Cекретарша особого назначения

Мой день начинался не с кофе. Кофе был просто необходимой жидкостью, поддерживающей жизнедеятельность моего тела, пока мой мозг был занят куда более важной задачей — ведением мысленного документального фильма о природе в формате HD. Название сегодняшнего эпизода: «Альфа-самец и его добыча: тактика выживания в стеклянных джунглях». Кабинет Дэмиена Блэка, главы «Амальгам-Холдинг», располагался на самом верху башни, словно орлиное гнездо, с которого он мог обозревать свои владения и сбрасывать непонравившихся ему птенцов. Воздух здесь был чист, прохладен и лишен каких-либо запахов, кроме легкого аромата денег и страха. Моя крепость — идеально организованный секретарский стол — находилась в двадцати шагах от его массивной дубовой двери. Эти двадцать шагов были дистанцией между жизнью и смертью. Карьерной смертью, конечно. Я, Элайза Рид, уже три года исполняла роль тени, голоса из радиотрубки и, по последним данным, невольного сценариста и постановщика личной жизни моего босса. Зарплата это компенсировала. Почти. — Рид, — из динамика прозвучал его голос, низкий, словно скалывающийся гранит. Ни «доброе утро», ни «зайдите». Просто «Рид». Как пароль. — Слушаю вас, мистер Блэк, — мой собственный голос был сладким и нейтральным, как искусственный подсластитель. Я вошла. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел в панорамное окно, за которым лежал весь Манхэттен. Его профиль мог бы украсить обложку журнала «Forbes» под заголовком «Психопаты, изменившие мир». Резкая линия подбородка, идеально выбритые щеки, темные волосы с проседью на висках, которая выглядела не признаком возраста, а знаком дистиллированной мудрости и власти. — Отменить все встречи до обеда, — скомандовал он, не глядя на меня. — И найдите Пенелопу Смит из отдела маркетинга. Немедленно. «Кадр крупным планом: глаза Альфы сужаются. Он уловил след. Внутренний голос за кадром: Сегодня объектом его гиперопеки стала Пенелопа Смит, молодая самка вида Seraya Mysh Vulgaris. Ее отличительные признаки: большие, постоянно влажные глаза, поза вечной готовности к бегству и удивительная способность создавать проблемы из чистого воздуха». — Конечно, сэр, — сказала я, делая пометку на планшете. — Связать вас с ней? — Нет. Просто узнайте, где она. И… все ли в порядке. Он попытался сделать это звучать как мимолетный интерес, но у него получилось как у гориллы, пытающейся незаметно спрятать банан. Я видела, как его пальцы сжали подлокотник кресла. О да. Сегодняшний спектакль начинался. Пенелопа Смит. Ходячее, дышащее клише. Она была настолько хрупкой, что, казалось, могла сломаться от громкого звука, и настолько нелепой, что постоянно роняла папки, спотыкалась о ровный пол и не могла найти свой кабинет, проработав здесь полгода. И почему-то именно это свело с ума Дэмиена Блэка, человека, который, по весьма убедительным слухам, мог одним телефонным звонком стереть с лица земли целый бизнес. Я вернулась к своему столу и отправила Пенелопе сообщение: «Мистер Блэк интересуется вашим местоположением». Ответ пришел мгновенно: «О, я просто в столовой! Готовлю ему сюрприз! Скажите, что все хорошо!» «Самка готовит ритуальное подношение. Опытный наблюдатель может предсказать: данный жест заботы с высокой вероятностью приведет к хаосу». Я сообщила Блэку, что Пенелопа «находится на территории офиса и не подает признаков бедствия». Он кивнул с видом полководца, получившего донесение с передовой. Час спустя дверь лифта открылась, и появилась она. Пенелопа. В одной руке она несла огромную кружку с каким-то парящим напитком, а в другой — бумажный пакет. Ее глаза сияли торжеством неофита, совершившего первое жертвоприношение. — Я принесла ему латте с кленовым сиропом и безкофеиновый! И маффин с черникой! — прошептала она мне, словно делилась государственной тайной. — Мистер Блэк предпочитает черный эспрессо и на дух не переносит чернику, — равнодушно сообщила я. «Ошибка вышла. Ставлю десять долларов на то, что маффин окажется в моем мусорном ведре через пять минут». Ее лицо вытянулось. — О нет! Что же мне делать? — Я бы порекомендовала насладиться маффином лично. Он только что вышел из статуса «сюрприза». Она не успела ответить, как дверь кабинета Блэка распахнулась. Он стоял на пороге, и его взгляд, обычно ледяной, смягчился при виде Пенелопы. Это было похоже на то, как айсберг внезапно начинал источать солнечное тепло. Жуткое зрелище. — Пенелопа, — произнес он, и в его голосе прозвучали ноты, которых я не слышала за все три года работы. — Входи. Она проскользнула внутрь, бросив на меня испуганный взгляд. Дверь закрылась. Мой внутренний документалист вздохнул. «Самка успешно доставила подношение в логово Альфы. Теперь нам остается лишь ждать. И, возможно, готовить аптечку». Мое предчувствие меня не подвело. Через пятнадцать минут та самая кружка с латте оказалась у меня на столе. Пенелопа, выскочив из кабинета, прорыдала: «Он ненавидит клен!» и убежала в сторону дамской комнаты. Я вылила напиток в раковину в моей личной кладовой и спрятала кружку, чтобы позже вернуть ее в столовую. Только я успела сесть, как загорелся мой внутренний телефон. — Рид. Зайдите. В кабинете Блэк ходил взад-вперед, как тигр в клетке. Пенелопы уже не было. — Она расстроена, — выпалил он, как обвинение. — Кто-то ее расстроил. «Гипотеза Альфы: если самка расстроена, виноват непременно внешний враг. Версия, что он сам мог стать причиной ее слез, даже не рассматривается». — Возможно, это гормональные колебания, сэр, — рискнула я предположить, нажимая на самые тонкие струны его мужского эго. Он отмахнулся, как от назойливой мухи. — Нет. Это что-то другое. Я чувствую. Найди Стивенса из бухгалтерии. Он утром смотрел на нее… не так. Мистер Стивенс был безобидным пятидесятилетним бухгалтером с тремя детьми и страстью к разгадыванию кроссвордов. Его «не так» взгляд, скорее всего, означал «интересно, почему эта девочка вечно плачет». — Сэр, мистер Стивенс… — Найди его, Рид! — его голос пророкотал, заставив вздрогнуть даже меня, видавшую виды. — И узнай, что он ей сказал. Неофициально. «Неофициально» на языке Дэмиена Блэка означало «сделай это, не оставляя следов, как всегда». Я кивнула и вышла. Мой следующий час прошел в невероятно деликатном расследовании, в ходе которого я выяснила, что Стивенс не только не смотрел на Пенелопу «не так», но и вообще не заметил ее присутствия в столовой, так как был поглощен спорами с коллегой о семибуквенном слове, означающем «древнегреческий поэт». Я составила лаконичный отчет, из которого следовало, что мистер Стивенс не представляет угрозы. Блэк выслушал молча, затем мрачно произнес: «Значит, он осторожен. Что ж, я присмотрюсь к нему повнимательнее». Вернувшись к своему столу, я позволила себе глубоко вздохнуть. Это было лишь утро понедельника. Мне нужно было держаться. Моя ипотека, моя капризная кошка-сибарит по имени Клеопатра, обожающая консервы из тунца за двадцать долларов за банку, и моя скромная коллекция бордоских вин — все они смотрели на меня с немым укором и напоминали, почему я должна была терпеть этот цирк. Я открыла нижний ящик стола, где лежала моя секретная папка с рабочими чертежами. Не чертежами проектов, а схемами абсурда. Сегодняшний инцидент я занесла под кодом «И-7: Кленовый следствие». Я вела этот архив с тех пор, как появилась Пенелопа. Это был мой способ сохранить рассудок. И, возможно, черный материал на случай, если меня когда-нибудь решат уволить без огромного выходного пособия. Глядя на список — «И-1: Инцидент с запертым лифтом (она забыла нажать кнопку)», «И-3: Пропавший пропуск (он был у нее в сумочке)», «И-5: Подозрительный букет (от ее двоюродного брата)» — я поняла, что стала хранителем величайшей тайны «Амальгам-Холдинг». Тайны о том, что их всесильный лидер, человек-легенда, был всего лишь самовлюбленным ослом, попавшим под чары профессиональной жертвы. И самое ужасное было в том, что никто, кроме меня, не видел всей этой картины целиком. Я была одинока в этом театре абсурда. Одинока со своим внутренним документальным фильмом, который с каждым днем становился все больше похож на триллер о выживании. Но пока что выживание того стоило. По крайней мере, так я пыталась убедить себя, заказывая на обед дорогой стейк с доставкой в офис. Если уж я вынуждена быть режиссером этого безумия, я могла себе позволить хороший гонорар. Пусть хотя бы в виде прожарки «медиум». Глава 2: Союзник в лице грубияна Следующие несколько дней прошли относительно спокойно, если считать относительным спокойствием ежеутренние доклады о настроении Пенелопы и срочную замену всего гардероба Дэмиена на более «менее угрожающий», по ее мнению. Я уже составляла в уме план побега на необитаемый остров, где единственным альфа-самцом был бы кокосовый краб. Именно в такое утро, когда я пыталась найти в интернете курсы выживания в условиях офисного абсурда, случилось то, что я в своем архиве позже назову «И-8: Сэндвич-гейт». Дверь лифта открылась, и Пенелопа появилась на пороге с видом Жанны д’Арк, несущей священное знамя. В руках она держала бумажный пакет из модной деликатесной закусочной, пахнущий дорогими колбасами и грехом. — Я принесла ему сэндвич с прошутто и рукколой! — объявила она, сияя. — Я читала, что мужчины любят, когда о них заботятся. «Внутренний голос за кадром: Самка совершает очередной ритуальный жест. Наблюдатель отмечает: прошутто может быть опасно для здоровья Альфы, чья диета состоит из стейков «блодди» и чувства превосходства». — Мистер Блэк не употребляет углеводы после восьми утра, — автоматически ответила я, глядя на булку, которая выглядела соблазнительно хрустящей. — И рукколу он ненавидит. Называет ее «сорной травой». Ее лицо снова пошло трещинами. — Но… но это же полезно! — Пенелопа, — раздался голос из-за моей спины. Дэмиен вышел из кабинета, словно почуяв ее присутствие на каком-то зверином уровне. Его взгляд упал на пакет. — Что это? — Это… я принесла вам завтрак, прошептала она, опуская глаза. И тут случилось необъяснимое. Вместо того чтобы вежливо отказаться или отдать сэндвич мне на утилизацию, Дэмиен Блэк, человек, чей личный шеф-повар готовил ему блюда из воздуха кайрну, взял пакет, развернул его и откусил огромный кусок сэндвича. Мы с Пенелопой застыли в немом изумлении. Он жевал с видом человека, впервые познавшего земную пищу. Возможно, в его голове проносились романтические фантазии о простой жизни, где он — обычный парень, а она — его простушка, кормящая его бутербродами. Проглотив, он откусил еще раз. И тут его лицо изменилось. Сначала оно покраснело, затем побелело. Он схватился за горло, издавая хриплые, прерывисты звуки. Его глаза расширились от паники. — ОН ПОДАВИЛСЯ! ЕГО ОТРАВИЛИ! — вопль Пенелопы пронзил стерильный офисный воздух, как сирена воздушной тревоги. — СПАСИТЕ! ПОМОГИТЕ! Она бросилась к нему, начала колотить его по спине, что лишь усугубляло ситуацию, так как Дэмиен, отшатнувшись, теперь одновременно давился и пытался отбиться от ее «помощи». «Кризис уровня «активированный уголь». Код красный. Наблюдатель фиксирует: Альфа стал жертвой собственного романтического порыва и, возможно, недостаточно пережеванного прошутто». У меня сработал профессиональный инстинкт. Я уже протянула руку к кнопке вызова службы безопасности, когда дверь в приемную с грохотом распахнулась, и ворвался Майлз Стерлинг. Он был похож на бурю, заключенную в идеально сидящий черный костюм. Его взгляд, острый и мгновенно оценивающий обстановку, скользнул по рыдающей Пенелопе, по Дэмиену, который теперь оперся о стену, хватая ртом воздух, и, наконец, остановился на мне. В его глазах я не увидела ни паники, ни страха. Я увидела ту самую, до боли знакомую смесь раздражения, усталости и стоического принятия неизбежного идиотизма. Это был взгляд человека, который видел, как подрывают БТРы, а теперь вынужден наблюдать, как его босс умирает от бутерброда. Он молча, одним движением, отстранил Пенелопу, которая чуть не повисла на нем с воплями «СПАСИ ЕГО!», подошел к Дэмиену и с силой, которая выглядела почти болезненной, но была абсолютно точной, нанес несколько резких ударов ему по спине. Из горла Дэмиена с неприличным звуком вылетел кусок хлеба. Он сделал глубокий, хриплый вдох, откашлялся и, пошатываясь, выпрямился. Его лицо медленно возвращалось к своему обычному цвету гранита. — Сэр? — голос Майлза был низким и ровным, без тени подобострастия. — Вы в порядке? Дэмиен кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на Пенелопу, которая, рыдая, бросилась к нему в объятия. — О, Дэмиен! Я думала, я потеряю тебя! Это был тот человек из закусочной! Я видела, как он на меня косо посмотрел! Майлз медленно повернул голову в мою сторону. Его бровь почти незаметно поползла вверх. Я ответила едва заметным подергиванием уголка губ. Это был не смайлик. Это был целый трактат о безумии мира, переданный за долю секунды. — Рид, — его голос прозвучал тихо, но ясно. — Что за черт? Я так же тихо, чтобы не перекрывать всхлипы Пенелопы и успокаивающее бормотание Дэмиена, ответила: — Кризис уровня «активированный уголь». Ложная тревога. Судя по всему, горчица была слишком острой. Или булка — слишком свежей. Майлз закрыл глаза на секунду, словно молясь о том, чтобы земля разверзлась и поглотила его прямо здесь, вместе с этим цирком. Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое — не просто понимание, а почти что товарищеская усталость. — Боже правый, — прошептал он. — Она — ходячее ЧП, а он ведет себя как подросток с гормональным взрывом. Это была первая законченная, осмысленная и абсолютно разделяемая мной фраза, которую я услышала от него за все время нашего знакомства. Она прозвучала как гимн здравомыслия в этом храме безумия. В этот момент Дэмиен, наконец, обрел дар речи. — Майлз! Расследуй это! Я хочу знать, кто это сделал! Майлз медленно повернулся к нему. — Сэр, с высокой долей вероятности, это был бутерброд. — Не перечь мне! — просипел Дэмиен, все еще обнимая Пенелопу. — Я чувствую! Это было намеренно! Майлз вздохнул. Это был не просто вздох. Это был звук, в котором уместились все его годы службы, все пережитые опасности и вся нелепость текущего момента. Он кивнул с чисто профессиональной вежливостью. — Как скажете, сэр. Он вышел, бросив на меня на прощание взгляд, который я уже умела читать: «Мы еще поговорим». И мы поговорили. Вечером, когда офис опустел, и только уборщицы нарушали тишину гудением пылесосов, я отправилась к кофемашине, чтобы зарядиться перед дорогой домой. Он уже стоял там, с кружкой черного кофе в руке, и смотрел в темное окно, за которым зажигались огни города. Услышав мои шаги, он обернулся. — Уничтожили улики? — спросил он тем же хриплым шепотом, что и утром. Я фыркнула. — Салфетка с остатками горчицы и панировочные крошки отправлены в небытие. Боюсь представить, что будет в следующий раз. Она собирается испечь ему кексы. Он покачал головой. — Иногда мне кажется, что я работаю в цирке. Только клоуны вооружены, а директор влюбился в хрупкую акробатку. Это было настолько точно, что у меня вырвался короткий, искренний смех. — А я — дрессировщик, который должен убирать навоз и следить, чтобы тигры не съели клоуна. Он впервые за все время улыбнулся. Это было неярко, всего лишь легкое движение мышц вокруг рта, но оно преобразило его суровое лицо. — Дрессировщик Рид. Мне нравится. Мы стояли молча несколько секунд, попивая кофе. Это молчание не было неловким. Оно было наполнено странным утешительным пониманием. Мы были двумя единственными людьми в этом здании, которые видели ситуацию такой, какая она была — гротескным фарсом. — Завтра, — сказал он, ставя пустую кружку в раковину. — Наверное, нас ждет что-то новенькое. — Не сомневаюсь, — ответила я. — Ставлю десять долларов на то, что она уронит в лифт свой телефон, и мы будем его искать с металлоискателем. — Беру, — он кивнул. — Если найду его я — вы мне должны. Если вы — я вам. Он ушел, оставив меня одну с почти допитым кофе и странным чувством облегчения. Впервые за долгие месяцы я чувствовала, что я не одна. У меня появился союзник. Грубый, циничный и невероятно адекватный. И этот союз был скреплен не общей целью, а общим врагом — всепоглощающим, оглупляющим абсурдом. Возвращаясь к своему столу, я поймала себя на мысли, что впервые за весь день внутренний документалист молчал. Ему просто нечего было добавить. Все было сказано одним взглядом и парой фраз у кофемашины. И этого было достаточно. Глава 3: Кофейные исповеди и цифровые дневники Наши вечерние встречи у кофемашины стали ритуалом, священным таинством для избранных — избранными были мы двое. Это был своего рода клуб анонимных абсурдозависимых, где мы проходили сеансы групповой терапии, состоящей из одного хриплого вопроса: «Ну, что сегодня?». Сегодняшним хитом была история о том, как Пенелопа, пытаясь «создать уют», принесла в кабинет Блэка кактус и умудрилась уколоть его так, что он испытал аллергическую реакцию. Историю эту мне рассказывал сам Дэмиен, с гордостью в голосе, словно его женщина только что приручила дикого льва, а не устрола биологическую атаку комнатным растением. Майлз слушал, скрестив руки на груди, его лицо было невозмутимо. — И что, «Колючка-убийца» уже обезврежена? — спросил он, когда я закончила. — Переселена в мой кабинет, — кивнула я. — Под условное название «Свидетель П». — Правильно. Орудие преступления лучше держать подальше от потерпевшего. Я засмеялась и налила себе кофе. Эти разговоры стали глотком свежего воздуха, кислородной маской, которую я надевала, прежде чем снова нырнуть в пучину безумия. Мы говорили о многом. О погоде, о новых идиотских указах Блэка (на прошлой неделе он запретил всем мужчинам в офисе носить галстуки в горох, потому что Пенелопе они «напоминали о злом дяде»), о политике. И постепенно, разговор за разговором, мы начали говорить о себе. — Знаешь, — как-то раз сказал Майлз, глядя на темную жидкость в своей кружке, — когда я уходил из армии, я думал, что здесь найду покой. Представлял себе: тихий офис, никаких взрывов, никаких ночных вылазок. Ирония, блин, судьбы. — Ты служил? — уточнила я, хотя всегда это подозревала. В его осанке, в манере двигаться — резко, экономно — чувствовалась военная выучка. — Морская пехота. Пять лет в самых веселых уголках мира, где тебя могут приветствовать как освободителя, а через пять минут — как мишень. Он говорил об этом спокойно, без пафоса, просто констатируя факты. — Думал, стресс остался там. Ан нет. Он просто сменил форму. Теперь вместо снайперов — Пенелопа с ее латте, а вместо импровизированных взрывных устройств — ее сэндвичи. — Добро пожаловать в войну за разум, — усмехнулась я. — Здесь не стреляют. Здесь сводят с ума. — А твоя броня? — он посмотрел на меня. — Ты же здесь три года. Как сохраняешь рассудок? Я заколебалась. Мой архив абсурда был моей самой большой тайной. Но его взгляд был честным. Он не осудит. — Я… веду chronicles, — призналась я. — Архив. Записываю все эти инциденты. Под кодами. Например, «И-8: Сэндвич-гейт». Его лицо снова озарила та редкая, почти невидимая улыбка. — Серьезно? А «И-1» что обозначает? — «Инцидент с запертым лифтом». Она зашла в лифт, забыла нажать кнопку и просидела там сорок минут, уверенная, что это похищение. Блэк чуть не разнес весь технический этаж. Майлз засмеялся. Это был низкий, грудной звук, который я слышала от него всего пару раз. Он был приятным. — Гениально. Ты делаешь историческую работу для будущих поколений. — Для будущего адвоката, если что-то пойдет не так, — поправила я его. Именно в одну из таких вечерних бесед случилось то, что заставило мой внутренний сарказм на мгновение умолкнуть. Дэмиен, с видом мученика, возложившего на себя великую миссию, вручил мне свою личную флешку. — Рид, здесь кое-что… личное, — сказал он, избегая моего взгляда. — Оцифруйте и обеспечьте максимальную защиту. Пароль — «Персефона72». «Персефона? Богиня подземного царства? Как романтично. И намекающе». Я сунула флешку в карман с чувством надвигающейся беды. Вечером, установив мощную программу шифрования (лучше перебдеть, чем потом объяснять, почему интимные фото босса утекли в сеть), я открыла папку. И обомлела. Это не были фото. Это был цифровой дневник. Дэмиена Блэка. Первым файлом был документ под названием «Она — мой свет». Я, зажмурившись от предчувствия кринжа, открыла его. «Ее глаза — как два озера, в которых я тону. Ее улыбка разбивает лед вокруг моего сердца. Когда она смотрит на меня, я забываю о власти, о деньгах, о всем мире. Я всего лишь мужчина. Мужчина, который нашел свой единственный свет в этом темном царстве». Я откинулась на спинку кресла, с трудом переводя дыхание. Это было хуже, чем я могла представить. Намного хуже. Я прокрутила дальше. Стихи. Боже правый, он писал стихи. Один куплет застрял у меня в памяти намертво: «Твои ресницы — сети для моей души, Твой тихий голос — единственный приказ. Я за тебя уничтожу и мир, и мафию, Лишь бы услышать снова: «Мой милый, не сейчас». «Не сейчас». Это было великолепно. Это объясняло, почему все их страстные встречи заканчивались тем, что Пенелопа убегала, сославшись на головную боль или срочный звонок от мамы. В тот вечер у кофемашины я была не в своей тарелке. — С тобой все в порядке, Рид? — спросил Майлз, заметив мою задумчивость. — Сегодня не было громких инцидентов. — Я… сегодня увидела слишком много, — честно сказала я. — Мне приснится это в кошмарax. С рифмой. Я вкратце, опуская самые пикантные подробности, описала ему литературные опусы босса. Майлз слушал, и его лицо постепенно выражало все большее и большее сострадание. — Сети для души? — наконец, переспросил он. — Серьезно? — Уничтожу мафию, лишь бы услышать «не сейчас», — кивнула я. — Я не уверена, что теперь мне нужен ужин. — Мне тоже, — он вздохнул. — Знаешь, на войне есть такое понятие — психологическая контузия. Когда от постоянного стресса и абсурда реальность начинает расплываться. Мне кажется, мы оба контужены. — Согласна, — прошептала я. И в этот момент, глядя на него, на его грубые черты лица, смягченные усталостью, на его сильные руки, привыкшие держать оружие, а теперь сжимавшие кружку с дешевым офисным кофе, я поймала себя на мысли. Мысли, от которой мой внутренний сатирик взвыл в ужасе. «О, нет. Только не это. Ты же смеешься над этим. Ты же высмеиваешь эту клишированную историю!» Но было поздно. Мысль уже засела в голове, ясная и неоспоримая. «Он такой… настоящий. И ты влюбляешься в него. В грубого, циничного вояку. Поздравляю, Элайза. Ты стала героиней того самого романа, который презираешь. Правда, второго плана». Я быстро отпила кофе, стараясь скрыть охватившую меня панику. — Мне пора, — сказала я, голос прозвучал чуть выше обычного. — Клеопатра не будет ждать своего тунца вечно. — Удачи, — кивнул он. — И… держись подальше от его поэм. Я шла домой, и мой мозг вел гражданскую войну. Одна его часть, воспитанная на трех годах наблюдения за идиотизмом, кричала: «Предатель! Ты влюбляешься в охранника! Это так банально! Это так предсказуемо!». Другая часть, та, что три года была одинока в своей проницательности, тихо отвечала: «Но он единственный, кто видит. Он единственный, кто понимает. И в его улыбке есть что-то такое… настоящее». Это было ужасно. Это было прекрасно. Я была в ярости. Я была счастлива. Я чувствовала себя полной дурой. Придя домой, я откупорила бутылку дорогого вина, налила бокал и подняла его в тосте за саму себя. — За Элайзу Рид, — прошептала я пустой квартире. — Последнюю здравомыслящую женщину на Земле, влюбившуюся в клише. Надеюсь, тебе понравится сценарий. Я отхлебнула вина. Оно было горьковатым. Или это была моя ирония, наконец добившаяся моего рассудка. Теперь мои вечерние монологи стали диалогами. И мой единственный собеседник, к моему величайшему ужасу и изумлению, все чаще и чаще имел лицо Майлза Стерлинга. Глава 4: Пикник апогея Идея устроить корпоративный пикник была настолько идиотской, что могла прийти в голову только Дэмиену Блэку, ослепленному желанием играть в «нормальную парочку». По иронии судьбы, местом этого апокалипсиса стал Центральный парк, а точнее — его частный, огороженный забором уголок, больше похожий на загон для особенно ценных пород скота. «Внутренний голос за кадром: Стадо сотрудников «Амальгам-Холдинг» выгнали на открытое пастбище. Альфа-самец демонстрирует свою самку стаду, надеясь на одобрение. Наблюдатель предчувствует: природные инстинкты и алкоголь редко приводят к миру и гармонии». Я стояла в тени огромного дуба, с бокалом лимонада (от алкоголя я отказалась — чтобы пережить этот день, требовалась абсолютная ясность сознания) и наблюдала. Майлз, облаченный в темные очки и наушник, координировал работу охраны, рассредоточенной по периметру. Наши взгляды иногда встречались, и мы обменивались красноречивыми молчаливыми комментариями. Его взгляд говорил: «Я проверял этот участок на снайперов, а теперь мне приходится следить, чтобы кто-нибудь не подавился сосиской». Мой отвечал: «Держись. Скоро кончится». Дэмиен и Пенелопа восседали на шезлонгах, как король и королева на троне. Он в неприлично белом костюме, она — в платье цвета ванили, которое делало ее похожей на взбитые сливки. Все шло относительно спокойно, пока не появился котенок. Откуда он взялся — было загадкой. Возможно, он был подослан конкурирующей мафиозной группировкой. Маленький, полосатый, он бесстрашно подошел к Пенелопе и потерся о ее ногу. И тут началось. — Ой, смотрите, какой малыш! — взвизгнула Пенелопа. — Он такой голодный! Дэмиен, он просит еды! — Не трогай его, дорогая, — сказал Дэмиен с натянутой улыбкой. — Он, должно быть, дикий. — Нет, он просто несчастный! — ее глаза наполнились знакомыми мне слезами. — Я сейчас, я дам ему кусочек колбаски! Она схватила с тарелки Дэмиена изысканную колбаску чоризо и потянулась к котенку. Тот, испугавшись резкого движения, отскочил, и колбаска упала в пыль. Пенелопа, не думая, шагнула за ней, поскользнулась на скошенной траве и с тихим вскриком «Ой!» рухнула в искусственный пруд, находившийся метрах в трех от них. Падение было нелепым, медленным и похожим на падение ангела прямо в лужу. Вода в пруду доходила ей до пояса. Наступила секунда ошеломленной тишины. А потом Дэмиен Блэк, босс мафии, человек, который мог одним словом остановить биржевые торги, издал звук, средний между ревом раненого быка и воплем паникующей девочки. — ПЕНЕЛОПА! Он сорвался с места, сбросив с себя пиджак за пять тысяч долларов, и, не раздумывая, прыгнул в пруд следом за ней. Вода забурлила. Сотрудники застыли с подносами еды в руках, их рты были открыты от изумления. Майлз был рядом со мной мгновенно. Его лицо было каменным. — План «А»? — тихо спросила я его. — План «А» — не дать ему утопить себя или кого-то еще, — сквозь зубы ответил он. Мы подбежали к пруду. Картина была сюрреалистичной. Пенелопа, вся мокрая, с илом на платье, рыдала и цеплялась за Дэмиена. Тот, тоже по грудь в воде, пытался ее успокоить, при этом сам был бледен как полотно. — Все хорошо, дорогая, я с тобой! — говорил он, вытирая грязную воду с ее лица. — Я тебя спасу! «Наблюдатель фиксирует: Альфа демонстрирует героическое спасение самки из водоема глубиной в один метр. Вероятность утонуть стремится к нулю, но драматизм зашкаливает». Они кое-как выбрались на берег, представляя собой жалкое и мокрое зрелище. Весь офис смотрел на них. И в этот момент Дэмиен, оглядев толпу, ища, на ком сорвать свой испуг и унижение, увидел его. Марка из отдела маркетинга. Тот самый, тихий парень, который боялся собственной тени. Марк просто неудачно почесал нос. Но для Дэмиена, с его паранойей, раздутой до космических масштабов, этого было достаточно. Его взгляд, еще секунду назад полный «заботы», стал ледяным и смертоносным. Он выпрямился, с него стекала вода, но он все еще был страшен. — Ты! — проревел он, указывая на Марка мокрым, дрожащим пальцем. — Это ты подстроил! Ты толкнул ее! Марк побледнел так, что стал прозрачным. Он попытался что-то сказать, но издал только бессвязный мычащий звук. — Майлз! — Дэмиен повернулся к нам. Его глаза горели. — Возьми его. Разберись с ним. Тишина повисла густая, как желе. Все замерли. Майлз не шелохнулся. Он стоял, его руки были спокойно опущены вдоль тела, но я видела, как напряглись его скулы. — Сэр, — его голос был тихим, но абсолютно четким, он резал воздух, как лезвие. — Это Марк из отдела маркетинга. Он боится повысить голос на собственную кошку. Он не способен подстроить падение в лужу. — Я СКАЗАЛ, ВОЗЬМИ ЕГО! — завопил Дэмиен, топая ногой по траве. Вода с его брюк брызнула во все стороны. — Или ты с ними заодно? Ты покрываешь их?! Я видела, как по спине Майлза прошел мышечный спазм. Он медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах я не увидела ни страха, ни гнева. Я увидела окончательную, бесповоротную усталость. Усталость от этой бесконечной, унизительной, оглупляющей игры. Это был взгляд человека, дошедшего до предела. Он медленно покачал головой, обращаясь ко мне, ко всем, к самому себе. — Нет, сэр, — его голос был почти обычным, лишь чуть более хриплым. — Я не с ними. Я вообще уже не здесь. Он поднес руку к груди, к тому месту, где на его идеально сидящем пиджаке был прикреплен бейдж с надписью «Начальник охраны». Он отцепил его. Пластиковая карточка блеснула на солнце. Затем он так же медленно положил ее на стол для барбекю, прямо рядом с подгоревшими сосисками и опрокинутым бутылем с кетчупом. Он больше не смотрел на Дэмиена, на Пенелопу, на ошеломленных сотрудников. Он повернулся и пошел. Просто пошел. К парковке. Твердым, ровным шагом солдата, покидающего поле боя, которое того не стоило. Мое сердце совершило прыжок в неизвестность и замерло где-то в районе пяток. Он уходил. Мой якорь, мое единственное спасение, человек, чьи взгляды и тихие шутки были единственной вакциной от этого безумия, уходил. И оставлял меня здесь одну. В этой мыльной опере, которая внезапно перестала быть смешной. Внутренний голос, обычно такой язвительный, теперь кричал одно-единственное, примитивное, паническое слово: «НЕТ!» Я видела, как его спина удаляется. Видела, как Дэмиен, оторопев от такой неслыханной дерзости, пытается что-то крикнуть ему вслед, но издает только хрип. Видела, как Пенелопа прижимается к нему, вся в грязи, и шепчет: «Дэмиен, я боюсь…» И в этот момент я поняла. Поняла все. Я не могла остаться. Не потому, что боялась потерять работу. А потому, что боялась потерять себя. Остаться здесь, без него, значило смириться с безумием. Согласиться на роль статиста в чужом плохом романе. Я не побежала. Не закричала. Я сделала глубокий вдох, выпрямила плечи и сделала то, что должна была сделать. Я пошла к своему столу, где лежала моя сумочка. Абсурд достиг точки кипения, и я либо выпрыгнула из этого кипятка, либо сварилась в нем заживо. Глава 5: Протокол совместного безумства Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Руки были ледяными, но на удивление твердыми. Я открыла сумочку, нашла свой собственный, идеально чистый бейдж с надписью «Элайза Рид, Исполнительный Помощник». Я посмотрела на него. Три года. Три года моей жизни, сведенные к куску пластика. Позади меня все еще стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Пенелопы и тяжелым, яростным дыханием Дэмиена. Я чувствовала на себе сотню глаз, но не обернулась. Вместо этого я аккуратно, почти нежно, положила свой бейдж на стол для барбекю. Рядом с бейджем Майлза. Два куска пластика на фоне угольков и подгоревших сосисок. Это было так глупо. Так поэтично. Так правильно. Затем я повернулась и пошла. Той же дорогой, что и он. К парковке. Шаг был ровным, хотя внутри все кричало и пело одновременно. Я не оглядывалась на Дэмиена Блэка. Он перестал существовать. Я вышла на асфальт, залитый послеполуденным солнцем. Его внедорожник стоял в двух десятках метров. Он уже сидел за рулем, склонив голову на подголовник, с закрытыми глазами. Я подошла и постучала костяшками пальцев по стеклу. Он вздрогнул и повернулся. Его глаза были пустыми, уставшими. Увидев меня, он удивился. Стекло опустилось. — Рид? — его голос был хриплым. — Возвращайся. Твоя ипотека… твоя кошка… — Пусть ипотека сама о себе позаботится, — перебила я, запыхавшись, хотя шла не спеша. — А Клеопатра, будь уверена, найдет себе нового раба. Ты не можешь уйти один. Это непрофессионально. Он смотрел на меня, не понимая. — Что? — Кто будет смеяться над моими шутками про горчицу? — продолжила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются смешные, нелепые слезы, которые я тут же прогнала. — Кто будет понимать мой взгляд «опять она заперлась в лифте»? Кто будет ставить десять долларов на следующее ее ЧП? Он молчал, вглядываясь в мое лицо. И в его глазах, помимо усталости, стало проступать что-то другое. Недоумение. А потом — слабый, едва заметный огонек. Надежда. — И что ты предлагаешь? — наконец спросил он, и в его голосе снова появился тот знакомый, сдержанный сарказм. — Я предлагаю, — сказала я, обхватив ладонью край его окна, — что мы уходим вместе. И найдем работу, где самый большой кризис — это закончилась туалетная бумага, а не кто-то захватил в заложники туалетную воду Пенелопы. Майлз вышел из машины. Он был таким высоким, что мне пришлось запрокинуть голову. Солнце освещало его лицо, и я впервые увидела, как много в его чертах было не грубости, а усталой доброты. Он протянул руку и поправил мою прядь волос, которую я в нервном порыве сама взъерошила. Его прикосновение было неожиданно нежным, шершавые пальцы едва коснулись кожи. — Ты врешь себе, Рид, — тихо сказал он. — Ты обожаешь этот хаос. — Может быть, — призналась я. — Но только если есть тот, с кем можно над ним посмеяться. Вслух. Уголки его губ дрогнули. — Ладно. Но только если ты будешь вести протокол наших совместных безумств. — Договорились, — прошептала я. И тогда он наклонился. И его губы коснулись моих. Это был не поцелуй из романа Дэмиена Блэка — не страстный, не поглощающий, не несущий в себе угрозы и тьмы. Он был твердым, теплым и невероятно спокойным. В нем было обещание. Обещание тишины после шума, здравомыслия после безумия, и совместного пути, на котором самое страшное, что может случиться — это украденный сэндвич. Где-то позади нас, в парке, все еще раздавались причитания Пенелопы и властные, но уже бессильные команды Дэмиена. Но для нас это был просто белый шум. Фон для начала чего-то настоящего. Эпилог. Спустя полгода. — И что в итоге? — спросил Майлз, отодвигая от себя пустую тарелку. — Семь букв, «древнегреческий поэт». Мы сидели на кухне нашей съемной квартиры в Бруклине. Она была меньше моей прежней гостиной, зато пахла кофе и его одеждой, а не стерильным страхом. По полу гордо шествовала Клеопатра, смирившаяся с новым соседом, который, как выяснилось, мастерски открывал консервы. — Гомер, — сказала я, заглядывая в кроссворд на его планшете. — А, точно, — он хмыкнул и вписал слово. Наш самый большой кризис за последние полгода случился на прошлой неделе, когда соседский лабрадор стащил с кухонного стола сэндвич Майлза с индейкой. Мы провели целое «расследование», в ходе которого я составляла протокол, а Майлз «допрашивал» ничего не подозревающего пса взглядом. В итоге сэндвич был безвозвратно утерян, а виновный получил строгий выговор в виде тыкания пальцем в нос. Мы нашли работу в небольшой частной охранной компании. Майлз возглавил отдел физической безопасности, а я — отдел документации и отчетности. Никаких поэм на салфетках, никаких падений в пруды. Только скучные, прекрасные, предсказуемые будни. Я протянула ему газету, открытую на бизнес-колонке. — Смотри. Он взял и прочитал вслух: «Амальгам-Холдинг» Дэмиена Блэка пережил сокрушительное падение после попытки главы корпорации в одностороннем порядке выкупить весь мировой запас редких орхидей для личных целей, что привлекло пристальное внимание Комиссии по ценным бумагам и биржам. Источники сообщают о бегстве мисс Пенелопы Смит, предположительно, с личным массажистом господина Блэка». Майлз отложил газету и взял мою руку. Его ладонь была шершавой и надежной. — Знаешь, что я думаю? — сказал он. — Что мы вовремя сбежали? — улыбнулась я. — Нет. Что твой внутренний монолог, должно быть, сейчас просто шедевр. По поводу орхидей и массажиста. Я рассмеялась. Он был прав. Мой внутренний документалист ликовал, комментируя этот финал с эпическим сарказмом. Но теперь у меня был кто-то, с кем можно было делиться шутками вслух. Кто понимал их без единого слова. — Да, — согласилась я, сжимая его пальцы. — Но это уже совсем другая история. И для нее не нужен протокол. Только мы. Он улыбнулся своей редкой, настоящей улыбкой, которая до сих пор заставляла мое сердце делать глупый кульбит. И в этом не было никакого кринжа. Только простое, теплое, заработанное счастье. Мы нашли свой собственный, неидеальный, сатирический и по-настоящему счастливый конец. И он был куда лучше любого романа.