Стихийное бедствие

Векна был мертв. Темной тягучей жижей его останки растекались по земле, шипя и прожигая рваными полосами то, что когда-то было дорогой. Ветер — ураган, — что какое-то ничтожное мгновение назад рвал пространство на куски и затягивал в вихрь все, что не смело совладать с этой всемогущей неукротимой стихией, смолк. Казалось, сама сущность мира, вселенной и всех элементов, ее составляющих, на миг замерла; даже неумолимое время замедлило свой ход. И только громкие, учащенные удары сердца глухо отдавались в ушах, позволяя поддерживать пусть и слабый, но все же контакт с реальностью. Хотя назвать происходящее реальностью было, мягко говоря, нелегко. Один удар — Уилл падает, второй — Майка отбрасывает ударной волной. Но он все видит, будто смотрит со стороны. Будто просто сторонний наблюдатель. Мастер подземелий, скованный цепями и приговоренный к пожизненному созерцанию чьей-то безжалостной игры без права на вторжение. Кажется, проходит день, год, столетие, на деле — секунд двадцать. Ровно столько Майку понадобилось, чтобы вскочить и на негнущихся ногах дотащить свое изувеченное тело до чужого, болезненно-бледного и совершенно неподвижного. Он потерян и совсем не думает, когда его дрожащие руки пытаются нащупать пульс на чужой шее. Не думает, когда в глазах начинает собираться влага; когда бессознательно обхватывает безвольное тело Уилла и притягивает к себе близко-близко, словно надеется слиться с ним, стать единым целым и разделить ужас на двоих; когда машинально пытается согреть чужое лицо своим прерывистым дыханием. Майк вообще редко думал, и раньше это не было проблемой. — Просто не думай об этом, — говорил он себе всякий раз, когда неосознанно терялся в чужих заботливых, но вечно печальных глазах. — Забудь! — умолял Майк сам себя, когда, не отдавая себе в этом отчета, соскальзывал взглядом на обветренные, мучительно манящие губы напротив. — Недосып дает о себе знать, — вяло бормотал он, когда во снах вновь и вновь являлся не тот образ, который он, как ему казалось, хотел увидеть. На самом же деле Майк думал, и думал непростительно часто. Думал о том, как же ему научиться не думать. Судя по тому, до какого состояния он непреднамеренно, но чудо как умело доводил Байерса, выходило у него неплохо. Секрет успеха в абсолютной концентрации на собственных переживаниях, тогда чужие навсегда останутся для тебя непостижимой тайной. Майк, до того напуганный собственными мыслями и чувствами, никогда и ни за что не сумел бы заметить что-то настолько очевидное, как симпатия Уилла, о которой тот боялся даже помышлять. Все-таки у Майка все было хорошо. Он был нормальным и жил свою нормальную, насколько это возможно в таком ненормальном месте, как Хокинс, жизнь. Ему не хотелось возвращаться на свое персональное дно, быть отбросом и фриком, проводящим вечера в компании таких же отбросов и фриков, как он сам. По крайней мере, Уилер искренне в это верил. Но прямо сейчас, сконфуженно сидя на коленях в полной темноте и отчаянно сжимая нечто совершенно для него драгоценное и незаменимое, что на глазах, словно песок сквозь пальцы, ускользало прямо у него из рук, он осознал: вот оно — его персональное дно. Самый главный его страх, до такой степени дикий и неуправляемый, что Майк ни секунды своего никчемного существования не отвел на мысли о подобной возможности. Потаенный страх съедал его день и ночь, поселился за пределами сознания и атаковал из мест, в которые Уилеру было не дотянуться, слал беспокойные, мутные картинки и культивировал все сильнее разрастающуюся и захватывающую его с головой тревогу. Он не успел. Терять лучшего друга невыносимо, но, теряя Уилла, Майк терял больше: он терял самого себя, целиком и полностью. Терял их совместное прошлое, терял теперь уже недостижимое будущее, терял все, что кирпичик за кирпичиком пытался выстроить за предшествующие полтора года. Его замок пал, стены сломаны и разбиты в щепки. Подземелье пустует. Векна был мертв, но вместо радости от долгожданного триумфа над злом, Майк Уилер, лидер и сердце команды, получил бездыханное тело того, кто заслуживал подобного конца меньше всех. Подступающие рыдания душат, отчаянный крик рвется наружу, но ком в горле не позволяет ему высвободиться, делая крик беззвучным. Майк пытается остановиться, подавить все, что подавлять не следует, — так он всегда поступал. Но какой уже в этом смысл? Он опускает голову на чужую грудь, сотрясаемый тихими рыданиями, и мысленно хоронит себя здесь, на этом самом месте. Для него время словно снова остановилось: затянувшееся мгновение длится, кажется, целую вечность. Майк жмурится, всхлипывает, куда-то проваливается и всплывает вновь, прежде чем резко распахнуть изумленные, моментально загоревшиеся новой надеждой глаза. Под чужими ребрами слышится едва различимый стук, настолько редкий и приглушенный, что Майк был готов списать все на слуховые галлюцинации, но стук повторяется еще раз, и еще, и вот уже Майк чувствует, как его затылок накрывает ледяная рука. Рука дрожит и с трудом шевелится, но почти сразу начинает поглаживать чужие спутанные волосы, то ли пытаясь таким образом утешить, то ли говоря ему о чем-то на ей одной известном языке. В происходящее Майку верится с трудом, но разубеждать себя он не спешит, только сильнее прижимается ухом к месту, где запертая в грудной клетке птица продолжает подавать признаки жизни. Майк замирает, вздыхает поглубже и шепчет срывающимся от волнения голосом: — Скажи, что мне это не кажется. Докажи, что я еще не сошел с ума, — он цепляется пальцами за чужую одежду, словно та способна дать ему ответ. Единственный правильный. Вместо этого ответом служит еле слышное хрипение, в котором позже угадывается сдавленный смех. Правда, продлился он недолго, практически сразу превратившись в надрывный кашель. Майк шумно выдыхает, губы сами собой складываются в умиротворенную улыбку. Он слегка приподнимает голову и сталкивается с ласковым взглядом теплых любящих глаз, устремленных только на него. Вот он — Уилер, центр чьей-то вселенной; в равной степени лузер и победитель, шут и король. Такой, какой есть, каким был всегда, и даже на такого неудачника смотрят восхищенно, с обожанием. Теперь он наконец-то видит — чувствует — то, что так долго с поразительным успехом избегал и игнорировал. Майк Уилер, маленький самоотверженный задрот, достоин быть любимым. Достоин быть собой. — Мы же договаривались, если и сходить с ума, то вместе. — Голос звучит немногим лучше, чем сам Уилл сейчас выглядит, но сам факт того, что Майк все еще вправе его слышать, заставляет сердце трепетать. Не прекращая улыбаться, он подползает выше, прикрывает глаза и утыкается своим лбом в чужой — липкий от крови и пота, но такой родной. Их носы соприкасаются, слабое дыхание приятно щекочет кожу, губы Уилла на одном уровне с его собственными, и если тот заговорит, они— — Майк, если мне нужно было умереть ради этого, ты мог про— — Лучше помолчи. Он собирается шагнуть в пропасть, добровольно прыгнуть в пучину — неудержимое стихийное бедствие, что долгие годы засасывало его. Только теперь на дне не острые камни с битым стеклом, а мягкие касания волн и запах морской соли. В этот раз он раздумывал недолго, прежде чем неумело, словно впервые, прижаться губами к чужим. Поцелуй вышел смазанным и неуклюжим, но пути назад уже нет — грань, определявшая статус их отношений все эти долгие годы, была преодолена всего за какую-то пару секунд. Уилл Байерс был жив. Замерзший и побитый, но он был реален, лежал под Майком и глупо хихикал. — Поверить не могу, что ты сделал это. Майк приподнимается на локтях и оглядывает чужое лицо. В глазах Уилла чистый восторг и веселье, как будто не он валялся в полумертвом состоянии минут пять назад. — Поверить не могу, что я не сделал этого раньше, — выпаливает он, как обычно, не подумав. Но в этот раз мысли и правда были бы излишни. Майк плюхается на спину рядом с Уиллом, их плечи соприкасаются, зрительный контакт разрывается лишь на мгновение, но даже за эту глупую миллисекунду Уилер успевает соскучиться. Соскучиться по Уиллу, по возможности снова смотреть на него так, как раньше смотрел всегда. По возможности видеть и быть увиденным. Они так и лежат, долго-долго, утопая без страха утонуть. Касаются и изучают друг друга, практически заново знакомясь. Так же просто и невинно, как когда-то в детстве, словно никогда между ними не было недопониманий. Подтекст плавно трансформировался в контекст, мысли и желания — в действия. Свобода от стыда и ежедневных мук. Ветер — ураган из бушующих мыслей и тревог, что больше десятка лет разрывал голову Майка на куски, наконец стих.