Искажённая любовь

Воздух на Астрономической башне был холодным и разреженным, но не настолько, насколько ледяная пустота поселилась в груди Гарри. Он стоял рядом с Драко, смотрел на его профиль, освещенный лунным светом, и чувствовал, как безумие медленно поднимается по его горлу кислым комом. Это была не та страстная одержимость, что глодала его изнутри раньше. Это было другое — отчаянное, паническое желание увидеть хоть трещину в этом идеальном, бездушном фасаде. «Помнишь, на третьем курсе?» — голос Гарри прозвучал хрипло, он намеренно выдергивал из памяти самое болезненное. — «Ты притворился, что тебя ударил гиппогриф, чтобы казнить Клювокрыла. Ты радовался, что невинное животное умрет.» Он впился взглядом в Драко, жаждая, отчаянно жаждая увидеть хоть искру — гнева, стыда, досады, что угодно. Любую эмоцию, которая принадлежала бы ему, а не этой проклятой мимикрии. Драко медленно повернул голову. Его глаза, эти всегда такие выразительные серые глубины, были мягкими и безмятежными, как вода в безветренный день. На его губах играла та самая всепрощающая, сладкая улыбка, от которой у Гарри сводило желудок. «О, я был таким жестоким и заблудшим мальчиком, — произнес он, и в его голосе не дрогнула ни одна струна. Не было ни капли настоящего раскаяния, лишь заученная, идеальная формула. — Я был полон страха и предрассудков. Но ты... своей добротой ты показал мне путь. Ты простил меня. Теперь я вижу только тебя, а прошлое... оно просто не важно.» Слова обрушились на Гарри сокрушительным грузом. Он отшатнулся, словно получив физический удар. Это было не прощение. Это было стирание. Он не просто украл у Драко его ненависть. Он стер его память, его ошибки, его боль, его рост — все, что делало его живым, сложным, настоящим. Он не создал любовь. Он совершил убийство личности. *** Предчувствие беды, тяжелое и липкое, не обмануло его. Едва последний ученик покинул подвал Зельеварения, тень Снейпа бесшумно возникла на его пути. «Поттер, — произнес Снейп без предисловий. Его голос был низким и плоским, как надгробная плита. — За мной.» Он повернулся и пошел, не оглядываясь, уверенный, что Гарри последует. Они зашли в пустой класс Древних Рунов. Дверь закрылась с тихим, но зловещим щелчком. Снейп обернулся, и его черные глаза, обычно полные презрения, сейчас были пусты и холодны, как глубокий космос. «Люциус Малфой , он узнал о состоянии Драко — начал он, не сводя с Гарри пронзительного взгляда. — Он, разумеется, крайне обеспокоен... резкой метаморфозой своего сына и единственного наследника.» Гарри почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Он попытался сглотнуть, но слюны не было. «Он нашел... специалистов, — Снейп произнес это слово с таким отвращением, что стало ясно — ничего хорошего они не сулят. — Готовых помочь Драко "вернуться к его истинной природе". Он забирает его из Хогвартса. Ровно через неделю.» Сердце Гарри заколотилось в паническом ритме. Картина, которую он боялся увидеть, возникла перед ним во всех ужасающих подробностях: темные подвалы Малфой-мэнора, заклинания, ломающие разум, боль, страх на лице Драко... если то, что от него останется, вообще сможет чувствовать страх. «Методы Люциуса, — Снейп склонился чуть ближе, и его шепот стал ядовитым и острым, как лезвие, — как ты можешь догадываться, далеки от терапевтических. Он скорее превратит сознание своего сына в выжженную, бесплодную пустыню, чем позволит ему остаться «оскверненным»... этой жалкой пародией на привязанность к тебе.» Гарри задрожал. Ноги стали ватными. Он схватился за спинку ближайшего стула, чтобы не упасть. «У тебя есть семь дней, Поттер, — Снейп вынес приговор, и в его голосе не было ни капли сочувствия, лишь холодный, неумолимый факт. — Или ты находишь способ обратить этот... ужас вспять. Или Драко Малфой навсегда останется за стенами своего поместья — либо безумным пророком нового культа, объектом которого являешься ты, либо... овощем, не способным вспомнить собственное имя. Выбор... — он сделал паузу, давая словам просочиться в самое нутро Гарри, — за тобой.» *** Гарри не помнил, как он добрался до гостиной Гриффиндора. Он рухнул в ближайшее к камину кресло, но тепло огня не могло пробиться сквозь ледяную броню ужаса, сковавшую его. Он смотрел в пламя, но видел лишь одно: пустые, сияющие обожанием глаза Драко и образ железных дверей в подземельях, за которыми его ждала участь хуже смерти. Его трясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь, исходившая из самой глубины его существа. Он слышал, как Рон что-то говорит ему, видел, как Гермиона садится рядом, но их голоса доносились до него как сквозь толстое стекло — приглушенные, лишенные смысла. Он был замурован в склепе собственной вины и страха. «Гарри, — её голос был тихим, но полным непреклонной силы. — Хватит.» Он попытался отвести взгляд, но она была неумолима. «Мы не слепые. Мы видим, как он меняется. Вернее, как он... исчезает. С каждым днём его становится всё меньше.» Рон, мрачный, присоединился к ним, отгородив их от остальных студентов спиной. «Он как зомби, Гарри. Жутко смотреть. И ты... ты с ним как тюремный надзиратель. Что происходит?» Гарри затряс головой, слова застряли комом в горле. Признаться — значит увидеть в их глазах ужас и отвращение. Потерять их. Но молчать — значит подписать Драко смертный приговор. «Гарри, — Гермиона сжала его руку. — Сколько он у тебя ещё пробудет... самим собой? Скажи нам, что случилось. Что бы это ни было, как бы ужасно это ни было... мы твои друзья. Мы поможем. Мы всегда помогали.» В её глазах не было осуждения. Была лишь тревога, любовь и готовность разделить с ним любую ношу. Эта готовность сломала последний бастион его гордыни. Он сломался, опустив голову на руки. «Я... я не могу...» — его голос был хриплым шёпотом. — «Я уничтожил его.» И он начал говорить. Тихо, сбивчиво, опуская самые страшные детали, но говоря. Об одержимости. О Зельеварение. Об Амортенции. О башне. О пустоте. О Снейпе. О Люциусе. Когда он закончил, в гостиной стояла гробовая тишина. Рон был бледен, как полотно. Гермиона закрыла лицо руками. «Боже мой, Гарри... — её шёпот был полон ужаса. — Амортенция... Это один из самых тёмных, самых необратимых...» Она не стала продолжать, понимая бессмысленность упрёков. «Неделя, — прошепелявил Рон. — Кровопийца Малфой заберёт его через неделю и...» Он не смог договорить. Гермиона резко встала. В её глазах горел уже знакомый Гарри огонь — огонь решимости. «Значит, у нас есть неделя, чтобы найти противоядие.» *** Он привел Драко в Выручай-комнату в последней, отчаянной попытке найти ответ, надежду, хоть что-то. Комната, послушная его воле, создала подобие уютной гостиной с мягкими диванами и книжными полками. Но эта уютность была злой насмешкой. Драко стоял посреди комнаты, неподвижный и прекрасный, как изваяние из белого мрамора. Гарри смотрел на него, и его захлестывала такая волна тоски и отчаяния, что он едва мог дышать. Он вспоминал, как тот же Драко злобно ухмылялся ему на дуэли, как яростно сражался на Квиддиче, как отчаянно, до седьмого пота, пытался починить Запретный шкаф в шестом году. Живой. Настоящий. Со своими демонами, страхами и силой. Теперь перед ним была лишь идеальная кукла. Без прошлого, без воли, без боли. Без души. Драко подошел к нему. Его сияющие глаза смотрели на Гарри с таким бездонным, безусловным обожанием, что это было больнее любого удара. «Что-то случилось? — мягко спросил Драко, его голос был медом. — Ты выглядишь расстроенным.» Он поднял руку и нежно, с автоматической, отточенной точностью, поправил воротник мантии Гарри. Его прикосновение было холодным. «Все в порядке, — прошептал Драко, и его губы растянулись в той самой, идеальной улыбке. — Я твой. Навсегда твой.» И в этот миг для Гарри все окончательно встало на свои места. Слово "навсегда", которое он когда-то жаждал услышать, обернулось лезвием гильотины, занесенным над ними обоими. *** Воздух в выручай-комнате стал холодным, но не холоднее того, что творилось в груди Гарри. Он смотрел на Драко, на его идеальное, безмятежное лицо, и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Это был не его Малфой. Это была извращенная пародия, которую он создал своими руками. «Хватит», — прошептал Гарри, и слово повисло в воздухе, хрупкое, как лед. Драко обернулся. Его улыбка была ласковой и пустой. «Что случилось, любимый?» Любимый. От этого слова Гарри стошнило. Прямо здесь, на древние камни башни. Он согнулся пополам, тело содрогалось в судорогах, из горла вырывались горькие спазмы. Это был не грипп и не несварение. Это была физическая реакция на чудовищность того, что он совершил. Когда всё закончилось, он вытер рот рукавом и поднял на Драко взгляд, полный отчаяния и решимости. Иллюзия развеялась. Он видел перед собой не любовника, а жертву. И он был её палачом. «Всё. Конец. Игра окончена, Драко», — его голос дрожал, но в нём не было места сомнениям. Он схватил Драко за руку — не нежно, а с силой, почти грубо. «Идём.» Он почти потащил его с башни, не слушая мягких, обеспокоенных вопросов. Он вёл его по коридорам, не обращая внимания на удивлённые взгляды. Его мозг, наконец, очистился от одержимости и проснулся. Он знал, куда идти. Гарри почти потащил Драко по коридорам, не обращая внимания на его мягкие, обеспокоенные вопросы. Его мозг, очищенный от шока и одержимости, работал с холодной, безжалостной ясностью. Директор мог бы выслушать, простить, попытаться найти изящное решение. Но изящных решений не осталось. Оставался только человек, который знал о Тёмных Искусствах и зельях всё. Человек, который ненавидел его, но по какой-то своей, извращённой причине, защищал его все эти годы. И единственный, чья ненависть к Люциусу Малфою могла сравниться с его собственной. *** Гарри рванул дверь в кабинет Зельеварения. Снейп стоял спиной к ним, что-то записывая в журнал. Он обернулся с привычной медленной презрительностью, которая мгновенно испарилась, сменившись ледяным интересом, когда его взгляд скользнул по Гарри, а затем — по Драко. «Поттер, — прошипел он. — Даже для тебя это новый уровень идиотизма — врываться сюда с...» Он не закончил, внимательно изучая Драко, который стоял с безмятежным выражением лица. «Профессор, вы должны помочь!» — выпалил Гарри, голос дрожал от отчаяния. «Я не могу больше это видеть! Он же... это не он!» Снейп медленно обвел кабинет взглядом, убедившись, что они одни. Его лицо было маской холодного анализа. «И что именно ты ожидаешь от меня, Поттер? — спросил он с притворной мягкостью, которая была страшнее крика. — Волшебного решения, которое исправит последствия твоего преступления?» «Я... я слышал, что есть противоядие от Амортенции, — прошептал Гарри. — Темное, запрещенное... но вы должны знать о нем!» Снейп замер. Тишина в подвале стала густой и тяжелой. «Любопытно, — наконец произнес он. — Ты совершаешь одно темное деяние и сразу же жаждешь совершить второе, чтобы исправить первое. Цикл насилия, характерный для всех, кто прикасается к таким искусствам.» «Это не для себя!» — взорвался Гарри. «Это для него! Чтобы вернуть ему себя!» В этот момент Драко мягко коснулся руки Гарри. «Но я не хочу возвращаться,любимый, — произнес он с той самой сладкой, безмятежной улыбкой, от которой у Гарри свело желудок. — Я счастлив быть с тобой. Таким. Навсегда.» Гарри отшатнулся как от удара. Эти слова, произнесенные с абсолютной искренностью, стали последней каплей. Он посмотрел на Снейпа, и в его глазах читалась полная капитуляция. Снейп наблюдал за этой сценой с невозмутимым лицом, но в его глазах что-то промелькнуло — не сочувствие, а понимание всей глубины трагедии. «Да, противоядие существует, — наконец произнес он. — «Разбитое Сердце». Одно из самых темных и рискованных зелий, потому что оно не стирает последствия Амортенции. Оно... обнажает их.» Гарри сглотнул. «Что это значит?» «Это значит, Поттер, — Снейп склонился чуть ближе, и его шепот стал острым как лезвие, — что он будет помнить всё. Каждое слово, каждую мысль, каждое чувство, которое он испытывал к тебе под действием зелья. Его сознание останется нетронутым, но его душа... его душа получит травму, сравнимую с пыткой Круциатусом. Он будет помнить свое унижение. Свое пресмыкательство. Свою навязанную любовь. И вся эта память обрушится на него единым моментом.» Гарри почувствовал, как холодеет кровь. Он смотрел на Драко, на его ясные, доверчивые глаза, и пытался представить их наполненными осознанием всего произошедшего. «Он... он возненавидит меня», — тихо прошептал Гарри. «"Возненавидит" — слишком мелкое слово, Поттер, — безжалостно парировал Снейп. — Он будет жаждать твоей крови. И он будет иметь на это полное моральное право. Когда он вернется к себе, первое, что он сделает — подаст официальную жалобу в Министерство. Тебя исключат из Хогвартса. Тебя будут судить. Твоя жизнь будет разрушена. И это будет справедливо.» В кабинете повисла тягостная тишина. Гарри стоял, ощущая тяжесть этого выбора. Оставить все как есть — значит обречь Драко на вечную ложь. Дать противоядие — значит уничтожить их обоих, каждого по-своему. И тогда это случилось. Острая, жгучая боль сдавила его горло, и по его щеке покатилась одна-единственная, обжигающая слеза. Слеза не страха, а полного, абсолютного осознания чудовищности своего поступка. Снейп наблюдал за этим с тем же невозмутимым лицом. «Процесс займет шесть дней,Поттер. Шесть дней, в течение которых ты должен будешь осознавать, что именно ты готовишь. Своего палача. И свою погибель. Ты готов на это?» Гарри смотрел на Драко, который с любопытством наблюдал за ними, все еще держа его руку в своей. «Да, — прошептал Гарри, чувствуя, как внутри него все превращается в лед. — Я готов.» Он больше не пытался спасти их иллюзию. Он готовился принять свой приговор. И этот приговор — трезвый, ненавидящий взгляд Драко Малфоя — казался ему теперь единственной возможной расплатой.