалась, впивалась взглядом в мою ладонь, ноготь все сильнее давил на кожу, так что еще чуть — и порезал бы. Сначала ее взгляд стал ироническим, затем приобрел такую серьезность, какая бывает только у пьяных, а потом в зрачках заметалась искорка — искорка недоумения, смешанного со страхом. — Ну что, цыганочка, — сказал я со смешком, не скрывая наслаждения, — что ты там видишь? Кармен не поднимала глаз на меня и не отвечала, и тогда я, возможно, погорячился — из лютого нетерпения. Я поставил стакан, подхватил петельку на ее шее, сжал кулак и потянул — и добился своего… Но я не рассчитал, что Кармен не посмотрит сразу мне в лицо, а краем глаза обнаружит мой жест. Это, однако, сыграло мне на руку: страх стал сильнее недоумения. Но Кармен была бы не Кармен, если бы вмиг страх не сменился жадным, нестерпимым интересом, граничащим с одержимостью, если бы она вдруг не схватила меня за запястье и не приблизилась своим лицом прямо к моему. Она заговорила полушепотом, и сладкий запах коктейля из ее рта ударил мне в нос: — Ты, Бессонов, мне что-то недоговариваешь. Моя ты хорошая! Теперь, когда она не просто чувствовала, а знала, что со мной что-то не так, настала пора ответить на ее прежние ожидания: побыть мужчиной, у которого нет других мыслей, кроме как соблазнить строптивую цыганочку. Свободной рукой я подхватил ее подбородок и еще ближе притянул ее к себе, а другой, которую держала она, сжал уже ее запястье. Не слишком сильно, но настолько, чтобы она не вырвалась машинально — только если намеренно. Ее зрачки сузились. Я не говорил ни слова, лишь выжидал, как ответит она, и вместе с этим открыто изучал ее тело. Прежде я не спускался взглядом ниже плеч, хотя стоило бы. На черных бретельках — черный топ с какой-то извилистой, написанной витиеватым красным шрифтом надписью. Однако грудь Кармен оттягивала ткань, и буквы становились четче. Красной вязью было выведено: “Мэрилин Мэнсон”. Ниже топа — голый живот и талия, на которую любому мужчине захотелось бы положить руки. Грубые, черствые мужские руки на гладкую белую кожу без единой родинки, пятнышка, хоть одной лишней детали… Кармен видела мой взгляд, однако не могла проронить ни слова. Черты лица то искажал страх, то осеняла странная, восторженная уверенность. Изо рта, едва приокрытого, вырывалось сдавленное дыхание. В каждом коротком выдохе слышался трепет. Скованные руки были напряжены, но Кармен не предпринимала даже слабейшей попытки освободиться — следила за моим взглядом и старательно скрывала волнение, дрожью пробирающее ее тело. Так да, талия. Я остановился на ней. Можно было понять всех поклонников Кармен, разочарованных и разбитых из-за ее сокрушительного отказа. Тонкая, гладкая, почти блестящая в сладком свете бара — сложно не посчитать ее совершенно беззащитной, а особенно, когда вы оба пропустили по несколько коктейлей. По ее тону, с которым она прежде говорила со мной, было просто решить: если бы кто решил схватить ее так, как это сделал я, он бы вмиг получил стаканом по лбу и потом бы собирал осколки по полу. Однако сейчас она словно выжидала: мышцы живота напряжены, вся она вытянулась, как струнка, и была видна ее готовность соскочить с барного стула и скрыться, а я бы даже моргнуть не успел. Ее готовность выдавали ноги. Она вся вжалась стул упругими бедрами, стала как пружинка. Она решилась наконец заговорить. Она вдохнула — и ее грудь поднялась. — Ты только сильнее себя выдаешь. Кармен, не освобождая рук, наклонилась к моему уху. — Ты — что-то новенькое. Я ведь права? Я отстранился. чтобы поглядеть вновь на ее лицо: оно горело от любопытства и алкоголя. — И что же ты поняла? — Я отпустил Кармен мягко, но внезапно, так что она еще несколько мгновений занимала прежнюю скованную позу, и принялся дальше потягивать через трубочку коктейль. Кармен стала потирать запястье, за которое я прежде держался, опустила лицо, а потом произнесла непринужденным тоном: — Я же сказала: ты что-то новенькое. Ты не хочешь меня, но почему-то продолжаешь сидеть здесь, разглядывать мое тело и задавать вопросы, будто ты не чувствуешь, что раскололся. И она улыбнулась — нет, засияла. Она не заявляла прямо, но было ясно и без слов: она ждала, что я раскрою себя. Буду откровенен: я почувствовал соблазн поддаться ей. В любом другом случае я был бы уязвлен тем, что так бездарно загнан в угол и не нахожу, что ответить. Я признаю свое самолюбие. Однако на этот раз оно не оказалось задето, а если и было, то эту мелкую царапинку поражения вмиг зализывал трепет, и по жилам жарким потоком разносился соблазн, азарт. Казалось, все бы ничего, развлечение на один вечер… Однако эта хитрая цыганочка явно заслуживала того, чтобы сыграть с ней в долгую. Такой шанс выпадает раз в сотню лет — и вот он. Я было думал, что после такой краткой прогулки с тобой день не сможет стать даже на йоту интереснее, однако как я ошибался! Чаще бы так ошибаться. Я допил коктейль, бросил официанту очередной заказ “на двоих”, поторапливая Кармен расправиться со своим полувыпитым стаканом, и со смехом в голосе начал… Да, с искренним смехом, как со мной не было уже очень, очень долго. Целую вечность. — Думаю, тебя уже не интересует мой трюк со спичками? — Я видела достаточно. Глаза ее горели. — Я было подумала, что ты гей, но все кажется слишком мудреным и до жути интересным, чтобы закончиться так просто. — Хочешь, покажу еще один фокус? Кармен оперлась расслабленно на бар, а я поднял руку — так, чтобы она отчетливо видела каждый палец, каждую фалангу, — и сделал витиеватый жест. Неон вновь замешался с дымом, дым пропитался алкоголем, и невидимая ее глазам кисть возникла рядом с моей — точная копия моей руки. Еще один краткий жест — и по моему мановению кисть устремилась к ее бедрам и костяшками пальцев провела по упругой белой коже. Снова увидел: живот Кармен напрягся, а в зрачках запылал трепет. Она была возбуждена от любопытства, и поневоле начал возбуждаться уже я. Кармен инстинктивно опустила голову к бедрам — мурашки волна за волной стали покрывать тело, — а потом метнула взгляд на мою руку. Я согнул палец — и она вздрогнула. Согнул уже три, и она заерзала на стуле. Кармен опустила свою руку между бедер, и незримая кисть растаяла, заклубилась дымом по полу. Я взялся за новый коктейль. — Я не хочу это говорить, но… — Кармен набрала побольше воздуха и произнесла медленно, останавливаясь на каждом слове: — Это походит на волшебство. — Если я расскажу обо всем прямо, это станет до жути банально, — сказал я. — Попроси меня показать что-то. Изучи меня. Я не буду сопротивляться. С тобой бы я в такие игры сыграть не смог — заговори я так с тобой, вмиг бы ты решил, что я безумец. Все тебе нужно рассказать, разжевать и подать на тарелочке, как младенцу. Тебе ведь не интересно погружаться самому. Нужно проплыть с тобой в центр мирового океана на хлюпкой лодочке и в самый страшный шторм напоказ выйти и прогарцевать по волнам — и тогда бы ты все равно не поверил. Гляди с высоты своей ограниченности на Кармен, гляди на меня. Наблюдай с замиранием сердца — только не допускай зависти. Крылья надломишь. — А я с вузом сужусь, — послышался голос девушки за спиной, — слышали, что ректора посадили?.. Кармен внимательно смотрела на меня. Кажется, нити ее взгляда стали тоньше, на их кончиках заострились иглы, и ими она стала пробираться сначала под рубашку, а потом под кожу… Тело начало покалывать. — Ты можешь влиять на мои мысли? — спросила она после недолгого молчания. — Нет, — ответил я, — мне и незачем. Мысль должна сама зародиться и укрепиться в сознании. Я могу заставить тебя задуматься о чем-то, и ты в это сможешь поверить. Или ты думаешь, что я что-то подсыпал тебе? Я посмеялся. Она тоже. — Тогда… Она вдруг залпом опрокинула коктейль, вытерла губы, заколебалась, так что черты ее лица совершенно спутались — словно чернильное пятно стало растекаться по отпечатанным строчкам — и я ничего не мог на них прочесть. Из динамиков ударил бас, за ним — ломаный ритм клавиш. Ее голос нахально дрожал им в такт: — Это неинтересно. Ты себя на блюдечке мне презентуешь. Чушь какая. Я пьяная — да и только. Ты такой же, как все. Стиснулись мои зубы, пальцы сжались в кулаки. Под воротником рубашки забилась жилка. Мои руки сами собой схватили веревку, обвившуюся вокруг ее талии, и притянули ко мне. Кисти неона сжали ее запястье так, что она вскрикнула, и ладони Кармен упали на мои щеки. Губы сами собой слились в поцелуе — долгом, увлекающем, жадном, так что ее тело начало ближе и ближе жаться к моему, ее упругая грудь — к моей, а совсем скоро ее губы занемели от недостатка воздуха. Пока ее руки совсем не ослабли, она целовала меня, а я изредка покусывал ее губы, вынуждая продолжать, продолжать… Потом удавка ослабла, и кисти оттолкнули ее лицо от моего. Я сидел так же легко и непринужденно, как сидел прежде, а все тело Кармен ломала крупная дрожь. Она рукой вытерла слюну с губ, стала хватать ртом воздух глоток за глотком, и веревка с незримыми кистями дымом растеклись по ее кудрям. Возможно, она их вдохнула вместе с прокуренным воздухом бара. — Ты чувствуешь себя пьяной? — сказал я спокойно, почти заботливо. Мои пальцы, сжимавшие стакан к коктейлем, дрогнули. Кармен восстановила дыхание, посмотрела на меня, потом вокруг, потом на бар, бутылки, людей вокруг, прислушалась к шорохам, к гулу музыки… и замерла. Возможно, я перестарался. — Ты не человек, — сказала она, и восхищение с новой силой зазвенело в ее словах. Я уже не мог отступить. Играть так играть, пускай и в долгую. Она хотела узнать больше — и я ничего не мог от нее утаить. Это было бы величайшей подлостью с моей стороны. Она одно забыла: меньше знаешь — крепче спишь. — Пусть и так. Однако кто я тогда? — Не знаю, — голос ее зазвучал беспечно. — Это ты мне должен показать. — Зачем мне показывать? Я же совершенно выдам себя. — Разве не ты предлагал мне просить что угодно? Бессонов, ты путаешься сам в себе. Будь мужчиной, будь прямым. — Ты не та, которой хочется все так сразу выкладывать. В тебе слишком много любопытства. Будет печально, если ты им не воспользуешься. К тому же, — я подмигнул, — кое в чем ты ошиблась. — И в чем же? — Это не волшебство. Кармен умолкла. Теперь в себе запуталась уже она. Знал бы так, как давно я не сталкивался с недоверием, с сомнением, с попытками разобраться — нет, все верили моментально. Даже ты. Взял — и поверил. А это цыганочка с удивительно пытливым умом… Она заслуживала намного больше, чем все мои прежние последователи вместе взятые. Одна трудность: к ней нужно было правильно подступиться. Меня аж трепет пробрал. — Тебе все же нужно, чтобы тебе все подали на блюдце. Что ты поняла, Кармен? Она начала и сразу запнулась. Щеки от смущения зарумянились. Перед самой собой было стыдно признаться, не то что в словах объяснить тому, кто знает абсолютно все. У Кармен получилось вынудить меня показать себя — хотя я сам только этого и желал, — однако вопросов явно оказалось больше, чем ответов. Я привык делать скидку на то, что вы все — люди. И даже у Кармен, как у любого другого человека, от такого голова кругом пойдет. Ничего страшного — я подожду. И без этого целую вечность ждал. — Ты все равно не человек. Я знаю это. Под волшебством можно понимать что угодно, это все бред. Ты — что-то большее. — Это все понятно, — сказал я с усмешкой, — но что я такое? — Ты инкуб? Я сначала не понял, а потом расхохотался в голос. Благо, что мой хохот потонул в общем гаме нараставшей музыки и оживленных разговоров тут и там. Кармен, однако, помрачнела. — Ты перечитала книжек. — Я все же решил ее пожалеть. Вытер слезу со щеки и сказал с придыханием, почти шепотом: — Я выше этого. — Вампир? — бросила Кармен почти сразу, но вмиг поняла, что ошиблась. — Знаешь, я уверена, что ты реален. Что ты не плод моей фантазии. Если интересно, то мой отец — испанец. Потому я Кармен. И отец мой был двинут по поводу суеверий и всякой подобной чепухи. — Она улыбнулась хитро и добавила: — Я такая же. Мы оба видели, как в небе проносились человеческие фигуры. Как сами собой двигались вещи в квартире. А когда мой отец умер, я начала слышать его голос, когда зажигала благовония. Я стал как на иголках. Да, Кармен, ты поверила — и он явился тебе. Господи, хоть один человек сам дошел до этого! Вы еще не потеряны окончательно. Я слушал внимательно, как прежде слушал меня ты, и с каждым словом убеждался: она как никто приблизилась к отгадке. Ей просто никто не открыл суть. Никто до конца не избавил ее от сомнений, не освободил ее. Она все еще задавала вопросы и колебалась — я видел это по ее беспокойной волнующейся груди. А Кармен продолжала говорить: — И ты делаешь все это прямо здесь и сейчас. Я разгадала тебя. Только ты не хочешь открыть мне правду. — Ты очень умная девочка, — сказал я с умилением, — ты умнее всех, кого я встречал прежде. Но в том суть: я всегда говорил людям прямо, и они сходили с ума от этого. Они не были готовы к той правде, которую я хотел им открыть. Сегодня один бросился в окно и полетел к луне. Понимаешь, с кем я работаю? — Я снова рассмеялся, на этот раз сдержанно, и взял ее за руку. Она засмеялась вслед. — Ты выше них. Ты способна видеть вещи глубже. Почти такими, какие они есть. — Двери восприятия… — Я не буду предлагать тебе наркотик. В том суть: вещи на деле куда глубже, чем вы их видите. За их оболочкой куда больше. Даже этот стакан: он кажется таким простым, таким обыденным, а на деле в его гранях куда больше важности. За каждой оболочкой — сверхъестественная важность. А есть вещи, у которых и вовсе нет оболочки, и вы предпочитаете это не замечать. Эта сама важность витает вокруг вас. Ее нужно ловить, ловить голыми руками — а вы дружно делаете вид, что ничего этого нет. Это можешь сделать и ты, если попытаешься увидеть и почувствовать. Мое отличие в том, что я могу управлять этой важностью. Вот и все. Кармен выглядела так, будто вот-вот заплачет. — Вот например… — Я взвил рукой, и невидимая кисть появилась прямо перед лицом Кармен. — Свет — это тоже материя. Он как пластилин. Особенно, когда смешан с чем-либо. Подними руку, как я, и расправь ладонь. Она послушалась. Я повел пальцем — и моя невидимая ладонь приложилась к ее. Кармен почувствовала мое прикосновение — мурашки вновь заметались по белой коже. Она прикрыла глаза, опустила голову. Рыжие прядки упали на нахмуренный лоб. Она попробовала взметнуть рукой так же, как я, однако ничего не вышло — если бы вышло, я бы увидел. Расстроенная, омраченная неудачей, Кармен еще сильнее понурилась, однако я невидимой кистью вновь подхватил ее подбородок и поднял ее взгляд на себя. Бармен придвинул к каждому из нас по шесть шотов, а потом наполнил еще одну рюмку и поставил между нами. После моего полного благодарности кивка он удалился протирать сухие стаканы. Я забыл сказать тебе, что сделал заказ, пока Кармен сокрушалась? Еще что я должен тебе рассказать? — Не торопись. Сыграем в игру, — заявил я и стал разминать пальцы. Кисть послушно повторяла каждое мое движение. — Здесь тринадцать шотов. Чертова дюжина. Я покажу тебе несколько способов, как ты можешь влиять на реальность. Выпиваем — и пробуем. Получается — переходим на уровень выше. Если у тебя получается дойти до самого пика, — я блеснул желтоватыми клыками, — выпиваешь седьмой шот. Если не выходит, выпиваю я. Идет? В Кармен взыграл азарт, и прозвенело слово: — Идет. — Тогда начнем! — Я огляделся в поисках лучика света, как тогда в баре с тобой. Представляешь: это был самый первый уровень инициации. Неглубоко нырнул. — Сначала выпьем Она послушалась и первая же схватила шот. Чудесная девочка. — Подними руку. Да-да, вертикально вверх. Как я и сказал, свет — это материя. Когда вокруг неон, табачный дым, просто дым, запаха алкоголя, засохшей спермы и следы чьей-то крови после пьяной драки, он становится еще гуще. Проще простого схватиться за него. Найди сама луч — и обхвати его. Как поручень. Я выпил свой шот и стал наблюдать. Горло обожгло водкой, на кончиках пальцев мелко забил пульс. В баре стало больше людей, динамики загремели громче, а в другом конце бара начался гомон. На сцене стояла диджейская стойка, за стойкой — сам диджей, а перед ним разрасталась толпа. Я глубоко вдохнул — и по жилам пробежало горькое сожаление. Одной ночи для такой девушки, как Кармен, будет мало. А она пока сидела с поднятой рукой и тянулась, тянулась кверху прямиком к тому лучику, который я приметил прежде. Кожа ее в неона показалась жемчужной: перламутром по лицу переливалось любопытство, страх, восторг и отчаянная убежденность. Губы были разомкнуты, и я видел, как ее язык скользит вдоль зубов; она подняла лицо вверх, к свету, и волосы ее рассыпались по спине, по плечам, и стали видны уши — красные-красные. Она опустила веки, сделала вдох и сжала руку — и пальцы не сомкнулись в кулак, а обхватили незримо что-то… Хотя почему “что-то”? Свет. Она смогла. Я протянул ей второй шот и сказал: — Второй уровень — попробуй подняться. Не против, если с моих рук выпьешь? Конечно, она не была против. Одним глотком она выпила всю рюмку, поморщилась, закашлялась. Я выпил свой шот и приготовил невидимую кисть. Диджей за стойкой крутил датчики, и басы залили весь бар — в грудной клетке отдавалось гулом в такт биению сердца, а может, и вместо него. Кармен напрягла слабую, тонкую женскую руку и не смогла оторваться от стула, хотя я видел, как напряглись ее мышцы. И тут — моя кисть. Я легко скользнул ей от шеи — к груди, едва оттянув край топа, потом вдоль талии и запустила ровно между ее ягодицами и поверхностью стула. На шее выступили красные пятна, ее щеки зарделись, а взгляд метнулся ко мне, однако встретил лишь жадную сосредоточенность. Я слегка улыбался. У глаз — ни морщинки. Я следил за ее движениями, не отрываясь, и не встретил ее взгляд, хотя внутри трепетал он блаженства. Она попыталась второй раз, а я поддержал ее кистью, как птенца, готовящегося в первый раз взмахнуть крыльями и полететь. Мало-помалу моя ладонь сползала под короткую юбку Кармен, но ей явно было уже не до этого: она оторвалась от стула, ощутила холод невесомости под собой, а когда я чуть расслабил кисть, то она вмиг схватила свет и второй рукой, едва подавив крик и только негромко взвизгнув. — Готова спускаться? — спросил я беззаботно. Кармен судорожно закивала. — Отпускай. Не бойся. Снова вдох — и Кармен расслабила руки. Моя кисть оказалась между ее бедер, и я чувствовал тепло, даже больше — влажный жар, пускай и не касаясь ее напрямую. Поперек горла Кармен встал ком, я заметил это по ее тонкой шее. — Готова к третьему шагу? — спросил я. Кисть еще не растаяла дымом. — Да. Она выпалила это и плеснула шот в горло, уже не морщась. Капельки пота заблестели на ее лбу, волосы как попало торчали, взвиваясь, как когда я только ее увидел на улице, а в голубизна глаз потемнела… Как прозрачная вода в море, сквозь которую просматривается вся его глубина на сотни, сотни метров. Я нырнул и на дне обнаружил решимость. Что еще она готова спустить мне с рук ради правды? — Чтобы продолжить… Мои слова сдавил смех, вырвавшийся из самой глотки, а тело вдруг дрогнуло, как от разряда тока. Волосы на коже поднялись. Искорка запрыгала внутри. Казалось, перед глазами стал исчезать бар, стала исчезать музыка, басы, дым, неон и каждый человек, не считай Кармен — она так и продолжала с ужасающей правдоподобностью сидеть на стуле, покачиваясь от шотов и охватившего ее тело возбуждения. Заиграла новая музыка, новые нотки, словно ветер забил по стеклу окон, и их хрустальный тонкий звон заполнил уши — и мои, и Кармен. Я на ощупь схватил пропавший из виду шот и выпил. — Чтобы продолжить, — заговорил я с тихими нотками утробного смеха в голосе, — нам нужно ступить чуть глубже. Этот бар, эта ночь… Этого недостаточно. Я покажу тебе место, где ты сможешь кожей ощутить все… — Я взял паузу, чтобы унять смех. — Абсолютно все. А потом мы вернемся, и ты увидишь этот мир настоящим. Готова? Она безотрывно смотрела на меня в нетерпении, почти раздраженно. Я вскочил со стула, прижал ее за талию к себе — и пол под нами провалился. Она явно ожидала стремительное падение, так что сразу обвила мою шею руками и своей щекой коснулась моей. Всю ее била дрожь, ногти царапали мои плечи, а упругие, напряженные до предела бедра обхватили мою талию — я чувствовал каждую пульсацию ее тела, чувствовал, как вместе с кровью по венам разносился страх, смешанный с диким, первобытным восторгом. Оцепенение не прошло даже тогда, когда стало ясно — падения не случилось. Мы медленно скользили в воздухе вниз, спускаясь от потолка высотой в небо к полу, светящемуся далеко внизу в густом тумане. Отовсюду доносились звуки, и одновременно с ними кожи касались… Это бы лучше описала Кармен. Я привык к этим ощущениям настолько, что совсем перестал обращать внимание, хотя в первый раз, кажется, обилие новых материй может легко свести с ума. Мое тело было единственной вещью в этом мире — точнее, подмирье, — за которое Кармен могла ухватиться. Которое было ей знакомо. Каждый звук вмиг превращался в материю: порой мягкую и обволакивающую, как… Прости, мне нужно каждый раз прерываться на пояснения. Ты там, в полете, чувствуешь только хлесткие удары ветра и едва ли можешь даже представить, каково здесь. Буду гостеприимен: это мой мир, и я обязан как хозяин показать его с лучших сторон. Представь: в этом мире диско растекается по танцполу из динамиков, как из бьющих горячих источников, и прилипает к телу, и слегка обжигает, как страстный поцелуй в миг сладчайшего наслаждения. Только такой поцелуй не один: их сотни, тысячи, и ощущаются они каждой частичкой тела. Затем диско сменяет холодный гул синтезатора, и как раз он — мягкий, обволакивающий… Падаешь в сугроб только-только выпавшего снега и проваливаешься вглубь, а сверху тебя засыпает все новыми и новыми хлопьями, пока не станет нечем дышать. А холодок проберет до самых костей так, что пошевелиться не сможешь, и каждую жилку собой заполнит… а потом оттает. Оттает и легкой прохладой зальет легкие, зальет голову. Вдохни — и выдохни. Это называется очищение. Однако сейчас Кармен явно ощущала другое, нечто одновременно слабее и полнее. Гул музыки слышался далеко внизу, пускай секунда за секундой мы приближались к полу, и не столько чувствовался — разве что щекотал стопы, — сколько виднелся и переливался внизу неоновым перламутром. Вспышка — и свет забился в такт, то становился бледнее, то загорался ярче и ослеплял. Я хотел сказать Кармен, что она может отпустить меня, но не стал — пускай, пускай продолжает цепляться за меня, как утопающий за тонкую соломинку, хотя тонуть-то не в чем. Жди и погружайся мало-помалу. Она задрала голову вверх, к потолку — и не увидела его. Только облака серого дыма, в которых хрупкими линиями, как молниями, загоралось и меркло эхо от музыки внизу. Правды ради, этот дым был повсюду. Могло показаться, что просто клуб увеличился в сотни раз, раз отовсюду слышится музыка, а внизу мерцает неон, однако это было неправдой. Прежний мир еще не до конца рассыпался и осколками проникал сюда. Хотя я соврал: он до конца никогда не рассыпется. Все это подмирье — отражение верхнего мира, он питается от него, в его проникает вся сверхъестественная важность, которая не может найти воплощение в той реальности. Здесь она нужна. Здесь она — сама суть. На ней все держится. По моим предположениям, падать оставалось еще где-то с минуту. Пора. Я взял и грубо оттолкнул Кармен от себя, и из ее рта вырвался слабый крик — голос сдавил ужас. Она сжалась, прижала ноги к груди, лицом зарылась в коленки, но самого падения не почувствовала. Глянула на меня — я стою вертикально, только носки ног направил книзу. Кармен широко распахнула глаза. Этот мир шел ей куда больше: земля не тянула к себе так сильно, дышалось явно свободнее, и вся она словно вытянулась: рыжее пламя волос не падало на плечи, а поднималось, взметалось вверх, и взгляду оказалось открыто и все ее лицо, ее тонкая шея, широкие плечи — все было видно и сверкало в отсверках неона из тумана вокруг. Грудь поднималась и становилась все полнее и полнее с каждым вздохом, а дыхание углублялось, успокаивалось… Она удивительно хорошо смотрелась в этом мире. — Здесь, — сказал я и умолк. Нужно было выдержать паузу, пока мир ответит на мой голос. А это мое “здесь” уже разбилось на сотни звуков-осколков и стало с бешеной скоростью метаться от стены к стене гулким эхом, а мир наполнился сиянием. Красный свет забрезжил отовсюду. Подмирье встретило меня. Я продолжил говорить, и теперь Кармен могла почувствовать сладость в воздухе и жар, как от музыки диско: — Здесь ты способна увидеть все, что в том мире не имеет оболочки. Здесь это все — реально. Смирись и расслабься. Кармен не отвечала. — Попробуй, — добавил я, и мое слово отдалось на ее теле поцелуем в голое плечо. Она могла увидеть его алый след на бледной коже. И тут ноги коснулись пола — того же пола, что в баре, однако с сотней, тысячей, мириадами особенностей. Мелкие осколки слов, лед от звука синтезатора, голодный жар танцевальной музыки и дым, в котором терялись даже наши с Кармен очертания. Чтоб она совсем не потерялась, я подошел чуть ближе — она тем временем рассматривала след от поцелуя. Вдруг она подняла на меня взгляд: жадный, полный уверенности, который вдруг сковал мои запястья двумя горящими обручами. Я ухмыльнулся. Кармен поняла суть подмирья, и все, что мне оставалось, это позволить ей сделать все,что взбредет в ее беспокойную голову. Она не говорила ни слова — ей было и незачем. Сам взгляд был материей, шорох ее шагов был материален, даже крохотное желание казаться ярче самого жаркого солнца было исполнено и воплощено. По белизне кожи Кармен скользили капельки пота — частички животного возбуждения, как я уже знал. Я видел это тысячи раз. Такие капли всегда блестят, даже если рядом нет источника света, света оставляют на коже красные следы и на вкус точь-в-точь как красное вино. Наконец, она сказала слово: — Бессонов, — и оно отдалось прежним красным сиянием в глубине тумана. Я улыбался. Музыка вспышками взрывалась тут и там, разливаясь по полу, и Кармен определенно чувствовала ее власть: капли пота на ее коже дрожали. И тут я почувствовал сам, своей кожей, всем своим телом, которое отвыкло от жара, как по нему волна за волною проходят вибрации, проходят — и оставляют после себя жгучие следы, как будто клеймо, и заползают под рукава рубашки… Мое холодное тело обожгло. Волосы Кармен запылали, и это не очередная моя метафора: пламя поднялось над ее головой, искажая воздух и еще сильнее путая черты ее силуэта. Я стоял на месте, ожидая, что же предпримет Кармен, когда в ее голову наконец ударила пьянящая власть, которую прежде она видела только во снах… Только теперь это было не ложно. Это бы взаправду. Сейчас она нуждалась только в одном: пресытиться этой самой властью. Когда лопнули пуговицы у меня на груди, я не дрогнул: Кармен не могла желать другого после всех касаний моей незримой кисти, всех слов, которые она от мня услышала, после пары нот диско-музыки. Взбудоражена — это точно. До самого предела. Режущие нотки гитар ноготком проходились по самому позвоночнику, останавливались на миг на пояснице и устремлялись вкруг по талии — я знал, что чувствует Кармен. Отчасти из-за того, что это подмирье — мое, и каждое касание, каждый удар эха об стены отдавался у меня в грудной клетке. Она выпрямила спину и медленно зашагала ко мне, виляя бедрами, зная, что мой взгляд прикован к ним и что в паху у меня стало тесно. Затянутый ремень сам собою ослаблялся, брюки сами собой слегка колыхались. Обручи, в которые были закованы мои руки, резко поднялись на уровень плечей, и был у Кармен как на ладони. Ее ошибкой было то, что она спутала мою решительность со смирением, мою уверенность — со спокойствием. Музыка ударила с новой силой, и поток звука ветром пронесся и нас под ногами, пошевелив мои брючины и задрав юбку Кармен, если едва совсем не сорвав. Она становилась все ближе и ближе, пока не стала на расстоянии вытянутой руки от меня. Ветер бушевал по полу, жег ее икры каплями вина; давил с такой силой, что колени Кармен вот-вот и подкосились бы. Туман окутал все вокруг, так что не стало видно ни потолка, ни пола, ни далеких стен — только наши лица, руки и горящие обручи на моих запястьях. Моя кисть, сплетенная из дыма и неона, растаяла еще во время спуска и больше не объявлялась. Мне она была ни к чему. Кармен не нужно было подбадривать, провоцировать, указывать ей на что-то и наводить. Весь гул, стоящий кругом, был отражением ее желаний. Даже юбка была подхвачена ветром исключительно из-за нее — из-за возбуждения Кармен, ее совершенно южной, цыганской страсти, которая и полыхала алым тут и там. И тут сквозь порывы ветра прорезался мой голос — прорезался удивительно четко, словно был вложен прямо в уши: — А теперь коснись меня ладонью. Не своей. Кармен опешила на миг, но тотчас на ее лице сверкнула злорадная ухмылка. Она подняла руку, закрыла глаза и изобразила мой прежний жест. Туман зашевелился. Вдоль пальцев пробежал — по венкам — разряд. Дым окутал ее руку, а после отделился от нее и визгом прорезал воздух. Перед Кармен парила точная копия ее руки. Даже тонкое колечко на среднем пальце осталось. Кармен с отчаянным воодушевлением посмотрела на меня и замерла. Гул чуть стих. Она глубоко вдохнула, наклонилась прямо к моему лицу, так что ее губы находились в опасной близости к моим. Изо рта выпало слово: — Чувствуешь? И ее кисть, собранная из тумана подмирья, схватилась за мой пах. Я встретил ее жест тихим стоном. Она совсем ненамного отстранилась от меня и медленно выправила рубашку из брюк и расстегнула оставшиеся пуговицы. Ее взгляд заскользил по моей груди, по смуглой коже, стал острым у моих сосков. Она чуть надавила — и увидела следы, как от укуса зубов, и слюну, как от ее языка. Рубашки уже не было на мне. Она сгорела, схваченная огнем волос Кармен. Касания кисти становились все сильнее, грубее, а дыхание самой Кармен — несмотря на ее отстраненность и казавшееся бездействие — сбилось. Послышался сдавленный стон. Я принимал ее ласки, я чувствовал, что дело даже не в самой кисти: страсть Кармен, ее страсть к власти, к власти надо мной стала настолько видна, что не нуждалась в конкретном воплощении. Она стала как музыка, парящая кругом и пробуждающая в крови желание одним своим гулом. Мои мышцы сами собой подрагивали, как сведенные судорогой, а горло словно сдавил еще один обруч. Я парил, поднятый обручами желаний Кармен. В нос ударил запах, кажется, переспелых фруктов — сладкий, почти приторный, который если вдохнуть поглубже, то станет мерзко, но я не мог остановиться. Искорки блеснули на плечах Кармен — ее огонь упал на бретельки топа и сантиметр за сантиметр стал сжигать, не оставляя пепла, ее одежду, и мой взгляд упал на ключицы, на грудь, на блестящую белую кожу Кармен, под которой виднелись напряженные мускулы. Инстинктивно, не в силах сдержаться, я дернулся, пытаясь ртом потянуться до сосков на ее груди, одна был сдержан обручами. Смех Кармен проник мне под кожу. Милый мой!.. Это — не ощущение полета. Это больше, лучше, величественнее любой луны, любого света, который провожает тебя в небо сизым блеском. Бросил б ты свои крылья, бросил свое желание добраться на другой край мира и спустился сюда. Видел бы ты Кармен… Тебе остается только воображать и тешить себя фантазиями в горьком одиночестве полета. А я расскажу тебе абсолютно все в мельчайших деталях… Хотя ты не заслуживаешь. Недосказанность — то, на что ты себя обрек, когда улетел от меня, хотя мог продолжить познание бок о бок со мной. Кармен не останавливала кисть. В брюках мне стало совсем тесно, однако я не сопротивлялся: не мешал ее власти. Однако вместо того, чтобы взять меня под полный контроль и изнутри прожечь бесконечным, диким удовольствием, она припала губами к моей шее, и кожа моя зашипела, точь-в-точь словно от горячего, раскаленного докрасна клейма. Что было сил я прикусил язык и запрокинул голову. В глазах помутнело. От края пальцев ног до пола была всего пара сантиметров, однако как бы я ни тянулся, достать до поверхности не удавалось. Почва выбита из-под ног, все члены моего тела пробирала судорога — судорожный, концентрированный восторг, пустившийся по кровотоку, — а кожа шипела под жаром жадных губ Кармен. Все мое лицо налилось кровью, на лбу выступила вена, и мне казалось, что еще секунда — и голова лопнет от напряжения, однако в висках продолжал отдавать оглушительный бой, жар становился яростнее, а зубы сдавливали язык что было мочи… Миг — и кровь отхлынула от лица, и в отражении глаз Кармен я увидел себя: я был белее мертвого. На шее — уже остывший след поцелуя. Издалека было бы похоже на помаду. Мое тело обмякло, его продолжали поддерживать лишь обручи. По голой груди рекой тек пот. У Кармен свело колени, когда обнаружила на себе мой довольный смеющийся взгляд — Умница, — сказал я слабым голосом, казалось, прямо над ухом Кармен. — Но только этого недостаточно. Обручи щелкнули, отомкнулись и растаяли в воздухе. Передо мной стояла совершенно голая Кармен — белая, блестящая, как будто фарфоровая статуэтка, но только не холодная и безжизненная, а совсем напротив, пылающая внутри от жизни. Грудь поднималась и опускалась в ритм дыханию, руки дрожали, в глазах метался страх, презрение, отчаяние, а главное — безумие. Я стоял перед Кармен так, как стоял прежде, совершенно беззащитный, но готовый ко всему. Спокойно поправлял сбившиеся волосы и улыбался желтозубой улыбкой. Кармен не моргала. От ее пальцев по полу ползли мелкие трещины, разраставшиеся в сколы на стеклянном полу, под которым — неон. Прежний розовый неон. Она усмехнулась, и из ее рта пахнуло шотами, которые она выпила прежде: водка, смешанная с чем-то сладким. Возможно, этой сладостью была музыка, не утихавшая с тех пор, как мы опустились в подмирье, и которая пропитала нас обоих настолько, что так и рвалась наружу. Она приблизилась ко мне, не стесняясь собственной наготы — напротив, блистая и ослепляя ей, — и взяла меня за горло своей рукой, своей настоящей рукой, через поры на которой лилась музыка, и стала давить, давить… Перед глазами вновь возникла раскаленно-мутная пелена, и жар стянул все движения тела. Я был послушной куклой. Несмотря на это, я продолжал улыбаться и смотреть прямо на Кармен, зная: ничего, кроме этого, не могло взбудоражить ее сильнее. Розовые соски на упругих грудях оттопырились. Ее белая рука сама схватила меня за брюки и стянула их… Продолжай полет. Сосредоточься на луне. Она там, впереди. То, что происходит здесь, не твоего ума дела. Не оглядывайся, не коси взгляд — иначе прервешь полет. Мое совершенно голое смуглое тело было в ее власти — во власти ее худых женских рук. Белизна ее кожи на фоне моей казалась еще ослепительней, еще ярче, и от этого каждое прикосновение оставляло на меня ожоги, остывавшие в тот же миг, как наши тела отстранялись друг от друга. Пол под нами вконец раскололся, и мы с ошеломительной скоростью понеслись вниз: я падал на спину, придавленный сверху ее телом. Она обхватила ногами меня за пояс, надавила ладонями на грудь и царапала, царапала меня до самой алой крови, вмиг отдававшейся всполохами в тумане вокруг нас. Я закрыл глаза: видеть было уже незачем. Все и так представлялось у меня в голове с убийственной точностью. Ожог — укус — жар — блаженное отчаяние, восторг, который многократно горячее ее поцелуя, накалившийся добела и отражавшийся миллионом бликов на ее коже, — и вновь ожог. С грохотом я рухнул спиной на пол, однако не почувствовал никакой боли. Мое тело начинало сиять изнутри. Восторг, накалившийся добела. Ее фарфоровое тело, пылающее жизнью. Рыжие кудри, лижущие меня языками огня по лицу, когда она опускалась вновь покрыть поцелуями мою расцарапанную до крови грудь. Я улыбался. Более того: смеялся во весь голос. Мой хохот отдавался эхом в подмирье, ураганом метался вокруг нас, взметал вверх клубы блестящего тумана, но Кармен не слышала его. Здесь — в этой реальности — сами ее касания наделялись сверхъестественной важностью. Ей не нужно было ничем управлять. Не нужно было ничего плести. Да, мой дорогой ученик. Я чувствовал, как она пылает изнутри. Я ощущал ее огонь. С каждым стоном подмирье наполнялось жаром — с каждым ее стоном. Я выгибался, как только мне позволяла тяжесть всей той жизни, той воли, собранной внутри Кармен, напрягал таз и раз за разом входил в нее, пока гул подмирья становился все оглушительнее, пока… Холодный ветер наверняка треплет твои волосы и заставляет тебя щуриться. Облака далеко позади, луна стала крупнее, а звезды по-прежнему издевательски далеки от тебя. Гул стал невыносимо громким. Не хватало даже тех бесконечных стен. Да, настолько громко, что стало оглушительно тихо — словно лопнули барабанные перепонки. Когда это случилось… Я вытянул руку, закрыл глаза Кармен и моргнул. Перед нами стояли шоты, а поодаль от нас на сцене играл диджей. Кармен раскрыла глаза — и вся сжалась. Недосказанность — она самая. Не стоит пытаться увидеть сразу все — крылья опалишь. С улицы повеяло прохладой — кто-то придержал двери, чтобы пропустить компанию из человек десяти. Этот бар едва заметил наше отсутствие — для прочих мы с Кармен будто б и не проваливались никуда, — однако обстановка менялась со стремительностью лучшего субботнего вечера. Танцпол наполнялся людьми, разноцветные волосы пестрыми пятнами маячили и за стеклом бара, и внутри за столиками, и перед диджеем… Бармен вмиг отвлекся от сухого стакана, который он так усердно протирал прежде, и заспешил к новоприбывшим. Прежнюю компанию, отправившуюся на танцпол, сменила другая: пятеро молодых парней примерного одного вида и отличавшихся только степенью нахальства на лице наперебой требовали абсент. В ушах еще гудело, однако этот мир был несравнимо тише подмирья. Настолько, что сам казался сном, казался выдуманным, будто провалился и тебя вмиг окутало покрывалом прохлады, спокойствия, по самую макушку засыпало; тело занемело от холода, ты не шевелишься и не дышишь, только остываешь помаленьку, а сердце замедляет бег и бьет размеренно, задумчиво, однако… Я про себя рассмеялся. Эти слова — ни к чему. Вынырнуть из подмирья — как ополоснуться под холодным душем и выйти на мороз раскрасневшимся, свежим и взбудораженным резким перепадом температур. Выпитые три шота еще напоминали о себе: бар вокруг слегка плыл, а улыбка слишком наползала на щеки. Я посмотрел на Кармен: она все еще сидела, закрыв лицо руками и подрагивая. Ее тело ломало. Я слегка провел пальцем в воздухе, и она подняла взгляд на меня. Под глазами чернела потекшая тушь. Две слезы текли по щеках, оставляя красный след на бледных щеках. Ми губы надломились в улыбке, и я пару мгновений поглядел в пол, прежде чем вкрадчиво сказать ей, и мой голос звучал приглушенно, почти стыдливо: — Кармен, никто не заходил дальше тебя. Я в тебе не сомневался. Мой взгляд не падал на ее тело, на ее плечи, на ее грудь и талию. Я и подумать не мог глядеть на что-либо, кроме ее глаз; в прозрачной голубизне смешалось столько противоречивых переживаний, что задержись на несколько секунд и увязнешь с концами. Волнения закручивались водоворотом вкруг зрачком и тянули за собой, манили на глубину. Я взял ее руку и прикрыл сверху своей ладонью: — Я проводил тебя в этот мир ради того, чтобы ты убедилась: ты способна сама творить мир вокруг себя. Пускай здесь ты и не сразу способна это заметить. — Я взял два шота и протянул ей один: — Ты готова идти дальше? — Куда дальше? — хмыкнула она, но выпила свою рюмку, не дрогнув ни мускулом на прекрасном лице. Откуда у нее остались силы на сарказм? Я продолжил заботливо, почти нежно, как шепчут любовники друг другу на ухо: — Ты проверила себя там, в моем мире. Здесь же ты еще слаба. Тебе нужно время, чтобы окрепнуть и прочувствовать ту же свободу, ту же власть, что и тогда. А поэтому… — Я наклонился к ней, как бы намереваясь доверить самую важную тайну, и она подалась ко мне: — Готова ли ты погрузиться в ночь без снов? Немой хохот задрожал эхом у меня в голове, когда она кивнула и ответила с блеском во взгляде: — Я готова на все. Я театрально щелкнул пальцами — и пол завибрировал под ногами. Кармен обернулась: двери с грохотом провалились сквозь пол. На их месте осталась лишь голая стена, как и любая другая в этом баре. Никто, казалось, и не слышал этого, хотя прямо в руках людей стали звенеть наполненные рюмки и стаканы. Те пятеро, что просили абсент, так и вовсе едва не рухнули на липкий от литров пролитого пива и вязкого неона пол, однако лишь пьяно загоготали. Кармен вертела головой, пытаясь заметить, что еще изменилось, однако спустя мгновение гул стих и все стало как прежде, не считая провалившейся двери бара. С умиленным видом я оперся локтями о барную стойку и положил голову на ладони. Пальцем ткнул в сторону окон. Казалось, все как всегда: прежние люди, прежние столики, бродящие тут и там официанты и покрытые поволокой хмеля и сна лица. Кармен вгляделась почетче — и я почувствовал, как испуг сдавил ее дыхание. Снаружи не было зданий, не было прежней улицы, не было ничего, кроме огромной полной луны, сияющей серебром. Только Кармен это заметила, как лунный свет забрезжил ей в глаза, так что пришлось прищуриться и закрыться ладонью, и стал преломляться, сливаться с неоном, и больше не осталось места в баре, которое не было тронуто таинственным сиянием. Таинственным для кого угодно, кроме меня. Я же сказал: “Ночь без снов”. А я не привык лгать. — Это видим только мы с тобой, — сказал я Кармен доверительным тоном, смиряя нараставший в ее груди ужас, — для остальных ничего не поменялось. Тут все настолько пьяны, что не заметят, как пролетит время, а те, кто еще не успели напиться, успеют позже. У нас здесь целая вечность. И, по правде, ты сама бы не увидела перемен, если бы не побывала в подмирье. Ты видишь намного, намного больше остальных. А это значит, что ты наконец готова. И я поднял руку, раскрыв ладонь. На стену, залитую луной, упала тень прежде невидимой ладони. Кармен встрепенулась, вдохнула как можно глубже. Она закрыла глаза и подняла дрожащую, трепещущую от волнения руку и раскрыла ладонь, в точности как я. Выдохнула. Дым заметался на ее коленях, стал медленно подниматься от пояса к груди, от груди к плечам, и чем гуще становилось облако, тем более сильная дрожь пробивала Кармен. Когда первый сплетенный из дыма палец возник в воздухе, ее рука рухнула и заболталась вдоль тела, а из глаз брызнули слезы. — Это тяжело, — я говорил нежно, однако в каждом вздрагивашем мускуле на моем лице читалось нетерпение, разгорающемся в злость, — однако ты зашла слишком далеко, чтобы все бросить. Руку. Последнее слово порывом ветра закружилось у ее ушей, и Кармен приняла прежнюю позу. Глаза опухли от слез, однако она больше не дрожала. Уже не опуская век и не пряча взгляда, не набирая в легкие побольше воздуха и не теряя ни секунды, она сжала руку — и дым резко сплелся в кисть у самого ее кулака. Мои клыки блеснули хищной желтизной в серебре луны. Наши с Кармен взгляды встретились — и мало-помалу тени сплетенных из дыма ладоней слились. С лица Кармен пропали розовые следы от слезы. Губы скривились в своенравной улыбке. Она прошла, она сделала это. Только после мгновения осознания успеха она схватила меня этой рукой за горло и сдавила мою шею. — Брось, — спокойно промолвил я и тряхнул головой. Ее кисть рассыпалась по моим плечам. — Сейчас не до этого. Ты в шаге от того, чтобы обрести полную свободу, достичь пика своей воли. Ты уже знаешь, каково это. Тебе это понравилось. Но для этого совсем не обязательно покидать этот мир — все возможно даже в этом. Для этого нужно только целиком освободиться от оков твоей реальности, сбросить ее груз с плечей. Отчасти физически. Я поднял свой шот, но пить не стал. — Танец, — сказал, — вот что позволит тебе освободиться. Ты будешь танцевать так, что телом ощутишь музыку. Что сольешься с ней. Увидишь, что она заливает все вокруг. Заползает под одежду, под кожу, в сами кости проникает. И этот шот… Я выплеснул все содержимое рюмки на пол, и капли зажглись сотней мелких искорок на полу. — Этот шот — за танец. Твоя очередь. Кармен схватила рюмку и повторила за мной. Языки пламени зашевелились на полу и стали тонкими мерцающими полосами растекаться к стенам, под ноги людей, а потом слились в одну — и указали на танцпол. Не став дожидаться моего приглашения, Кармен ринулась на гул музыки, ступая прямо по огню, и кончики ее рыжих кудрей стало подергивать искрами. Я взял еще два шота и медленно последовал за ней. Мой шаг был размерен и неспешен. Немигающий взгляд был прикован к фигуре Кармен. Неслышной тенью скользнул на танцпол и укрылся у самой стены. В окнах не было видно ничего, кроме огромной луны. Могло почудиться, что окон и вовсе не было и их место занял лишь чистый серебристый свет и что если дотронешься, то обожжешь руку, как о накалившуюся лампу. Однако стекло оставалось ледяным. Подойдешь ближе — увидишь пропасть, зияющую между баром и диском луны. И где-то там, внизу, летел ты, беспомощно трепыхаясь на бесконечном расстоянии от луны. Подождал бы чуть-чуть, и рукой бы смог ее дотронуться. Под ногами Кармен плескался неон вперемешку с серебром и, касаясь ее икр, ее ляжек, попадая под удары клыков-каблуков, испарялся и вместе с дымом поднимался к потолку или заполнял трещины на полу. Трещины, оставленные танцем Кармен. Кожа ее накалилась добела. В тумане неона рубиновыми всполохами загорался гудящий бас. Силуэты людей вокруг кривились, преломлялись, будто и не люди это были, а миражные тени, собравшиеся из дыма, полного блестящего гула музыки. Били басы, заполняя грудь жаром, и привидения дрожали под рокотом динамиков, и покачивались ровно в такт движениям Кармен, пока та накалялась, набиралась жизни, выжигала из души даже самые ничтожные крохи сомнения в собственной силе, власти, свободе — свободе творить в это мире все, что взбредет ей в голову. Однако она была лишь спичка. Да, от которой разгорался неистовевший, безумнейший пожар, который еще не видел мир, однако — лишь спичка. Кармен жгла неон своей раскаленной кожей, вколачивала в танцпол удар за ударом, пока весь бар дрожал и содрогался в чудовищной лихорадке. Стены начинали сами по себе сжиматься и расходиться, не в силах больше стоять недвижимо. Я сам чувствовал ее — Кармен — жар, однако оставался холоден. Остался последний шаг — последний шот перед самым-самым пиком. Я приподнял шот над головой — и вязкий туман сам подхватил его сотню ладоней, и напиток внутри заплескался, поверхность покрылась мелкой-мелкой рябью, и какая-нибудь капля взяла б и выскочила, вмиг высохнув от жара Кармен… Однако рюмка летела плавно. Миновала головы танцующих. Ускользала от порывов музыки. Не терялась в урагане из нот, низких частот, топота, криков и смеха. Летела — и зависла в воздухе прямо над Кармен. Я тихо заговорил, вкладывая каждое слово прямиком ей в уши: — Выпей последний — и мы приступим к последнему испытанию. С моих губ сорвался смешок, тут же потонувший в грохочущем тумане. Язык уперся в верхние зубы, приоткрылся рот, и брови сами собой стали подниматься лоб. В спину мне упирались стены, так и норовили сжать и раздавить, как букашку в ладони, а почти у самого моего лица со свистом пролетали чьи-то локти, волосы, плечи. Но я стоял ровно, но колеблясь, и взгляд мой был прикован к парящему шоту и руке Кармен, показавшейся внезапно почти неподвижной в суматохе неонового хаоса. Словно слившись в одно существо с одним ритмом биения сердца, одной правдой, одной целью на всех, толпа подпрыгивала и опускалась, поднималась в воздух и падала, так и не начав полет, а Кармен стояла, подняв белую, как смерть, руку к рюмке. Стояла как фарфоровая. Шот сам лег ей прямо в руку. Она выпила, и туман забрал у нее уже пустую рюмку. Я неспешно выпил свой шот, посмеиваясь скрипучим смехом, и обе рюмки исчезли где-то в бесконечно обволакивающем гуле. Я потер холодные руки одну об другую, облизнулся, как перед долгожданным десертом, и стал виртуозно плести из неона нити отточенными вечностью движениями, и нити стремительно собирались в одну толстую веревку, блестящую от палящего жара басов, ослепляющего сияния луны, миллионов искр, рассыпанных Кармен во время танца, и дым клубился, клубился грозовым облаком над танцполом, молниями лишь распаляя запал танцоров… И тут — веревка обожгла кожу Кармен. Обожгла так, что она заверещала, не сдерживая боли, однако тут же сдавила ее визг тугой удавкой вокруг груди, шеи, рук… Я оттопырил пальцы и согнул по очереди каждый — и сначала дернулась нога Кармен, после — голова, а затем и вся она стала как куколка. Нужно было внимательнее слушать, мой лунный друг. Я еще давно сказал, что не остановлюсь. Я обещал играть в долгую. А еще я упоминал свое отличие от вас, людей: я способен управлять этой реальностью как захочу. И если ты думаешь, что я просто так оставлю Кармен, познавшую свободу до той степени, когда разум замутняется и воля превращается в неограниченную власть… Я не собираюсь делиться с теми, кто полностью зависит от меня. Кармен беспомощно болталась в воздухе, оторванная от танцпола и вырванная из толпы теней, мечущихся вокруг ее, накаленных ею до предела и таких горячих, что даже их дыхание способно спалить твою плоть дотла. И они обступали Кармен, как бы и не видели ее, и кожа на ее плечах, ногах, животе шипела от плавящих прикосновений, и она пыталась закричать и даже срывала голос, однако ее визг тонул в гуле и медленно угасал, как бы его и не было. А я медленно направился к последнему, седьмому шоту. До последнего испытания прежде не доходил никто — я никому не позволял, но знал наверняка, что никто не смог бы его преодолеть. Веревка давила, оставляя следы на нежной коже, и белизна Кармен теряла тепло и горела от бесконечных метаний неоновых теней у ее ног. Каждая спичка тухнет. Сначала пылает яростно, потом остывает, оставляя после себя лишь сгорбленный черный силуэт. Потрешь между пальцев — и он рассыпется, как бы и не бывало этой спички вовсе. Кармен бы сгорела, не оставив после себя даже пепла. Ее последний крик растаял бы в тумане, а толпа, завороженная музыкой и алкогольным безумием, постепенно выдохлась и разошлась. А Кармен бы осталась частью этой чудесной ночи без снов. Рассыпаться копотью на разлитое по танцполу серебро луны — это ли не лучшая гибель? Самые просвещенный религиозные фанатики о таком мечтать не могли, а Кармен это достается почти даром. Поистине уникальный человек. Я уже не оборачивался на нее. Поодаль от танцпола бар еще напоминал себя прежнего: стены не трепетали от музыки, пол был как пол, а бармен за стойкой с прежним скучающим видом протирал сухие стаканы. Я взял шот и стал вертеть в руках. Свобода губит человека. Ее избыток они принимают за данность и начинают злоупотреблять. Людям не нужна своя воля — в них слишком много спеси, много зависти, много желания понять больше, стать сильнее, мыслить шире… Люди слишком “слишком”. И чем меньше им дозволено, тем лучше для них. А для дорвавшихся до власти итог один — сгореть. Я подошел к окну, за которым холодным диском кружилась луна. На ней — ни капли жизни. Ни шума, ни гула, ни света как такового. Она отражает ее, а сама не принимает ни капли. Она манит к себе, однако дать ничего не может. Может, ты и долетишь до нее, коснешься рукой, но ничего, кроме ледяного одиночества и оглушительной тоски, не ощутишь. Ты посмотришь на Землю, вспомнишь меня, попытаешься увидеть огоньки города, из которого прежде сбежал в поисках… В поисках чего? На это ты мне уже не ответишь. Рюмка была у меня на уровне глаз. Внутри — жидкость, цвет которой я никак не мог разобрать. Возможно, из-за того, что после всего безумия, пережитого бок о бок с Кармен, я уже не хотел обращать внимания на такие мелочи. Это был цвет моего торжества. Кармен еще извивалась в удавке в самом сердце убийственно разгоряченного и взбудораженного танцпола и вырваться никак не могла. Еще немного, и от ее чудесного фарфорового тела не останется даже копоти между пальцев. Даже осколочка. Даже клочка волос на чьих-то грязных липких подошвах. А в рюмке — мое торжество. Абсолютное, неразбавленное, которое, как только я его выпью, горечью отдастся в моем горле, однако потом разнесется покоем по всем жилам. Упрется в кончики пальцев и стихнет, и все станет как прежде… И тут моя рука загорелась от резкой боли, а глаза сами собой покрылись мертвенно-черной пеленой. Казалось, рюмка сама собой лопнула у меня в руке… Погоди. Давай остановимся. Эта темнота не по мне. Эта боль — не по мне. Эта кровь, текущая по моим рукам, по моим щекам, падающая на пол — это все не про то, к чему я шел. А главное: где вкус торжества на языке? Давай расставим все по своим местам. Откуда эта тишина? Откуда эта пустота? Почему холодная кровь пахнет так… горестно? Я не слышал и не видел ничего. Ни бара, ни танцпола. Ни… А было что-то еще? Было абсолютное ничто. И эта пустота раскалывала меня — я чувствовал, как трещины покрывают мою, мою кожу, как холод льется по венам вместо чувство покоя, а я не то падал, не то завис в воздухе, словно сам был марионеткой в руках тумана, который я сам для себя сплел, и теперь болтался безжизненной тушкой где-то между луной и бесконечной вселенной, выброшенный куда-то далеко-далеко, к звездам, до которых ты, мой друг, никогда и ни за что не доберешься, а если и сможешь приблизиться, то вмиг твои крылья опалит и ты умрешь, умрешь так, как умерла Кармен — сгоришь, сгоришь и станешь лишь частью сплошного вязкого марева вселенной… Этой чуши, сплошной чуши. Плевать на вселенную. Плевать на тебя. Плевать на слова. Мне бы только понять, что со мной. Почему так пусто вокруг и почему так пусто внутри меня. Может, я просто обескровлен? Тогда бы я был мертв. Но я не могу быть мертв. Тогда что со мной? Безумие? Нет. Не может быть. Прошло, казалось, около минуты, когда я поймал себя на странном ощущении, от которого мне стало препогано: я не лишен зрения, я просто до мучительной боли жмурю глаза. Что мне оставалось? Когда вокруг тебя пустота и вдруг впереди начинает маячить дверь, ты открываешь эту дверь. Когда перед тобой стоит свистящий чайник, ты наливаешь себе чай. Когда ты обжигаешь руку о кипяток, ты сразу бежишь за холодной водой. Я чувствовал, что могу открыть глаза, и я их открыл. Хотя лучше бы не открывал вовсе. Я лежал на холодной постели с белой холодной простыней, такой же подушкой, одеялом, совершенно голый и совершенно разбитый. Точнее, сначала разбитый, а после склеенный из мириады пылинок. Кровать заскрипела, когда я оперся на локти и попытался привстать, однако сил было так ничтожно мало, что я мгновенно рухнул обратно. До мозга костей я продрог, хотя был укрыт одеялом, и был скован ощущением странной фантомной боли в руках и глазах. Я посмотрел на свои ладони — ни следа от осколков, ни одного пореза или царапины. Ощупал глаза — на лице ни рубца. Я продолжал ощупывать свое тело: волосы были непривычно всклокочены и никак не укладывались обратно, как бы я на них не давил; плечи начинали ныть от самого легкого прикосновения, а артерия у ключиц чувствовалась так четко, кровь била так близко к поверхности кожи, что едва ноготком надавлю — и открою смертельную рану. Я говорил это все про себя, шевелил языком в сухом рту, вертел головой туда-сюда, однако старательно избегал очевидного — того, где я оказался. Скрепя сердце, я приготовился признаться себе: я лежал в чьей-то спальне, самой обычной спальне; потолок был четыре метра в высоту, и с него сыпалась штукатурка; светло-зеленые обои выцвели и были ободраны так, словно кто-то отчаянно царапал из ногтями, да так, что до крови; в углу стоял шкаф, рядом — письменный стол, на стене висела книжная полка… И эту самую спальню заливал яркий, слепящий глаза солнечный свет. Я мигом подорвался с кровати и вмиг споткнулся о холод паркета — я бы совершенно голый и босой. Заметался по комнате, заходил взад-вперед, взад-вперед, оборачивался изредка на окно — и отворачивался моментально. Солнечный свет. Солнце. Утро. Улицы начинали гудеть первыми машинами, хотя будто бы они ночью умолкают хотя бы на минуту. Свет, бьющий через стекло. Легкий сквозняк. Холод, бодрящий холод утра. Где я находился? Бог его знает. На спинке стула, стоящего у письменного стола, висела моя скомканная одежда, которую я с трудом на себя натянул: она была насквозь пропитана потом и чем-то еще… Чем-то смутно напоминающем спирт. Словно бы я упал рюмку. Чушь, сплошная чушь. Брюки казались чересчур маленькими для меня. Рубашка прилипала к груди, и становилась так противно, что… Ничего не могло быть противнее солнечного света. Где ночь без снов? Где мой седьмой шот? Где неон, где луна, где ты, мой самый верный слушатель? Летишь ты еще или нет? Я не вижу луны. Я не представляю тебя в этом сияющем синевой небе. Ты умер, когда только выпрыгнул из окна дома на Рубинштейна. Тебя не могло быть там, вдалеке, в далеком темном космосе, тебя, крылатого и бесконечно свободного. Но я же обращаюсь к тебе — значит, ты еще жив. Или нет? Черт бы побрал тебя. Я даже не спросил твоего имени. Лети дальше, если еще жив. Все мое существо ломала гадкая, склизкая дрожь, ползущая тревога где-то под кожей, словно червь, а главное то, что я был совершенно сбит с толку. Солнечный свет. Утро. Я спал? Это был сон? Но что было сном? Дьявол бы побрал тебя, побрал бы Кармен, побрал бы эту треклятую ночь и подмирье разом. Я пытался привести себя в порядок: вдохнул и… Ничего не случилось. Пыль не заметалась под ногами, паркет не скрипнул одобрительно, а рубашка сама собой не расправилась и не отжалась от парализующей прохлады. Свежесть утра. Бодрость. Туман, рассеявшийся и открывший мир кругом в предельной ясности. Это все сплошная чушь. Этого быть не может. Я повернул ручку двери и вышел в незнакомый коридор. Мысли, казалось, ползали вдоль зазоров между пластинами паркета и кусали меня за пятки, когда я наступал на них. Холод, жгучий холод. Ни эха от звона бокалов, ни гудящей головы после стольких шотов, после… После чего? Это было правдой? Я не знаю. Сон — главная ложь, самая страшная ложь, самое грязное и мерзкое, что может случиться. Он стирает грани начисто. И то, что я сейчас проснулся, значит лишь одно: в какой-то момент вчерашняя ночь превратилась в наивный домысел. Я что-то выдумал. Я нащупал ключи в столике у двери и вышел на лестничный пролет. Машинально — хотя откуда у меня этот инстинкт? — стал запирать замок, однако остановился. Загудело по лестнице эхо чьих-то робких шагов. Казалось, их разносил свет, чертов солнечный свет, даже сюда заливающийся изо всех щелей. Наконец, показалась фигура — фигура человека с рыжими волосами. Я поневоле отшатнулся и поднял взгляд на лицо человека. — Что ты здесь делаешь? Голос Кармен. Дыхание сперто. Я молчал. Артерия пульсировала на шее. Ноготком надавлю — умру. Этого не может быть. А Кармен стояла, как и вчера передо мной, с оглушительной подлинностью. Ужасающей ясностью. Даже тот же черный топ с растянутой на груди тканью и вязью: “Мэрилин Мэнсон”. Я понемногу стал стекать тонким ручейком по ступенькам сверху — и донизу, с этого этажа и до самой двери парадной, стекал по тысяче ступенек, миновал сотни этажей, сколько бы их ни было в этом доме, и… — Откуда ты здесь взялся? — голос Кармен дрожал, как пустой бокал от удара ногтем. — Что ты здесь делаешь? Я смотрел на нее, не моргая. Мокрая рубашка прилипала к телу. — Если ты думаешь, что можешь меня преследовать… Это не было. Ничего не было. Оставь меня в покое, мразь. Я стоял столбом, парализованный. Слова сами собой выпали кое-как из моего рта, распластавшись о бетонный пол: — Чего не было? — Ты совсем больной? — она почти шептала, пытаясь не переходить на крик. Все ее лицо покрывали красные пятна — не то от слез, не то от волнения, не то он жгучего неона… И тут она вдруг замерла. Неподвижный взгляд остановился на мне. Мурашки пробежали по продрогшему телу тонкими льдинками. Она сказала прямо, так, как ей подбросило подсознание, и говорила чистую правду, от которой мое худое сердце ушло в пятки: — Ты обещал показать мне все. Показать свободу. Я отказываюсь от своей свободы. Твоя свобода — это гниль. Сверхъестественная важность… Она коротко, сухо рассмеялась. — Уйди, Бессонов. Она испарилась. Может, правда растаяла, а может, я так поздно очнулся, но тем не менее: в миг, когда я смог хотя бы моргнуть, ее уже не было. В голове моей бродил из угла в угол — да, у меня такая крохотная голова — ветер. Свистел негромко, в редкие мгновения набирал скорость, но почти всегда был слаб и холоден. Бродил по моей сухой пустоте и не мог найти себе места. Я спустился. Оказалось, та моя комната находилась на третьем этаже: через минуту я уже стоял на улице. Случайный прохожий задел меня плечом и тут же исчез за закоулком. В мокрой рубашке и брюках было чересчур морозно, но холод больше не мог сковать мои движения. Мой шаг был размерен и неспешен. Я шел, как бродячая собака, одной известной мне дорогой, не смотря по сторонам. Ветер гудел в крышах. Рябью покрывались лужи растаявшего снега. На моих брюках появились пятна грязи и разводы соли. Я повернул в последний раз и только тогда понял, где оказался: на улице Рубинштейна. Горькая ирония, которую я предугадать ни за что бы не смог: я, вышвырнутый сном куда-то на обочину реальности, на осколки прошедшей ночи, набрел на самую злачную улицу. Звучит как несмешная шутка. И снова ты здесь. Только уже не я тебя веду в кабак, а ты меня. Ведешь, приобняв за плечо и нашептывая на ухо колкости. Что бы ты ни сказал мне, я на все киваю: сложно с чем-то не согласиться. Даже с самой полной чушью. Смех заскрежетал в моем сухом горле. Боль стала скрести по стенке глотки, но мне было уже наплевать. Ты заводишь меня в кафе, в котором я прежде не был. Окна закрыты жалюзи, невыспавшийся бариста смотрит в экран телефона. При виде меня он поднимает взгляд и спрашивает, мол, надо ли чего. Я оборачиваюсь на тебя. Ты смотришь на меня и отходишь назад, изображая, что встал в очередь. Отчего-то я уверен, что ты все же долетел до луны — тогда, сбежав от меня, ты не ошибся. Не расшибся. Устремился прочь к тому, что именно ты считал свободой, и, может, смог коснуться луны и смотрел сейчас на маленькую землю… И тебе там так же холодно, как и мне. Хотя тебе, возможно, еще хуже: космос — это не шутки. Я говорю бариста, мол, налейте мне чай. Отчего-то добавляю: с болотной мятой. Никто меня не останавливает, не говорит ничего против. Передо мной вмиг оказывается кружка с чаем — как я и просил. И пахнет от нее мятой. Болотной мятой. Ты, должно быть, уже не веришь мне. Думаешь, что я рехнувшийся лжец, завравшийся мелочный плут, который сейчас говорит с пустотой, однако это не так. Я ошибся единожды — в Кармен, — но с этой правдой я жил всю свою вечность. Сомнение грызло меня с того момента, как рюмка лопнула у меня в руках. Я стал задавать вопросы, а значит, потерял веру. Я требовал объяснений. Это то, что непозволительно мне. Я не говорю: “Таким, как я”. Я говорю, что мне это непозволительно. Тебе кажется похмельным бредом то, что я тебе наговорил, однако остуди голову. Остуди ее так, как это сделал я. Найди место, где бы успокоился ветер в твоей пустой голове, и послушай. Болотная мята — тот покой, который доступен даже вам, людям. Сорви его, насыпь в кружку, завари — и пей. В этот раз я уподобляюсь вам, но пью я болотную мяту по другой причине. Думаешь, я буду врать и увиливать? Как бы не так. Я скажу прямо хотя бы на этот раз. Что-то на этот раз пошло не так, и моя ночь — ночь Бессонова, если позволишь капельку гордыни — пошла под откос. Конкретно — вмешался сон. Однако на этот раз я учту свои ошибки. Я буду, возможно, чуть осторожнее. А может, и нет. Однако кто не рискует, тот не пьет шампанское. Я выпью чай и усну мертвым сном, однако, в отличие от многих из вас, проснусь. И ты, упавший на луну, гадай, в ком меня вновь узнаешь.