Больше чем братья

Когда-нибудь это должно было случиться. Невзлин оглядывал тюремную камеру, до сих пор не осознавая, где находится и что здесь делает. За всю свою жизнь он настолько привык к безнаказанности, что не то чтобы был удивлён — он просто не верил в то, что это всё-таки случилось. В тот день адвокат принёс тревожную новость. Михаилу Ходорковскому в Лондоне пришло уведомление о том, что его заочно обвиняют в соучастии и укрывательстве. Интерпол уже шевелится. Адвокаты были категоричны: Михаил должен дать показания против своего «больше чем брата», иначе велик риск сесть вместе с ним. Более того — что особенно беспокоило названных братьев, — такие прелести жизни, как арест счетов, конфискации и штрафы, компенсации потерпевшим, камнем повиснут на них обоих, и их кровью (чужой) нажитое богатство начнёт стремительно сокращаться. Разумеется, заклятые друзья — олигархи из «Семьи», имевшие давние тёрки с бандой ЮКОСа, не преминут воспользоваться её ослаблением и выкатят многомиллионные иски за всё подряд — от заказухи в СМИ до слишком высокого забора на соседней вилле. Потерять деньги, пусть не все, пусть даже какую-то часть гигантского состояния, — самый большой страх Ходорковского. В его больной, извращённой картине мира сохранение и преумножение нажитых богатств — своеобразная «дань уважения» всем жертвам его банды: мэру Петухову, многочисленным людям, «пропавшим без вести» сразу после того, как посмели критиковать ЮКОС, вкладчикам банка «Менатеп», потерявшим все свои сбережения и умершим в нищете. Все они очень удивились бы тому, как Михаил Борисович их «жалел» — испытывал такую досаду, что так много крови было пролито, впрочем, не испытывая ни малейшего раскаяния. Лес рубят — щепки летят. Но если два Борисовича потеряют своё состояние — получится, что люди погибли зря. И это не заставит олигархов-оппозиционеров чувствовать вину, но, безусловно, усилит их досаду. — И что теперь делать? — спросил Невзлин у адвоката. — Есть только один способ навсегда закрыть друг другу рот по закону — брак, — сказал адвокат, пожилой израильский профессор с лицом, будто вырезанным из гранита. — В Израиле однополые браки, заключённые за границей, признаются. Супруги не обязаны свидетельствовать друг против друга. Невзлин сначала рассмеялся. Потом перестал. Он не знал, как даже заговорить о чём-то подобном с Ходорковским. Он не знал, что Ходорковский (адвокаты сказали ему то же самое) уже смирился с тем, что для него это единственный вариант, кроме суицида. Оба они — Ходорковский и Невзлин — пожилые мужчины, воспитанные в духе традиционных ценностей, культа мужественности, патриархата. Гомосексуализм в их мировоззрении был самым низким, до чего мог пасть человек. Оба они — благодетели, меценаты — считали себя людьми высочайшей морали, как это ни парадоксально, и не могли опуститься до ТАКОГО. Хоть они и были для публики «прозападными либералами» — на деле политические взгляды не значили для них ничего и были лишь средством отмывания репутации, построения на Западе образа «невинных узников совести» и «непримиримых борцов с кровавым режимом». Свадьбу сыграли через три месяца, когда Невзлина отпустили под залог, в тихом муниципалитете Копенгагена — Дания признаёт такие браки быстрее всех. Двое свидетелей-адвокатов, никаких колец, никаких поцелуев. Только подписи. Невзлин расписался размашисто, Ходорковский — аккуратно, как на контракте по миллиарду. — Поздравляю, муж, — буркнул Невзлин, когда они вышли на улицу. — Иди в жопу, муж, — ответил Ходорковский, но уголком рта улыбнулся. Первые месяцы они жили в одной вилле в Герцлии — для вида. Спали в разных спальнях. Разговаривали только о деле — о том, что в этот раз их всё-таки дожмут. Вечерами пили виски и молчали. Иногда до трёх ночи… Это началось случайно. Однажды в ноябре Невзлин вошёл в гостиную и увидел, что Ходорковский сидит на диване в одном свитере, читает какие-то старые распечатки и плачет. Без звука. Просто слёзы текут по щекам. Невзлин никогда не видел, чтобы Ходорковский плакал. Тот самый Ходорковский, который в 2003-м, когда его вели в наручниках, был как каменный. Тот самый Ходорковский, который был для него всем — вселенной, космосом, главным человеком в жизни… Словом, больше чем братом. Разумеется, их брак был исключительно фиктивным. Разумеется, они оба это знали, и все вокруг это знали. Но также все всегда знали, с каким благоговением относился Невзлин к Ходорковскому — такому умному, интеллигентному, великодушному (по сравнению с самим Невзлиным). — Миша… — сказал Невзлин и сам не понял, почему подошёл. Ходорковский не оттолкнул, когда Невзлин обнял его за плечи. Просто уткнулся лбом в его грудь. Так они и стояли посреди комнаты — два шестидесятилетних мужчины, сломавшие свои жизни бесповоротно. Потом был поцелуй. Неуклюжий, злой, будто они дрались губами. Потом — диван. Потом — спальня Невзлина, потому что кровать там была шире. Утром они лежали рядом и смотрели в потолок. — Это ничего не значит, — сказал Ходорковский хрипло. — Конечно, — ответил Невзлин. — Просто нервы. Но через неделю всё повторилось. И ещё через три дня. И ещё. Они перестали притворяться даже перед собой. Однажды ночью, после особенно жёсткого, почти болезненного секса, Ходорковский сказал в темноту: — Знаешь, Лёня… если бы мне в девяностые сказали, что мне придётся не только головам идти, но и в жопу тебе давать, я бы… наверное, всё равно сделал бы всё то, что я сделал. Невзлин засмеялся так громко, что проснулся охранник на первом этаже. Шло время. Невзлин научился варить кофе так, как любит Ходорковский — без сахара, но с каплей молока. Ходорковский иногда, когда Невзлин засыпал первым, гладил его по редким седым волосам и шептал что-то, чего сам никогда бы не сказал днём. Фиктивный брак оказался самым настоящим, что у них было за всю жизнь. И когда журналисты спрашивали: — Это правда, что вы поженились ради дела? Они отвечали одинаково: — Конечно. А вы думали, мы двадцать лет мечтали об этом? И улыбались одной и той же улыбкой — усталой, злой и очень нежной. Казалось, счастье будет длиться вечно. Но вечно оно длиться не могло... Их держали в разных тюрьмах. У них были совсем разные сроки. Однажды они встретились. Случайно. Обоих везли на новые суды по новым эпизодам. Их завели в один «стакан» на полчаса, пока конвой менял машины. Они стояли друг напротив друга в наручниках, в робах — постаревшие на десять лет за два года. — Ну что, муж, — тихо сказал Невзлин, — фиктивный брак всё-таки не спас. Ходорковский посмотрел на него долго, потом шагнул вперёд и, насколько позволяли кандалы, прижался лбом к его лбу. — Зато не фиктивное всё остальное, Лёня, — прошептал он. — Это у них отнять не получилось. Их разняли дубинками и увели в разные стороны. Больше они не виделись никогда.