Эффект Рюджин

      Город уже тонул в вечерней темноте. Йеджи вернулась с конференции позже, чем планировала — целый день Рюджин была в лаборатории одна, стоило ли говорить о уровне доверия? Два дня бесконечных докладов, светских разговоров и необходимости быть «доктором Хван» — безупречной, сдержанной, идеальной — вытянули из неё все силы. Она вошла в лабораторию не как обычно, а медленно, будто боролась с весом собственной усталости. Она сбросила сумку на пол у двери, провела ладонями по лицу, задержав пальцы на переносице, и выдохнула, снимая с этим выдохом ту самую маску для публики.       Её взгляд упал на единственный источник света в полумраке лаборатории, если не считать настольную лампу на столе Йеджи, голубоватое сияние экрана ноутбука в дальнем углу. Рюджин сидела там сгорбившись, её профиль был освещён холодным светом монитора. Она была так поглощена чтением, что даже не услышала, как вошла Йеджи.       Йеджи, не включая основной свет, прошла в лабораторию. Каблуки привычно стучали по кафелю. Она подошла сзади, остановившись в сантиметре от спинки стула Рюджин. Она наклонилась, тень легла на клавиатуру, а затем и она сама нависла над Рюджин, опираясь руками на столешницу по обе стороны от ноутбука. Йеджи наклонилась так низко, что её подбородок почти коснулся макушки Рюджин, а губы оказались в сантиметре от прядей растрёпанных тёмных волос.       — Что у тебя там? — прошептала Йеджи. Она заглядывала в экран поверх плеча, её дыхание касалось волос Рюджин. — Сегодня будут хорошие новости?       Рюджин вздрогнула от неожиданности, но не отпрянула. Наоборот, она слегка откинула голову назад, почти касаясь затылком груди Йеджи. Её глаза всё ещё были прикованы к экрану, где было открыто официальное письмо.       — Они… — начала она и голос предательски дрогнул. Она медленно, словно боясь сглазить, проговорила вслух, читая строчки: — «Рассмотрев вашу заявку и предоставленные данные испытаний, комиссия приняла решение одобрить программу и выделить грант на дальнейшие исследования… Ваш препарат имеет право на существование и дальнейшее развитие…»       Рюджин замолчала. Слова повисли в тишине. Одобрили. Грант. Имеет право на существование. Годы борьбы, сомнений, насмешек, отказов — и вот он, официальный вердикт. Не просто «интересно», а «имеет право». Грант на программу.       Рюджин резко повернулась на стуле. Она сделала это так быстро, что не рассчитала расстояние. Её плечо, локоть, всё тело наткнулось на Йеджи, которая всё ещё стояла, наклонившись над ней. Йеджи, потеряв равновесие, едва не упала, но инстинктивно ухватилась за край столешницы, и вместо того чтобы ворчать или отстраниться, она… Рассмеялась. Коротко, тихо, с облегчением и чем-то вроде гордости. Этот смех, такой непривычный и искренний, и стал последней каплей.       Йеджи смотрела на сияющее, потрясённое, невероятно живое лицо Рюджин. Она видела слёзы на её ресницах, широко распахнутые глаза, губы, чуть подрагивающие от едва сдерживаемых эмоций. И в этот момент все её принципы, все страхи, все внутренние запреты рухнули как карточный домик. Перед ней была не просто практикантка, не просто коллега — перед ней был триумф. Победа ума, упрямства, таланта. Всё, что она ценила превыше всего.       Она подумала секунду. Всего секунду. А потом поддалась.       Её рука, всё ещё лежавшая на столе, поднялась. Она нежно, но уверенно обхватила пальцами подбородок Рюджин, приподняв её лицо. Йеджи наклонилась и… Поцеловала. Это был не мимолётный испуганный поцелуй, как тогда. Это был осознанный и взрослый поцелуй. В нём было всё, что Йеджи не решалась сказать вслух.       Она оторвалась, всё ещё держа её за подбородок, и губы растянулись в самую искреннюю улыбку, на которую она только была способна.       — Поздравляю, — прошептала она хрипло. — Ты своего добилась.       Рюджин застыла. Её мозг, только что обрабатывающий грандиозную новость, теперь полностью отключился. Она смотрела на Йеджи широко раскрытыми глазами, шумно сглотнула комок в горле, а потом… Потом её собственное тело приняло решение за неё. Рюджин не думала, она просто потянулась навстречу. Её руки вцепились в складки дорогой блузки Йеджи, и она сама поцеловала её в ответ. Уже не как ученица, получившая похвалу, а как равная. Как женщина, которая только что получила всё, о чём мечтала, и теперь хотела разделить этот вкус победы с единственным человеком, который действительно понимал его цену.       Йеджи больше всего любила людей за их мозг. Это была её аксиома. Она влюблялась в извилины, в логику, в блеск в глазах и гениальные мысли. Она влюблялась в интеллект, а Рюджин… У Рюджин был этот блестящий, дерзкий, гениальный ум. Но у неё было ещё и это лицо, эти губы, это тело, которое сейчас дрожало от эмоций у неё в руках. Она была красива — опасно красива. И в этот вечер, под гул оборудования, в синеве экрана, сообщившего о победе, все её чёртовы принципы о профессиональной дистанции, о контроле, о стерильности чувств показались ей глупой, ненужной помехой.       Почему бы, хоть на один вечер, не отбросить их? Почему бы не поддаться этому странному, сладкому чувству, которое уже давно перестало быть просто уважением или симпатией? Почему бы не позволить себе это — не как наставнице, а просто как женщине, которая видит перед собой другую, блестящую, гениальную и невероятно притягательную женщину?       И она поддалась. Целиком и полностью, без оглядки.       Первый поцелуй был пробным, следующий уже с большим нажимом, а третий вовсе попытался поглотить. Это уже не было осознанным решением. Их губы встретились с такой силой и жаром, что мир за пределами этого поцелуя перестал существовать. Звук, который они издали — нечто среднее между стоном и вздохом. Руки Йеджи вцепились в плечи Рюджин, её пальцы впились в ткань халата, не отпуская, не позволяя отступить ни на миллиметр. Рюджин отвечала ей той же яростью, её руки метались, цепляясь за складки блузки Йеджи, за шею, за растрëпанные волосы.       Йеджи, ведомая слепым, животным желанием, потянула её на себя, заставляя оторваться от стула. Рюджин, потеряв точку опоры, тут же пошатнулась, и в этот момент Йеджи совершила то, что в трезвом уме сочла бы кощунством. Она развернула её и, не разрывая поцелуя, усадила Рюджин на стол. Не на какой-нибудь стол, а на тот самый стол. Массивный, широкий, центральный стол в лаборатории. Безупречно чистый, покрытый химически стойким пластиком. Стол, на котором они раскладывали все бумаги, смешивали содержимое пробирок. Стол, который всë это время разделял лабораторию на две половины: Йеджи и Рюджин.       Рюджин осела на холодную, твёрдую поверхность, её бёдра коснулись пластика. Она инстинктивно оперлась руками о столешницу позади себя, но пальцы её дрожали так, что не могли удержаться на месте. Они скользнули, смахивая на пол стопку аккуратных распечаток — последние данные, графики, расчёты. Бумаги с тихим шелестом рассыпались по полу, но никто даже не обратил на это внимания.       Йеджи не дала ей опомниться. Она встала между её ног, впечатав в столешницу. От этого резкого движения стол, тяжёлый и устойчивый, на мгновение дрогнул. И эта дрожь передалась всему, что на нём стояло. Пустые пробирки в пластиковых подставках, выстроенные в идеальные ряды, громко зазвенели, но, к счастью, не упали. Этот звон на фоне их тяжёлого дыхания, лишь подчеркнул дикость и невозможность происходящего.       У Рюджин закружилась голова, когда Йеджи прикусила еë нижнюю губу, а затем мягко оттянула. Губы встречались снова и снова, языки сплетались, выбивая влажные звуки, от которых Рюджин краснела ещë сильнее. Йеджи оторвалась от губ, её дыхание было горячим и прерывистым, глаза, тёмные и почти незнакомые в этом полумраке, метнулись к плечам Рюджин, на которых был белый халат. Она ухватилась за края и резко, почти грубо, стащила его с плеч Рюджин. Ткань поддалась с шуршащим звуком, обнажив простую хлопковую рубашку под ней.       — Подожди, — почти простонала Рюджин и на секунду отодвинулась, дрожащими руками, пытаясь снять рукава.       — Дай сюда, — бросила Йеджи и ухватилась за рукава, стягивая халат с Рюджин окончательно. Он остался лежать на столешнице.       Йеджи не остановилась. Её губы обрушились на обнажённую шею Рюджин. Это были не нежные поцелуи, а жадные, влажные, оставляющие следы на бледной коже. Она впивалась в кожу у основания горла, чуть ниже уха, там, где пульсировала вена. Рюджин застонала и запрокинула голову, подставляя ещё больше кожи, её пальцы вцепились в край стола до побелевших костяшек. Ей это снилось? Или это было наяву?       Пока губы и язык исследовали шею, пальцы Йеджи нашли пуговицы на рубашке Рюджин. Её движения были неловкими и торопливыми. Первая пуговица поддалась с адским трудом, с таким, что Йеджи шëпотом выругалась прямо Рюджин на ухо. Вторая, третья… Под расстёгнутой рубашкой мелькнула полоска кожи, тёмное кружево бюстгальтера.       — Всë хорошо? — шепнула Йеджи, расстëгивая последнюю пуговицу.       — Д… — Рюджин шумно вздохнула, сглотнула и с трудом выговорила: — Да-да.       Йеджи оторвалась от её шеи, чтобы взглянуть на то, что она сделала. Её взгляд, полный какого-то дикого, хищного восхищения, скользнул по открывшемуся виду. И в этот момент она окончательно перестала быть доктором Хван Йеджи, безупречным учёным в белом халате. Она стала просто Йеджи. Женщиной, которая забыла все правила, все принципы, всё, кроме тепла этого тела под своими руками, кроме еë вкуса на губах, кроме оглушительного гула крови в ушах, который заглушал даже предостерегающий звон лабораторной посуды. Она разрушала свой собственный порядок. И Рюджин даже не была в этом виновата.       Когда губы Йеджи скользнули вниз, обжигая кожу на груди Рюджин поверх кружевной ткани, а потом и под ней, мир для Рюджин окончательно потерял чëткие очертания. Она почти захныкала, а руки, метавшиеся в поисках опоры, впились наконец в блондинистые волосы Йеджи. Пальцы с силой сжимали короткие пряди, путались, надавливали на затылок. Йеджи чувствовала еë пальцы, чувствовала поглаживания, натяжение прядей у корней и всë это лишь подливало масла в огонь. Всё, что она копила, сдерживала, прятала под маской холодной рациональности месяцами — раздражение, восхищение, ярость, тягу, зависть к её бесстрашию, странную нежность — всё это вырвалось наружу. Рюджин всё это время пыталась вывести её на чистую воду своими дерзкими ухмылками, провокациями, своим светом. И сейчас, наконец, она поддалась. Не просто поддалась чувству — она обрушила на Рюджин всю эту накопленную бурю.       Её пальцы, уже освободившие грудь Рюджин от лишних преград, скользнули вниз, к поясу брюк. Она нащупала металлическую пуговицу, и одним резким, уверенным движением расстегнула её. Молния разошлась с громким, неприличным в этой обстановке звуком. И тут же, не теряя ни секунды, её ладонь, уже тёплая и влажная, проскользнула под ткань, под резинку нижнего белья. Именно в этот момент, под этим внезапным, бесцеремонным прикосновением, Рюджин частично вернулась в реальность. Её тело вздрогнуло не только от удовольствия, но и от неожиданности. Она схватила запястье Йеджи, не позволяя руке скользнуть ниже.       — Йеджи… — выдохнула она, а в следующую секунду зажмурилась от неловкости.       — Что? — мурлыкнула Йеджи, оставляя нежный поцелуй на подбородке Рюджин. Она смотрела на неë снизу вверх и терпеливо ждала.       — Это… Это мой первый раз.       Йеджи замерла, а потом подняла голову, ловя взгляд глаз Рюджин. Её губы были влажными, щёки раскрасневшимися. Она не рассердилась, не отстранилась. Вместо этого она тихо рассмеялась. И в этом не было злости или насмешки, скорее какое-то умиление. Она приподнялась, чтобы её губы снова оказались у самого уха Рюджин.       — Можем остановиться в любой момент, — прошептала она, и её дыхание обожгло кожу. — Просто скажи. Если ты о чëм-то думаешь, то… — Йеджи мягко прикусила мочку уха, заставляя Рюджин вздрогнуть. — Сегодня ты уже сделала самую сложную работу. Получила свой грант. Остальное… Остальное я беру на себя. Расслабься.       И её слова, и этот лёгкий укус, и тон, в котором смешались власть и нежность, подействовали сильнее любых успокаивающих слов. Рюджин мягко подтолкнула еë запястье ниже. Йеджи не стала медлить дальше, едва коснулась влажной кожи, а в следующую секунду уже убрала руку, под недоумевающим взглядом Рюджин. Она ловко стащила с Рюджин брюки и приспустила бельё, помогая ей приподнять бёдра. Потом её руки обхватили Рюджин за бёдра и резко притянули к самому краю стола, так что она почти повисла на нëм.       Йеджи опустилась на колени на холодный кафель. Её непривычно-хищный взгляд скользнул вверх по дрожащим ногам Рюджин.       — И всë же, ты такая очаровательная, Шин Рюджин, — хмыкнула она, наблюдая за порозовевшими щеками девушки.       И затем Йеджи наклонилась. Кончиками пальцев она провела по острым коленям, по округлым бëдрам, на секунду коснулась напряженных пальцев, которые всë ещë вгрызались в край столешницы. Язык нежно коснулся кожи на внутренней стороне бедра, заставив Рюджин вздрогнуть, а потом… Потом не осталось ни робости, ни сомнений.       Рюджин, опираясь на локти, запрокинула голову назад. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Каждое прикосновение, каждое движение языка Йеджи отзывалось в ней электрическими разрядами, сжигая последние остатки стыда и неловкости. Она была полностью открыта, уязвима, отдана этой женщине. Йеджи сжимала пальцами бëдра Рюджин, удерживая еë на краю стола. Влага стекала по губам, оставалась на кончике языка, туманила разум Йеджи.       В один момент, когда волна нарастающего наслаждения достигла невыносимой высоты, тело Рюджин не выдержало. Мышцы живота судорожно сжались, спина выгнулась так, что локти соскользнули по столешнице. Всё её тело, напряжённое до изнеможения, вдруг обмякло и с глухим шлепком упало на холодный стол.       Удар был несильным, но этого было достаточно, чтобы стол снова дрогнул. И пробирки в подставке на этот раз не удержались. Несколько штук, самые лёгкие и неустойчивые, выскочили из своих гнёзд и со звоном покатились по столешнице, прежде чем упали на пол. Звон разбитого стекла, хруст крошек под каблуками Йеджи, который она даже не заметила, и сдавленный стон Рюджин, достигшей пика — всё это смешалось в один хаотичный коктейль.       Рюджин лежала на столе, грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле, а мир медленно возвращал фокус. Йеджи поднялась с колен, её губы блестели, а глаза лихорадочно сияли. Она смотрела на Рюджин, на эту потрясающую картину, и в её взгляде читалось глубокое удовлетворение. Она взяла всё, что хотела. И отдала всё, что могла.       Но Рюджин, понемногу приходя в себя, ловила на себе этот взгляд. И в нём, сквозь смущение и остаточную эйфорию, рождалось новое желание. Не просто получить — отдать, коснуться, узнать. Она видела, как дрожали руки Йеджи, когда та снимала с неё одежду. Слышала как срывался еë голос. Чувствовала ту ярость, с которой та отдавалась.       Рюджин приподнялась на локтях. Её рука, всё ещё дрожащая, потянулась к Йеджи. Не к лицу, не к губам, а к воротнику той самой строгой блузки, которую та не успела даже расстегнуть. Пальцы коснулись ткани, а потом — горячей кожи на шее. Йеджи вздрогнула, но не отстранилась. Она замерла, наблюдая, куда направится эта рука дальше.       — Подойди, — прошептала Рюджин, и это звучало не как просьба, а как мягкое, но не терпящее возражения приглашение. Была странная уверенность.       Всю свою жизнь Йеджи выстраивала барьеры. Была неприкосновенной. Контролировала каждое прикосновение, каждый взгляд. Позволить Рюджин то, что только что произошло — это уже было чудовищным нарушением всех её правил. Но позволить ей коснуться себя в ответ? Открыться? Это казалось невозможным. Но её тело думало иначе. Оно помнило жар губ, цепкие пальцев в волосах, натянутый узел в самом низу живота. И оно хотело большего.       Йеджи замешкалась всего на мгновение. Взгляд её скользнул по распростёртому на столе телу Рюджин, по её сияющему лицу. И она подчинилась. Сделала шаг вперёд, встала между её ног, так близко, что еë колени коснулись холодных ящиков стола. Она позволила.       — Не поранилась? — мягко шепнула Рюджин, заправляя растрëпанные пряди Йеджи за ухо.       Йеджи сначала даже не поняла о чëм речь, лишь потом опустила взгляд на пол, где валялись осколки пробирок. Она отрицательно качнула головой, снова возвращая взгляд на бездонные, щенячьи глаза Рюджин.       Рюджин, не отрывая взгляда от её лица, принялась расстёгивать пуговицы. Ткань дорогой блузки расходилась, обнажая гладкую кожу и кружево бюстгальтера. Йеджи не двигалась, позволяя этому происходить, лишь её дыхание становилось чуть глубже, а взгляд темнел. Рюджин замерла. Перед ней теперь была не доктор Хван, а просто женщина. С изящными ключицами, с гладкой кожей, прикрытой тонким кружевным бюстгальтером. Рюджин не решалась снять его, вместо этого она наклонилась и прикоснулась губами к тому месту, где пульсировала артерия на шее. Потом — к ключице. Её поцелуи были неуверенными, робкими, полными вопросов: «можно? Так?». Йеджи ответила стоном. Низким, сдавленным. Её руки разжались, и одна из них поднялась, чтобы спрятаться в волосы Рюджин, прижать её губы поближе к коже. Это был ответ: «Да. Можно. Не останавливайся».       Когда последняя пуговица у пояса расстегнулась, Рюджин не стала стягивать блузку. Вместо этого её руки скользнули вниз, к подолу обтягивающей юбки Йеджи. Пальцы вцепились в ткань, и одним решительным движением она задрала её вверх, к самому поясу, обнажив чулки, подвязки и тонкое шëлковое бельё. Воздух коснулся обнажëнной кожи, и Йеджи вздрогнула от внезапных мурашек.       — Можно? — с усмешкой спросила Рюджин, подушечками пальцев касаясь внутренней стороны бедра.       Ответом стало не «да», а короткий кивок и рваный выдох, который Йеджи спрятала в изгиб шеи Рюджин. И тогда Рюджин, всё ещё сидя на столе, коснулась. Сначала просто провела ладонью по внутренней стороне бедра Йеджи, почувствовав, как под кожей дрогнули мышцы. А потом уже целенаправленно, через влажный шëлк, находя то место, где сосредоточилось всё напряжение, вся скованность этой женщины.       Йеджи ахнула. Её тело, и так балансировавшее на грани, резко наклонилось вперёд. Она оперлась ладонями о столешницу по обе стороны от бёдер Рюджин, застыв в неустойчивой позе. Голова почти рухнула вперёд, лбом Йеджи прижалась к плечу Рюджин. Задача стояла невероятно сложная — устоять на ногах. На этих самых, предательски высоких каблуках, которые сейчас дрожали вместе со всем еë телом. Каждый нерв, каждая мышца была напряжена до предела — между опорой на дрожащие руки и тем сладким, невыносимым давлением пальцев Рюджин.       — Рю… — выдохнула она прямо ей на ухо.       Рюджин на секунду застыла. Йеджи назвала еë… Рю? А в следующую секунду времени на размышления уже не осталось, потому что Йеджи схватила Рюджин за запястье и завела еë пальцы под резинку своего белья. Рюджин после этого стала действовать значительно увереннее. Она училась на ходу, её прикосновения были не такими умелыми, как у Йеджи, но в них была жадная нежность, смешанная с головокружительным триумфом. Она чувствовала, как под её пальцами тело Йеджи постепенно теряло остатки контроля, как лëгкие спазмы пробегали по её спине, как ноги на каблуках подкашивались. Ощутимая пульсация в подушечки пальцев Рюджин явно подтверждала правильность еë действий.       Йеджи больше не пыталась устоять. Она просто висела, опираясь на руки, дыхание было горячим и прерывистым, оно оставляло на коже Рюджин мурашки, а в ушах стоял оглушительный гул собственной, казалось, закипающей крови. Она позволила Рюджин разобрать себя на атомы. Стереть в порошок все принципы и все страхи.       Когда волна удовольствия наконец накрыла Йеджи, смывая последние мысли, она не закричала, даже не застонала. Она просто обмякла всем телом, её лоб соскользнул с плеча Рюджин, а руки подкосились. Йеджи почти осела на колени на холодный кафель, едва не утянув за собой Рюджин, но та успела ухватить еë за блузку, не давая упасть.       Йеджи навалилась на Рюджин почти всем телом, уткнулась носом куда-то в нежную кожу на еë шее и выдохнула. Пальцы едва ощутимо коснулись поясницы Рюджин. Всё, что она могла сделать — это держаться. Держаться за эту девушку, которая сидела на её рабочем столе.       Теперь, когда адреналин отступил, реальность начала просачиваться обратно сквозь трещины в их общем безумии. Липкая прохлада на обнажëнной коже, беспорядочно разбросанная одежда и хруст битого стекла под ногами. Йеджи первой нарушила это молчание движением. Она медленно отошла, её ноги дрогнули, но всë же удержались. Она не смотрела на Рюджин. Её взгляд блуждал по лаборатории, оценивая масштаб разрушения их общего, священного пространства. Стыд? Паника? Нет. Скорее, всепоглощающая растерянность. Йеджи не знала, что чувствовать, поэтому она начала действовать. Действовать — это единственное, что она умела.       Она подняла с пола смятые брюки Рюджин, аккуратно встряхнула их и, не произнося ни слова, протянула ей. Рюджин, всё ещё сидящая на столе, молча приняла их и начала натягивать. Потом Йеджи нашла её рубашку, помогла просунуть руки в рукава, её пальцы автоматически застёгивали пуговицы одну за другой, избегая касаться горячей кожи больше необходимого. Она поправила ей воротник, смахнула невидимую пылинку с плеча — жест почти материнский, абсолютно неуместный после того, что только что произошло.       Затем она занялась собой. Отдернула юбку вниз, прикрывая колени, краснота которых просвечивала даже через чëрные капроновые чулки. Поправила сбившийся бюстгальтер под расстёгнутой блузкой. Застегнула пуговицы на блузке, но не до конца — воротник остался расстёгнутым. Её пальцы искали на лице следы хаоса. Йеджи подошла к большому блестящему боксу стерилизатора, поверхность которого, как тёмное зеркало, отражала смутные очертания.       В отражении она увидела своё лицо. Растрёпанные волосы, размазанную по подбородку и щеке помаду — тёмное, неприличное пятно на её обычно безупречной коже. Она смотрела на это пятно несколько секунд, будто не понимала, что это и откуда. Потом подняла руку, смочила палец слюной (жест, который в обычной жизни вызвал бы у неё приступ брезгливости) и начала стирать. Тёрла до красноты, пока следы не исчезли, оставив после себя лишь розоватое пятно на коже. Она поправила волосы, чуть расправив спутанные пряди. Её отражение стало более привычным, но глаза… Глаза оставались чужими. Слишком тёмными, слишком большими, слишком потерянными.       Именно в этот момент, когда она стояла, уставившись на своё отражение, пытаясь собрать в кучу осколки собственной личности, спины коснулось непривычное тепло. Сначала лёгкое, неуверенное, а затем — окутывающее. Рюджин подошла сзади и обняла её. Не страстно, не требовательно, просто обняла, прижавшись щекой к её лопатке, там, где тонкая ткань блузки скрывала кожу, которую она только что целовала. Её руки сомкнулись на животе Йеджи, ладони легко погладили, пальцы слегка вцепились в ткань.       Йеджи замерла. Её отражение в стекле замерло вместе с ней. Она почувствовала тепло тела, прижатого к её спине, услышала тихое, ещё неровное дыхание у себя за спиной. Всё внутри неё сжалось в тугой, болезненный комок. Что сказать? «Всё в порядке»? Но ничего не было в порядке. «Это была ошибка»? Но это было бы ложью. «Я не жалею»? Это было бы слишком откровенно, слишком страшно.       Йеджи не знала, что сказать. Ни одно из миллиона отточенных научных или саркастических замечаний не подходило. Поэтому она ничего не сказала, вместо слов её руки поднялись и легли поверх рук Рюджин на животе. Она не погладила их, не оттолкнула, просто мягко сжала её пальцы в своих.       Они стояли так посреди разгромленной лаборатории: Йеджи — глядя в своё отражение, в котором всё ещё мелькали проблески только что пережитого безумия, а Рюджин — прижавшись к её спине, дыша в лопатку, получала ответ не в словах, а в этом лëгком касании.       Утром им придётся как-то это разобрать. Но сейчас, ночью, в этом хаосе — они вместе.