Из Blackstar – просто так не уходят, Егор

Душный московский вечер вдавливал город в асфальт, раскалённый за день солнцем. Воздух в районе Москва-Сити был густым и неподвижным, пахшим выхлопами и холодным стеклом. Егор стоял у панорамного окна своей небоскрёбной квартиры, подаренной лейблом, и смотрел на бесконечный поток фар. Он чувствовал себя узником в этой стерильной, дорогой коробке, где каждый предмет кричал о роскоши, но ни один — о доме. В спальне, на огромной кровати с шёлковым бельём, лежал его телефон. Он трещал и вибрировал без остановки: сообщения от менеджера, напоминания о завтрашшей съёмке, гневные голосовые от Тимати, который требовал отчёта о новой демо-записи. Егор игнорировал их. Сейчас его занимала лишь одна мысль, одна точка невозврата, которую он для себя обозначил. Он потянулся к столику с мини-баром, налил в хрустальный бокал виски — не тот дешёвый, что пил Тимур, а выдержанный, восемнадцатилетний. Жидкость обожгла горло, но не принесла ни кайфа, ни облегчения. Лишь горькое послевкусие. Его спасением в последние месяцы стал Данила Поперечный. Не его публичная персона, язвительный блогер и поэт, а тот другой Данила — тихий, ироничный и до странности спокойный. Тот, кто видел насквозь всю эту цирковую мишуру. Именно к нему Егор и поехал сейчас, не дожидаясь приглашения. Машина, ещё один атрибут «звёздной» жизни, бесшумно катила по ночным улицам. Егор смотрел в окно, и ему казалось, что за стеклом — другой мир, настоящий, до которого он не может дотронуться. Квартира Данилы была его полной противоположностью: книжные стеллажи, заваленные фолиантами и современной поэзией, запах старой бумаги, кофе и дорогого табака. На стенах — странные картины, скорее всего, подарки друзей-художников. Здесь пахло жизнью, а не деньгами. — Крид, — Данила открыл дверь, в одних мятых спортивных штанах и футболке с выцветшим принтом какой-то неизвестной группы. В его глазах не было удивления, лишь лёгкая усталость. — Лицо у тебя, как у призрака, который только что увидел собственное надгробие. — Можно я войду? — буркнул Егор, чувствуя себя не в своей тарелке. — Он прошёл в гостиную и рухнул на потертый, но невероятно уютный диван. Его взгляд упал на дверь в спальню. Она была приоткрыта, и в щели Егор увидел спящую фигуру. Эдуард Выграновский. Он лежал на боку, спиной к двери, его знакомое лицо с характерными чертами было безмятежным во сне. Одеяло сползло до пояса, обнажив торс, покрытый тонкой паутиной татуировок, которые на утренних шоу он с таким азартом демонстрировал миллионам. Сейчас же он выглядел беззащитным, просто человеком, а не медийным персонажем. Данила, заметив взгляд Егора, лениво подошёл к двери и тихо прикрыл её. — Эдик сегодня с утра был на трёх эфирах, потом снимался для обложки, — произнёс он, возвращаясь к мини-кухне и начиная молоть кофе в ручной мельнице. Размеренный скрежет заполнил тишину. — Вырубился, как только голова коснулась подушки. У него свой способ выживать в этом дерьме — отключаться полностью. — Егор смотрел на Данилу, на его точные, выверенные движения. Между ними была странная связь. Не та, что с Выграновским — шумная, братская, для камер. Их связь была тихой, построенной на взаимном понимании абсурда происходящего вокруг. Они были двумя сторонами одной медали: оба поэты, оба чувствовали фальшь, но выбирали разные способы борьбы с ней. Данила — через сарказм и деконструкцию, Егор — пытался через музыку, но всё глубже тонул в ней. — Я ухожу, Даня, — выдохнул Егор, не в силах больше держать это в себе. — От него. От лейбла. От всего этого. — Скрежет кофемолки прекратился. Данила остановился, его спина на мгновение застыла в напряжении. Затем он продолжил своё дело, насыпая молотый кофе в турку. — Наконец-то, — тихо произнёс он. — А то я уже думал, ты решил навсегда остаться красивой вазой на его полке. — Это не шутки, — сдавленно сказал Егор. — Он меня сожрёт. Он не отпустит. — Конечно, не отпустит. Ты его главный актив, его золотой мальчик. Ты думаешь, он в тебя талант вкладывал? Нет. Он вкладывался в бренд. А бренды не уходят, их продают или уничтожают. — Данила подошёл к дивану, поставил на низкий стол две крошечные фарфоровые чашки с чёрным, обжигающе горячим кофе. Он сел напротив, его взгляд был тяжёлым и пронзительным. — Ты готов к тому, что он обольёт тебя грязью так, что твоя же мать не узнает? Что все эти папочки-пранкеры, с которыми он дружит, будут лить на тебя ушаты дерьма в эфире? Что твои же треки перестанут крутить на всех площадках? — Егор взял чашку. Пальцы дрожали, и кофе расплёскивался, оставляя тёмные капли на дереве стола. — Я не могу больше, — это прозвучало как признание, вырванное из самой глубины души. — Я просыпаюсь и не понимаю, кто я. Я пою чужие слова, живу по чужому расписанию, ношу то, что мне говорят. Я даже дышу так, как от меня ожидают. Я… я исчезаю, Даня. — Из спальни донёсся тихий стон. Выграновский перевернулся во сне, что-то пробормотал неразборчиво и снова затих. Оба на мгновение замерли, прислушиваясь. Эта обыденная, интимная деталь — храп любимого человека, вдруг до боли пронзила Егора. У него не было этого. Ни тихого дома, ни человека, с которым можно молчать вот так, без необходимости что-то из себя строить. — Знаешь, что самое страшное? — тихо сказал Данила, глядя куда-то мимо Егора. — Он не злодей в классическом понимании. Он действительно верит, что дал тебе всё. И эта его вера, эта… отцовская любовь-собственность, она в тысячу раз страшнее простой жадности. Он никогда не простит тебе этого предательства. Потому что для него это будет именно предательством. — Он допил свой кофе и поставил чашку с тихим стуком. — Но если ты решил, то иди до конца. Сожги за собой все мосты. Потому что если оставишь хоть один, он по нему вернётся и снова затянет тебя в свою паутину. — Егор сидел молча, сжимая пустую чашку, впитывая каждое слово. В груди бушевал хаос, но сквозь него уже пробивался луч чёткой, холодной решимости. Он посмотрел на закрытую дверь спальни, за которой спал человек, нашедший свой способ выжить в системе, оставаясь при этом частью её. Он посмотрел на Данилу, который существовал на её обочине, сохраняя свою независимость ценой вечной войны. Ему же предстояло уйти совсем. В никуда. Он поднялся. — Мне пора. — Данила кивнул, не вставая. — Удачи, Егор. Возможно, это первое по-настоящему взрослое решение в твоей жизни. — Егор вышел из квартиры. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая мир книг, кофе и тихого сна за стеной. Перед ним снова был лифт, подземный паркинг, его сверкающая машина-клетка. Завтра. Завтра он войдёт в тот кабинет с мерзким запахом дешёвого виски. Завтра он посмотрит в те холодные глаза и произнесёт слова, которые изменят всё. Но пока он ехал по спящему городу, он впервые за долгие годы чувствовал не страх, а что-то похожее на надежду. Хрупкую, как первый ледок, но настоящую. Он ехал собирать осколки себя, чтобы попробовать сложить из них нового человека. Своего. *** Егор вошёл в кабинет, стараясь не смотреть в глаза. Мерзкий запах дешёвого виски ударил в нос, заставляя поморщиться. Тимати сидел за массивным столом, как всегда окружённый полумраком и непроницаемой аурой власти. — Тимур, я ухожу. — Тишина, повисшая в кабинете, казалась оглушительной. Тимати медленно поднял взгляд, и Крид увидел в нём смесь удивления и… боли? Невозможно. Тимати не умеет чувствовать боль. — Уходишь? Куда это ты собрался, Егор? Ты забыл, кто тебя сюда привёл? Кто сделал из тебя звезду? — Егор стиснул зубы. «Звезду»? Скорее марионетку. Красивую, дорогую, блистающую, но всё же марионетку. — Я устал, Тимур. Устал от всего этого дерьма. От постоянного контроля, от лжи, от этих продажных скандалов. Я хочу быть свободным. — Тимати встал из-за стола, медленно обходя его, словно хищник, подбирающийся к жертве. Он остановился прямо перед Егором, заглядывая в глаза. — Свободным? Ты наивный мальчик, Егор. Свободы не существует. Есть только иллюзия выбора. А ты, как никто другой, знаешь, что за всё в этой жизни приходится платить. — Тимати протянул руку и коснулся щеки Егора, поглаживая её большим пальцем. В этом жесте было что-то почти ласковое, что-то, от чего Крида пробрала дрожь. Не от страха, нет. От отвращения. — И какую цену ты готов заплатить за свою «свободу», Егор? Потерять всё, что у тебя есть? Забыть о славе, о деньгах, о поклонницах? Ты действительно готов к этому? — Голос Тимати звучал мягко, почти вкрадчиво. — Или ты думаешь, что сможешь просто так уйти и начать новую жизнь? Нет, Егор. Так не бывает. Ты — часть меня, часть моей империи. И я не отпущу тебя. — Егор оттолкнул руку Тимати. — Я не вещь, Тимур! Я человек. И я сам буду решать, что мне делать. — Тимати усмехнулся. — Человек? Ты такой же, как и все остальные. Слабый, жадный, легко поддающийся влиянию. Я просто дал тебе то, чего ты хотел. Сделал тебя тем, кем ты всегда мечтал быть. Неужели ты думаешь, что добился всего этого сам? — Крид отвернулся, не желая больше смотреть в эти холодные, пронзительные глаза. Он знал, что Тимати прав. В какой-то степени. Но это не меняло его решения. Ему нужна свобода. Любой ценой. Егор стиснул зубы, подавляя в себе волну гнева и отчаяния. Слова Тимати жалили, словно раскалённые иглы, впиваясь в самое сердце. Он понимал, что Тимур прав, что его карьера — это во многом заслуга лейбла. Но зависимость от этого стала удушающей, как петля на шее. Он горел желанием вырваться из этой золотой клетки, вдохнуть полной грудью воздух свободы. Его терзала не столько потеря славы и денег, сколько потеря себя. Он чувствовал, как постепенно превращается в марионетку, дёргаемую за ниточки чужой волей. А это было равносильно смерти. Внутри бушевал ураган противоречивых чувств: страх, обида, разочарование, но над всем этим возвышалось непоколебимое стремление к независимости. В глубине души он знал, что должен рискнуть всем ради этого шанса. Даже если это будет стоить ему всего. Егор поднял голову и посмотрел Тимати прямо в глаза. В его взгляде не было ни страха, ни сомнений. Только решимость и твердая уверенность в своем выборе. — Я знаю, что ты сделал для меня, Тимур, — тихо произнёс он. — Я благодарен тебе за это. Но я не могу больше так. Я должен идти своим путем. Даже если это будет самый трудный путь в моей жизни. — В повисшей тишине эхом отдавалось каждое слово Егора. Тимати молчал, прожигая его взглядом, пытаясь разглядеть в глубине души хоть проблеск сомнения, страха… чего угодно, что могло бы поколебать его решение. Но видел лишь сталь, ту самую, что когда-то и привлекла его внимание. Тимур вздохнул, откинувшись на спинку кресла. В его глазах мелькнула тень грусти, но тут же сменилась привычной маской непроницаемости. Он понимал Егора, понимал эту жажду свободы, эту неистовую потребность быть собой. Но, чёрт возьми, как же тяжело было отпускать того, в кого вложил столько сил, времени, надежд, денег! — Ты точно уверен, Егор? — нарушил он тишину, и в голосе прозвучала почти отеческая забота. — Ты же понимаешь, что назад дороги не будет? Ты готов ко всему, что тебя ждёт за этими стенами? — Егор молча кивнул, и в этом кивке было больше силы, чем в тысяче слов. Он был готов. Готов к нищете, к забвению, к любой цене, лишь бы сохранить себя. Ведь что стоит слава, деньги, успех, если при этом ты теряешь свою душу? — Хорошо, — проговорил Тимати, вновь поднимаясь. — Я желаю тебе удачи, Егор. И помни, двери моего дома всегда для тебя открыты. Даже если твой путь приведёт тебя обратно. — Внутри Егора всё сжалось от этих слов. Он знал, что это прощание. Настоящее, окончательное. Он почувствовал, как предательская слеза скатилась по щеке, и быстро вытер её тыльной стороной ладони. Он не позволит Тимати увидеть его слабость. Никогда. — Спасибо, Тимур, — прошептал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я буду помнить об этом. — Он развернулся и ушёл, стараясь не оглядываться. Каждый шаг давался с трудом, словно он отрывал от себя кусок плоти. В груди зияла пустота, ледяная и бездонная. Он уходил в никуда, в неизвестность, но в сердце теплилась надежда на то, что там, в этой тьме, он сможет найти себя настоящего. Тимати смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась. Он подошёл к окну и взглянул на ночную Москву, раскинувшуюся у его ног. Миллионы огней мерцали в темноте, словно звёзды, упавшие на землю. Он вспомнил, каким был Егор, когда впервые пришёл к нему. Наивный, дерзкий, полный амбиций и надежд. Он видел в нём себя, молодого и жаждущего успеха. И он дал ему всё, что мог. Сделал его звездой. Но, видимо, этого оказалось недостаточно. Юнусов закрыл глаза, чувствуя, как в горле встал противный ком. Он никогда не признается в этом вслух, но сейчас он понимал, что теряет не просто артиста. Он теряет друга. Может быть, даже больше, чем друга. И это причиняло невыносимую боль. *** /Полчаса спустя/ Дверь закрылась с тихим, но окончательным скрипом. Звук был таким негромким в просторном кабинете, но для Тимати он прозвучал громче любого хлопка. Воздух, только что наполненный напряжением и дрожью в голосе Егора, вдруг застыл, стал тягучим и безжизненным. Тимати не двигался. Миллионы огней ночного города продолжали свой бессмысленный танец, слепые и равнодушные. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Внутри него бушевала буря, яростная и разрушительная. Гнев был первым, самым простым чувством. Гнев на неблагодарного мальчишку, на его наивность, на его предательство. «Я всё тебе дал! — кричал внутри него голос. — Славу, деньги, жизнь! А ты… ты плюёшь мне в душу». — Но под слоем гнева, как холодная сталь, лежала боль. Та самая, в существовании которой он никогда бы не признался. Это была не просто боль от потери ценного актива. Это была боль от потери человека. Егор был не просто артистом. Он был проектом, в который Тимур вложил часть себя. Он видел в этом дерзком парне с горящими глазами отражение себя молодого — голодного, амбициозного, готового на всё. Он лепил из него звезду, как скульптор из глины, и вот глина ожила и ушла, оставив в его руках лишь пустоту. Он резко развернулся и одним движением смахнул со стола хрустальную пепельницу. Та с грохотом разбилась о паркет, рассыпавшись тысячей осколков, похожих на его собственные ощущения. — Дурак! — прошипел он в тишину. — Наивный, глупый мальчишка! Ты сломаешься там, снаружи. Они тебя сожрут. — Он прошёлся по кабинету, его шаги были тяжёлыми, неровными. Взгляд упал на тот самый стул, где только что сидел Егор. Тимати мог бы поклясться, что всё ещё чувствует исходящее от него тепло, видит отпечаток его пальцев на полированной деревянной ручке. «Свобода… — с горькой усмешкой подумал он. — Какой же ты ребёнок, Егор. Свобода — это иллюзия для тех, у кого нет силы и власти. А сила и власть — вот единственная настоящая свобода». — Но рациональные доводы не могли заглушить щемящее чувство потери. Он подошёл к бару, налил себе виски, но не стал пить. Просто смотрел на золотистую жидкость, в которой отражался свет люстры. Этой же ночью нужно было начинать действовать. Отдать приказ юристам заблокировать все счета, связанные с Кридом. Начать информационную войну: подготовить «утечки» компромата, договориться с лояльными блогерами и СМИ о травле. Нужно было сделать так, чтобы имя Егора Крида ассоциировалось только с провалом и предательством. Уничтожить бренд, который он сам же и создал. Он поставил бокал и снова взглянул на телефон. Гнев медленно перетекал в холодную, расчётливую ярость. Кто стоит за этим? Кто надоумил Егора? Кто мог вбить ему в голову эти дурацкие идеи о свободе? Подозрения тут же упали на единственного человека, кто всегда был на обочине, но чьё влияние Тимати чувствовал — язвительного, независимого, того, кто не боялся говорить то, что думает. Он нашёл номер в записной книжке и набрал его. *** Телефон завибрировал на столе, разрывая тишину квартиры Данилы. Поэт как раз допивал свой остывший кофе, глядя в окно. Он поднял трубку. На экране горело имя, которое он, впрочем, ожидал увидеть. — Тимур, — произнёс Поперечный без всяких приветствий, его голос был ровным и спокойным. — Где он? — голос Тимати на другом конце провода был низким, сдавленным, будто пропущенным через стиснутые зубы. В нём не было ни намёка на привычную уверенность, только сконцентрированная агрессия. — Кто? — Данила сделал паузу, наслаждаясь моментом. Он знал, что происходит. Чувствовал это по тому, как ушёл Егор. — Не валяй дурака, Поперечный! — Тимати взорвался, его голос сорвался на крик. — Ты думаешь, я не знаю, что он к тебе ездит? Что ты тут ему мозги промываешь своей философией для неудачников? Где Крид?! — Тимурка, успокойся. Дыши глубже, — с лёгкой насмешкой в голосе сказал Данила. — Я не его кучер и не его смотритель. Если он решил сменить работодателя — это его право. Взрослый, вроде, человек. — Он ничего не решает! — прошипел Тимати. — Он марионетка. И ты дёргаешь за ниточки. Ты вбил ему в голову эту чушь, а теперь наблюдаешь, как горит то, что построил я. Тебе нравится быть серым кардиналом, Даня? Сидеть в своей конуре и гавкать на тех, кто сильнее? — В голосе Тимати сквозила не просто злость, а нечто большее — почти личная обида. Он чувствовал, что Поперечный отнял у него не просто артиста, а что-то более ценное — контроль, иллюзию собственной непогрешимости. Данила медленно выдохнул дым в сторону открытого окна. — Знаешь, в чём разница между тобой и мной, Тимур? — его голос приобрёл стальные нотки. — Ты считаешь, что люди — это инструменты. Вложил в них ресурсы и ждёшь отдачи. А когда инструмент ломается или уходит, ты злишься, будто тебя обокрали. Но Егор — не инструмент. Он человек. И он устал быть вещью в твоей коллекции. Никто ему ничего не вбивал. Он просто посмотрел в зеркало и не узнал себя. И винить в этом стоит только того, кто годами ставил это зеркало под нужным ему углом. — В трубке повисла тяжёлая пауза. Тимати молчал. Слышно было только его прерывистое, тяжёлое дыхание. — Он сломается, — наконец проговорил он, и в его голосе уже не было гнева, лишь ледяная уверенность. — Он не выживет без меня. И когда он придёт ко мне ползать на коленях, я поставлю его на место. На то самое, которое он так легкомысленно покинул. А ты, Поперечный… Смотри, чтобы тебе самому не пришлось когда-нибудь просить у меня помощи. — Спасибо за заботу, Тимур, — с мнимой почтительностью ответил Данила. — Но я, в отличие от тебя, привык полагаться только на себя. Удачи тебе в твоей… империи одиночества. — Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Тимати ещё несколько секунд сжимал в руке телефон, глядя в никуда. Затем швырнул его через весь кабинет. Аппарат со звоном разбился о стену. Он остался один. В центре своей империи, построенной на деньгах и власти. Вокруг сияла ночная Москва, город, который он считал своим. Но в тот момент Тимур Юнусов чувствовал себя самым одиноким человеком на свете. Он проиграл. Не бизнес-план, не контракт. Он проиграл битву за человеческую душу. И от этого поражения было противнее всего, чем от любого финансового краха. *** Звонок оборвался, оставив в ухе Данилы лёгкий звон. Он медленно опустил телефон на стол, его пальцы на мгновение задержались на холодном стекле экрана. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, лишённой всякой радости улыбке. Он предсказал этот звонок с пугающей точностью, как предсказывал сюжетные поводы в очередном скандальном шоу. Тимати был предсказуем в своей непредсказуемости, как ураган, который ты всегда знаешь, что принесёт разрушение, просто не знаешь, в какую именно стену ударит. Он подошёл к окну, отодвинул тяжелую портьеру. Внизу, в рыжей дымке ночного города, копошились огни машин. Где-то там сейчас был Егор. Наверное, уже в своей стерильной квартире-аквариуме, или просто брёл по улицам, пытаясь осмыслить, что только что отрезал себя от всего, что составляло его жизнь последние годы. Данила почувствовал странную тяжесть на душе — не раскаяние, нет. Скорее, холодная ответственность хирурга, который сделал болезненный, но необходимый надрез. Он не уговаривал Егора уйти. Он лишь задавал вопросы. Вопросы, на которые у Егора не было ответов, пока он оставался в золотой клетке Тимати. Из спальни послышался шорох, затем мягкие шаги. Эдуард Выграновский, с взъерошенными волосами и отпечатком подушки на щеке, вышел в гостиную. Его глаза, обычно острые и насмешливые на камеру, сейчас были сонными и немного потерянными. — Кто это, в три часа ночи? Пранкеры? — его голос был хриплым от сна. Он подошёл к Даниле, обнял его сзади, прильнув горячей щекой к его спине. — От тебя пахнет напряжением, как от оголённого провода под током. — Тимати, — коротко бросил Поперечный, не отворачиваясь от окна. — Егор ушёл от него. — Эдик замер на секунду, потом тихо присвистнул. Он прижался к Даниле крепче, как бы ища защиты от холодного мира большого шоу-бизнеса, частью которого он сам являлся. — Блин… — выдохнул он. — Ну и что, Тимур объявил охоту на ведьм? — Обещал, что Крид сломается и будет ползать на коленях. И посоветовал мне не просить у него помощи в будущем. — Выграновский фыркнул, но в его смехе слышалась тревога. — Классика. Не можешь контролировать — уничтожь. Бедный Егор… Он хоть представляет, что его ждёт? Пресс-релизы, сливы, бан на всех площадках… Его сейчас в пабликах растерзают. — Его и так уже лет пять терзают, — равнодушно заметил Данила. — Но раньше за ним стояла машина лейбла, которая могла превратить любой скандал в хайп. Теперь он останется с этим один на один. — А мы? — тихо спросил Эдик. — Мы что, теперь в его команде? — Поперечный наконец обернулся. Его лицо было серьёзным. — Мы ни в чьей команде, Эдик. Мы — сами по себе. Егор сделал свой выбор. Мы можем быть рядом как друзья, если он захочет. Но это его война. Его крест. Нам лезть в эту мясорубку — себе дороже. Тимати не шутит. — Эдуард вздохнул, его пальцы бессознательно сжали ткань футболки Данилы. Он понимал. Он сам жил в этой системе, выстраивая хрупкий баланс между личностью и персонажем. Мысль о таком разрыве пугала его до дрожи. — А ты не боишься? — спросил он, почти шёпотом. — Что он и до нас доберётся? — Данила посмотрел на него, и в его глазах на мгновение мелькнула тень той самой усталой нежности, которую он так тщательно скрывал. — Я всегда был на его обочине, Эдик. Он меня терпит, потому что я — часть фона, часть того андеграунда, на который он изредка снисходит. Но если он тронет тебя… — Он не договорил, но в его голосе прозвучала сталь. — Тогда это будет уже совсем другая война. — Он потянулся и выключил свет в гостиной. Комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь неоновым заревом города. — Иди спать, — мягко сказал он Эдуарду. — Завтра у тебя с утра съёмки. Мир шоу-бизнеса не остановится из-за чьего-то побега. — Выграновский кивнул и, взяв его за руку, потянул обратно в спальню. Дверь закрылась, отсекая тревоги и холодные расчёты. А Данила на минуту остался стоять в темноте. Он мысленно видел Егора — одинокого, растерянного, но наконец-то свободного в своём падении. И видел Тимати — в его пустом, роскошном кабинете, с разбитым телефоном и разбитой уверенностью. Он был лишь наблюдателем в этой драме. Но иногда, думал он, именно наблюдатели видят всю пьезу целиком. И он знал — спектакль только начинается. Первый акт под названием «Свобода» только что завершился. Теперь начинался второй, самый страшный — «Расплата».