Глава 1. Казань, жди меня — я еду.
29 ноября 2025 г., 21:13
В кабинете стояла невыносимая духота — горячее майское солнце раскалило кирпичные стены консерватории так, будто мы сидели внутри крематория. Форточки в старых пыльных окнах были такими маленькими, что свежий воздух почти не проникал внутрь. Форма неприятно липла к телу, а волосы на висках предательски завивались от влажности. Мои пальцы застыли над клавишами рояля, а метроном на столике сбоку мерно отсчитывал ритм.
Щёлк.
Щёлк.
Каждый его удар отдавался в висках тупой болью.
С улицы донёсся радостный детский визг — время, когда малышей забирают из детского сада. Я не могла дождаться конца урока, чтобы вырваться отсюда и забыть об этом месте хотя бы на три месяца. Музыкальная консерватория. Мой бич, мой персональный ад. Я всю свою сознательную жизнь обожала музыку, и мне безумно нравилось играть на рояле. Но это не означало, что меня обязательно нужно было запихнуть сюда. Реальность оказалась далека от моих ожиданий: учеба была совсем не такой, как я представляла.
Занудные лекции от преподавателей, которые сами едва понимали, чему учат. Бешеная теоретическая нагрузка, после которой не остается сил — и даже времени — на практику. Хочешь выступить на отчетном концерте в Доме культуры? Обзаведись связями. А лучше — занеси директору неприметный, но увесистый конверт. Я просто хотела играть для себя. Я никогда не стремилась стать «профессионалом». Но маме, Наталье Григорьевне, было абсолютно всё равно.
Нашу семью смело можно было назвать матриархальной. Все важные решения принимала мама — и не важно, касались ли они её самой, отца или меня. С детства она вдалбливала мне образ «идеальной дочери». Я должна быть самой красивой, самой умной, самой незаменимой. Я безропотно исполняла её каждое пожелание — поэтому, собственно, и оказалась в этой консерватории.
Я пахала как вол, чтобы в табеле не было ни одной четвёрки: мама расстроится. Ходила на все кружки, куда она меня записывала. Носила только те вещи, которые, как она говорила, мне «очень идут». Я не жаловалась — мама ведь умнее, она лучше знает.
Но с годами внутри меня начал тлеть маленький революционный огонёк. Я всё отчетливее понимала, что не хочу жить по её правилам. Не хочу учиться здесь. Не хочу делать то, что она говорит. Возможно, это говорила усталость — бесконечные ночи за учебниками, постоянное напряжение, — но мне всё это смертельно надоело.
Жаль, что нельзя измениться по щелчку пальцев — что-то постоянно тянуло назад, сдерживало мой внутренний огонь. Страх? Вероятно. Когда слишком долго пытаешься быть идеальной, сложно решиться стать настоящей.
Щёлк. По спине медленно скатилась капля пота. Щёлк. В голове стало пусто. Щёлк. И вдруг мои пальцы сами собой заскользили по клавишам — лёгкие, будто мотыльки. Я просто хотела играть. Раствориться в музыке.
Просторный класс наполнила «Лунная соната» Бетховена, которую я могла исполнить даже с закрытыми глазами. На губах появилась слабая улыбка, а затылком я чувствовала пристальный взгляд моей преподавательницы, Елены Петровны, стоявшей за моей спиной.
Когда я играла, все гнетущие мысли исчезали. Мне было хорошо. Я чувствовала себя живой. Но произведение подошло к концу. Я сложила руки на коленях и приготовилась выслушивать вердикт этой мегеры.
– Неплохо, Алиса, – Елена Петровна обошла меня справа и постучала ногтями по корпусу рояля. – Но я всё равно отметила несколько технических ошибок. Над ними придётся поработать.
Мои пальцы сжали подол формы так сильно, что костяшки побелели. У неё что, язык отсохнет, если она хоть раз скажет что-то хорошее?
– Тебе нужно больше практиковаться, – продолжила она. – Поэтому можешь приходить на каникулах — мы будем заниматься дополнительно.
Ага. Щас.
– К сожалению, я завтра уезжаю из Москвы на все лето, поэтому не смогу приходить. – я тут же продолжила, предвещая ее вопрос. – Мама уже поговорила с директором насчет этого. Он в курсе.
– Хм, – на ее лице появилось легкое раздражение. – Да, что-то я про это слышала. Совершенно вылетело из головы.
Я не любила её от слова «совсем». Злая, надменная, уверенная в собственной исключительности — она считала себя чуть ли не музыкальным божеством. Мне не раз прилетало по рукам её указкой за «неправильную постановку пальцев», а бывало, что она так хлопала крышкой рояля, что та падала мне на руки, оставляя синяки.
Однажды моя преподавательница сольфеджио попросила меня отнести журнал в приемную, но то, что я там увидела, чуть не заставило мой желудок извергнуть съеденный обед. Дверь в кабинет директора была приоткрыта, и я увидела Елену Петровну, сидящую на столе с раздвинутыми ногами и задранной юбкой, пока наш маленький, одутловатый и вечно потный директор шарил своими руками по её груди. Я быстро швырнула журнал на ближайший стол и пулей выскочила из приёмной. А на следующий день я узнала, что ее дочь получила ведущую партию на концерте, посвященном Дню города. Совпадение? Не думаю.
– Значит, тебе придется найти место, где заниматься, а не то, боже упаси, еще все ноты за лето забудешь.
Она так искренне засмеялась своей шутке, словно ничего смешнее никогда не слышала. Лимит моего терпения подходил к нулю.
Я бросила взгляд на настенные часы и с облегчением поняла, что могу наконец уйти. Подхватила свой портфель с пола и собрала листы с нотами, затолкав их в папку. Я испытывала небывалый прилив жизненной энергии. Целых три месяца свободы!
Я закинула портфель на плечо и направилась к выходу. Елена Петровна что-то бубнила о важности учёбы и ежедневной практики, если я хочу стать «настоящим профессионалом», но я просто отмахнулась.
– Я бы с вами еще поболтала, но мне пора бежать, — я уже держалась за дверную ручку. В этот момент мне так сильно захотелось сказать ей что-то колкое, и я не удержалась. — Это вам бы лучше найти место, где заниматься, а не то, боже упаси, еще кто-то увидит, чем вы тут занимаетесь после уроков.
– Что? – её глаза округлились, и она резко опустилась на стул.
Я невинно улыбнулась и вышла из кабинета. Шла по ковровой дорожке почти вприпрыжку. Проходившие мимо люди косились на меня как на ненормальную, но мне было абсолютно плевать.
Я была счастлива.
***
– Лиса, целых три месяца? Я же тут сойду с ума от одиночества. Ты этого хочешь? Моя лучшая подруга Вика всегда была склонна к драме, но сегодня она превзошла саму себя. Она тяжело опустилась на деревянную скамейку и театрально приложила ладонь ко лбу. В другой руке у неё было мороженое, которое мы купили несколько минут назад в крошечном ларьке у входа в парк. – Ты же знаешь, что я давно хотела поехать. – Но зачем так надолго? Неужели тебе не хватит пары недель? Вика уже отвлеклась от своей сцены и принялась за мороженое. Своё я вертела в руках: есть совсем не хотелось. В итоге я протянула стаканчик Вике, и она тут же схватила его с такой жадностью, будто никогда в жизни его не ела. – Я устала. А там я чувствую такое спокойствие и умиротворение… Это словами не передать. – Ты хотя бы звони мне! – Вика резко отвлеклась от мороженого и широко открытыми глазами посмотрела на меня. – Там вообще есть телефоны? Или только голубиная почта? – Боже, это Казань, а не Северный полюс, – я засмеялась и щёлкнула подругу по лбу. – Конечно, там есть телефоны. – Вот и прекрасно! Но если ты не будешь звонить мне каждый день, я такое устрою, я… – Она замолчала, прикусив губу, так и не придумав угрозу. – Клянусь, буду звонить ежедневно! И перестань напрягаться, а то у тебя сейчас голова лопнет. Вика была моей лучшей подругой со школы. Она приехала с родителями из Нижнего Новгорода, так как её отцу-хирургу предложили место в Москве. Мы долго притирались друг к другу, но сами не заметили, как со временем стали самыми близкими людьми. Мы знали друг о друге всё: мечты, страхи и переживания. Мы виделись почти каждый день на протяжении последних десяти лет (за исключением тех моментов, когда кто-то из нас ненадолго уезжал с родителями в отпуск). Именно поэтому Вика сейчас была такой драматичной. – Как ты уговорила свою маму? Она же, кажется, не ладит с Ириной Аркадьевной. Ирина Аркадьевна — моя замечательная бабушка со стороны отца. В детстве я проводила у неё почти каждое лето. Она баловала меня так, что иногда становилось неловко. В Казани я всегда чувствовала себя свободной и по-настоящему любимой. Никто не ругал меня за испачканную в грязи юбку или за то, что я ем «как поросёнок». Маме не нравилось бабушкино влияние: по её мнению, я становилась слишком бойкой, слишком самостоятельной. Бегала с мальчишками, дралась, громко выражала своё мнение — одним словом, «несдержанная». Что произошло потом, я до сих пор не знаю, но когда мне исполнилось десять, поездки к бабушке внезапно прекратились. Никто до сих пор не сказал мне правду — даже бабуля. За эти восемь лет я виделась с ней всего пару раз. Когда мама уезжала в командировки, мы с отцом тайком ездили к бабушке на пару дней, а потом возвращались, чтобы мама ничего не заподозрила. Зато созванивались мы часто — я пряталась, словно шпион: либо тихо у себя в комнате, либо из квартиры Вики. – Пришлось использовать шантаж. – Кто ты и что ты сделала с моей подругой? – Вика рассмеялась. – Мне просто необходимо услышать подробности. – Я сказала ей, что если она меня не отпустит, то я отчислюсь из консерватории, – пожала я плечами и откинулась назад. – Поехала бы в любом случае. Даже если бы она сказала «нет». Это был один из первых шагов моей маленькой революции, и я была настроена решительно. – Вау, просто вау, – подруга качала головой. – Я горжусь тобой! Она обняла меня за плечи. – Но это не значит, что я не буду скучать. – Я тоже буду. – А можно я приеду к тебе? В Казань. К тебе и твоей бабушке. Всегда хотела с ней познакомиться. – Конечно, я буду очень рада, если ты приедешь. – А бабушка не будет против? – Ты что, конечно нет, – я потрепала Вику по ее светлым волосам. – Она будет только рада. Новые свободные уши. Домой идти совершенно не хотелось, поэтому мы просидели в парке ещё несколько часов, рассказывая друг другу последние новости и сплетни. У Вики впереди была учебная практика — она училась на медсестру, — и несколько недель ей придётся поработать в больнице. На улицу опустились сумерки, но мы совсем не боялись гулять в темноте. Мы шли по гравийной дорожке между густыми деревьями парка, среди которых торчали старые фонари. Через некоторое время, не прекращая болтать, мы наконец дошли до нашего с Викой места, где обычно расходились. – Во сколько у тебя поезд? – спросила Вика, поправляя лямку портфеля. – В шесть утра. Буду на месте примерно к девяти вечера. Вика скривилась, и я снова засмеялась. Она терпеть не могла ранние подъёмы. А где-то в глубине меня зарождалось странное чувство — тихое, тягучее волнение. Не потому, что я приду домой позже обычного и получу нагоняй. Нет. Это было что-то другое. – Эй, что с лицом? – Вика всмотрелась в меня. – Ты чего? – Не знаю, я как-то странно себя чувствую. Волнительно. – Может, в Казани случится что-то невероятное? – Она игриво подняла брови. – Встретишь принца на белом коне. – Ага, – я закатила глаза и фыркнула. – Конечно. – Ну а что, – она ткнула меня локтем в бок. – Это всё равно лучше, чем тот Олег, которого тебе пытается навязать твоя мама. – Не произноси его имя, пожалуйста. У него есть какой-то талант внезапно появляться там, где его вообще не ждут. Мы снова засмеялись и обнялись на прощание. Вика обнимала так крепко, словно я отправлялась на фронт, а не к бабушке на лето. Она ещё раз напомнила мне звонить каждый день, после чего, энергично размахивая рукой, побежала в сторону своего дома. Я улыбалась, глядя ей вслед, а затем сделала глубокий вдох, чтобы скинуть с себя волнение.. – Принц на белом коне, – я фыркнула самой себе. – Ну она совсем с ума сошла. Развернувшись на пятках, я пошла в сторону своего подъезда, чтобы поскорее послушать очередную нотацию, а затем лечь спать, чтобы скорее наступило завтра.***
Я быстро взбежала по ступенькам и остановилась перед дверью, морально готовя себя к тому, что меня ждет. В квартире витал аромат выпечки и яблок. О нет. Мама пекла шарлотку только в одном случае — когда знала, что у нас будут гости. Тихо прикрыв за собой дверь, я заметила на полу две пары незнакомой обуви. Из зала тут же раздался визгливый смех, а затем — низкий голос Олега. Прекрасно. Говорила же Вике: не произноси его имя. Вот он и материализовался — как будто по зову — да еще и со своей мамашей. Инга Филипповна была тучной женщиной с огненно-рыжими волосами, которые она неизменно собирала в высокую прическу. Она считалась лучшей подругой моей матери, но, откровенно говоря, я понятия не имела, как они вообще подружились. Каждая их встреча превращалась в соревнование: чей муж лучше, чей ребенок умнее — и так по списку. Я закатила глаза — и мне казалось, что скоро они закатятся так глубоко, что я ослепну навсегда. Уже взялась за дверную ручку, чтобы незаметно ускользнуть и переждать, пока эти люди уйдут, но мама как назло вышла в коридор. – Алиса, солнышко, где ты ходишь? Гости уже заждались. Вот это поворот — даже ни одного упрека о том, где я так долго болталась? – Я их не звала. – Прекрати! Иди умойся — и к столу. Мама развернулась на пятках и скрылась в зале. Я зло пыхтела себе под нос, направляясь в свою комнату. Запереться и взять эту семейку измором не выйдет: мама сто процентов найдет повод затащить Олега ко мне. Поэтому я надела свои любимые домашние штаны с пчелками и растянутый свитер. Уж извините, наряжаться я не собираюсь. Я тянула время как могла и просидела в ванной минут десять, разглядывая в зеркале собственное отражение. Оно мне, мягко говоря, не нравилось: россыпь веснушек на носу с горбинкой (память о детских играх и ручке от колодца), каштановые волосы до лопаток, усталые голубые глаза. Мама позвала меня из зала и мне пришлось бросить это увлекательное занятие. Отец сидел за столом с выражением полного смирения, периодически кивая на слова матери. Олег обвел меня взглядом с ног до головы — раздражение вскипело мгновенно, по коже побежали мурашки. – Алиса, привет, — он встал и галантно отодвинул мне стул. — Рад тебя видеть! – Ну какой джентльмен! — мама смотрела на это, едва не хлопая в ладоши. — Инга, твой сын просто прелесть. – Да, Олеженька у меня такой, — довольно тряхнула своим вторым подбородком Инга Филипповна. Вселенная, прошу, помоги. Хотелось удариться головой об стол, потерять сознание и не присутствовать в этой комнате. Но вместо этого я плюхнулась на стул, как мешок с картошкой, и сложила руки на груди. – Ну, Алисонька, рассказывай, как дела? — Инга Филипповна уже уминала третью куриную ножку; ее рот блестел от жира. — Вот Олеженька закончил первый курс университета. Будущий полицейский! – Какая прелесть, — процедила я, ковыряя вилкой картошку. – Она просто устала, — мама махнула в мою сторону рукой. — Всё-таки музыкальная консерватория, а не кулинарный колледж. Там не забалуешь. – Да-да, — отец вставил свои пять копеек. Так проходил весь вечер. Олег не сводил с меня глаз и постоянно улыбался, мама врала про какие-то мои несуществующие достижения, а отец бегал курить каждые пятнадцать минут. Зазвонил городской телефон, мама подняла трубку и вдруг позвала меня. Я удивилась, когда услышала голос Вики. Слава богу, телефон стоял в коридоре — можно было спокойно пожаловаться подруге на мой отвратительный вечер. – Ты не представляешь, насколько здесь все плохо, — я прижимала трубку к уху и нервно накручивала провод на палец. Вика заливисто засмеялась. – Помяни дьявола, да? – Это просто мой кошмар. Он пялится на меня весь вечер, а его мама каждые пять минут говорит, какая мы были бы красивая пара. Вика продолжала смеяться, одновременно умудряясь сочувствовать. – Ладно, Лиса, потерпи. Один вечер — и три месяца ты его не увидишь. Кстати… об этом… Мама выглянула из зала. – Дорогая, ты скоро? Олег принес твой любимый тортик “Сказка”. Ждем тебя — тебе первой отрежем кусочек. Она снова скрылась. – Ты слышала? – я шипела в трубку. – Я ненавижу этот торт. Боже, Вика, где я нагрешила? – А я бы сейчас с удовольствием съела кусочек. – Вот приходи и ешь! И Олега можешь забрать себе бонусом. – Тогда я лучше поголодаю. Несмотря на ярость, я рассмеялась. Вика права — осталось потерпеть совсем чуть-чуть. – На самом деле я звоню тебе не просто так. У меня для тебя подарок. Не смей завтра уезжать, пока я его не вручу. Я буду ждать у твоего подъезда утром. А теперь давай, иди, Олежа скучает. Чмок! Она повесила трубку. Несколько секунд я стояла ошеломленная, потом покачала головой и положила трубку. Вроде магнитные бури никто не объявлял… Тогда почему все ведут себя так странно? Тяжело вздохнув, я вернулась в зал. “Прекрасный” вечер продолжился. В меня пытались впихнуть этот отвратительный торт, но я сослалась на больной живот, и от меня наконец отстали. Когда гости уходили, слегка захмелевшая мать Олега расцеловала меня в обе щеки и потрепала по голове, как щенка. Олег посмотрел на меня с надеждой и легонько махнул. Я нехотя ответила. Ага, до встречи через три месяца. Дверь за ними едва закрылась, как я рванула в свою комнату. Я почти плясала от счастья и предвкушения поездки. Завтра я уже буду спать в другом месте и наслаждаться летом. Когда я, уже укрывшись одеялом, удобно устроилась на боку, что-то настойчиво шептало мне: это лето я не забуду никогда. С этими мыслями я и уснула.***
Видимо, я была настолько возбуждена предстоящей поездкой, что проснулась раньше будильника. Я сидела на кухне, смотрела в окно на пустую детскую площадку и попивала горячий чай. Спустя какое-то время проснулся отец — он должен был отвезти меня на вокзал. Моя дорожная сумка уже стояла у двери, а я нервно переминалась с одной ноги на другую. Мама всё ещё спала, и, откровенно говоря, я была этому рада — я не была готова выслушивать от неё очередные советы и нравоучения. – Ну что, пошли, ребёнок? – в одной руке у отца была моя сумка, а во второй он держал зажженную сигарету. Подъездная дверь громко скрипнула, и меня обдало свежим весенним воздухом. На улице стояла умиротворяющая тишина, изредка нарушаемая птичьим пением. Как и обещала, Вика ждала меня у подъезда, что-то сжимая в ладонях. Она выглядела забавно: растрепанные волосы и заспанные глаза — словно только что проснулась. – Лиса! – подруга кинулась в мои объятия, немного ошарашив отца, который невольно дернулся. – Держи, это тебе. Она отпустила меня и протянула небольшую фотографию. Мы сделали этот снимок на её день рождения: Вика стояла с широкой улыбкой, глядя в камеру, а я прыгнула ей на спину и подняла руки в воздух. Я прижала фото к груди и взглянула на Вику. В её глазах блестели слёзы, нижняя губа подрагивала. – Хоть я уже говорила, но… я буду безумно скучать по тебе. – Я тоже, – я обняла Вику, пытаясь успокоить и её, и себя. – Но ты же приедешь ко мне. Можешь оставаться столько, сколько захочешь. – Угу, – она взяла себя в руки, хотя её плечи всё ещё дрожали. – Дочь, нам пора, а то опоздаем, – неловко вмешался отец. – Сейчас, пап, – я отстранилась и снова посмотрела на подругу. – Спасибо за подарок. Я обязательно поставлю фотографию на самое видное место. – И чтоб там не завела себе новых лучших подружек, – Вика вытерла мокрые глаза. Потом наклонилась ко мне и шепнула: – Парней — сколько хочешь, а вот подружек не прощу. Я тихо хихикнула и поправила лямку портфеля. Ещё раз быстро обняла подругу и направилась к машине. – Есть, капитан! – я нелепо отдала ей честь и села на переднее сиденье. Я смотрела, как подруга махала мне вслед, пока мы не скрылись за поворотом. На вокзале всё прошло гладко. Мы приехали раньше, чем планировали, и у меня оставалось несколько минут перед отправлением. Отец курил очередную сигарету, а я уже ощущала приближающуюся свободу. Вскоре подъехал поезд, и папа помог занести вещи в вагон. Перед тем как выйти, он сказал: – Я не хочу читать тебе нотаций, но, дочь, будь аккуратнее, ладно? – он легонько похлопал меня по плечу. – И знай: что бы ты ни решила, я буду на твоей стороне. Я не совсем поняла, к чему относилась его последняя фраза, но была рада и этим крохам — мой отец не отличался разговорчивостью. – Звони нам каждый день и помогай бабушке. Хороших тебе каникул, дочка. Он поцеловал меня в лоб и вышел из вагона. Я опустилась на своё место и прижала руки к лицу — утро выдалось слишком эмоциональным. Когда поезд тронулся, я не смогла сдержать улыбки. Казань, жди меня — я еду.
