Странность

Нил всегда был таким. С самого детства. И это никогда не было подходящим для его жизни. Это было опасно. С самого детства он получал за то, что мир был слишком для него. Как тогда, когда отец приложил его горячим утюгом за то, что он посмел издавать звуки, пока у них в доме идёт обыск. Но Нил был не виноват, правда. Просто ткань маминой кофты и шершавая ладонь, которая обхватила его поперёк, были невыносимо удушающими, свет в их подвале мигал, действуя ему на нервы, а звук качающихся цепей в соседней комнате резал уши. Надо было как-то дать об этом знать, думал он. Отец и мать так не считали. Нил всегда думал, что это странно — он мог вытерпеть, когда острая скользкая поверхность ножа разрезала кожу, пусть и хотелось кричать и вспороть себе руки от странных болезненных ощущений, но вот когда он носил носки без обуви дольше, чем две минуты — это было сродни пытке. А Нил знает, что такое пытки, он знает кто его папа. «Всё-таки носки почему-то хуже» — думает он.

***

Когда они с матерью сбегают, это становится проблемой. Он сам становится проблемой для себя. Мама ругается и постоянно колотит его, но он ничего не может с собой поделать. Он ненавидит, когда мир и обстоятельства вокруг меняются и зависают в неопределенности. Сейчас же — это их жизнь. Они бегут, чтобы жить. Где-то на четвертой стране и седьмом имени истерики Нила выворачиваются внутрь него. Мать приучила его, что трястись, неистово плакать и хвататься за собственную кофту, чтобы дать себе хоть какое-то ощущение стабильности — нельзя. Это опасно. Тебя могут заметить, невозможный болван. С тех пор все истерики Нила теперь превращаются в дикие тормоза и он, хоть убей, всё ещё не может их контролировать. Однажды где-то в Европе при очередной такой истерике, он вместе с матерью получает небольшой ответ на свой вопрос. Мать никогда не доверяла незнакомцам и, если бы могла, всадила бы ему нож в горло ещё при приближении, но выбора не было и пришлось что-то объяснять добродушному мужчине, подошедшему на улице, пока Мэри сжимала холодную и слегка трясущуюся руку Нила. Сквозь размытый омут Нил услышал пару слов, что-то вроде "спектр", "шатдаун", "заземлиться" и ещё парочку других. Звучало как полный бред. Странный мужчина объяснял маме как успокаивать странного Нила. Это был единственный раз, когда Мэри не била его за истерику. Как только его отпустило, он понял, что она смотрит на него с такой болью и сожалением, что в мире на секунду ни осталось ни капельки кислорода, только это непонятное переживание. Потом оно, конечно же, сменилось гневом и даже презрением, но Нил понимал — загадочный "спектр" мешает им выживать. Он может стать угрозой. Нил угроза. Однако, информацию, что с этим делать, достать было неоткуда, поэтому странная рутина беглецов продолжалась.

***

Нил всегда чувствовал слегка больше, чем остальные. Он сравнивал это с тем, что видел и с единственным примером, что был перед глазами — Мэри. Мама никогда не придавала значения какой-то мелочи, вроде фонарей за окном автобуса, но для Нила они проводили яркие запутанные дорожки зыбкого света, если прижаться к стеклу и смотреть вдоль по стороне сидений. Для мамы снег — это источник дополнительных проблем, ведь надо думать откуда достать тёплую одежду себе и ему, а Нил недоумевал как можно не остановится на пару минут и не лечь на продрогшую мокрую землю, чтобы всмотреться в каждую неидеальную и уникальную изломанную снежинку, не остановится, задрав голову вверх, наблюдая как снежные хлопья невесомым звездопадом плывут в жёлтом свете уличного фонаря. Нельзя было отвлекаться, он знал это, потому что часто получал тычки и синяки за такое, но благодаря подобным мелочам он и чувствовал себя живым, а они же пытаются выжить, разве нет?

***

Есть много вещей, которые заставляли выжить. Но одна из самых главных вещей была ему недоступна, запретно. Экси. Он изнывал от желания играть в экси. В придорожных забегаловках он с плохо скрываемым восторгом следил за матчами экси на телеэкране и почти чувствовал эти ароматы, эти звуки и ощущения из далёкого детства. Если он был пойман матерью в такие моменты, доставалось ему не слабо. Само слово "экси" в их маленькой семье было под запретом. Оно опасно. Оно тянет Нила к людям, отвлекает, ослабляет бдительность. В экси играть нельзя. Но хочется до дрожи в костях, до непонятных судорог в теле. Хочется прислониться лицом к огромному плексигласовому пространству, лечь на пол, ощупать клюшку снизу доверху и высматривать мяч среди огней прожекторов. Играть в экси немного больно — от шума и света— но азарт и радость полностью покрывают все риски. Когда Нил получает ранения от людей отца при побегах, он успокаивает себя двумя мыслями — мама и экси.

***

Но никак не получается успокоиться, когда, истекая кровью со вздувшимся животом, мать сбивчиво пихает ему в руки папку с чеками и кодами, объясняет, наказывает строго следовать правилам, отчаянно хватая ртом воздух и впиваясь ногтями в руку Нила. Ему все равно на эту боль, его гораздо больше волнует, что она произносит его настоящее имя с такой болезненной мягкостью и силой, а потом затихает. Словно прощается. Это непривычно. Нил ненавидит, когда непривычно. Он должен отвезти её в больницу, чтобы она снова могла говорить и жить, чтобы всё вернулось на круги своя. Но жёсткий, цепляющий уши звук засохшей крови и прилипшего тела, с которым он пытается достать свою мать из машины, внезапно толкает его в непонятный вакуум. Он перестаёт существовать. Перестаёт быть странным. Перестаёт просто быть. Нил делает действия словно на автомате. Он не помнит, как он ухитрился поджечь машину с телом внутри, просто в какой-то момент знает, что наблюдает за языками пламени и тухнущими высоко в сгущающихся сумерках искрами. Знает по запаху горелого пластика и мяса. Знает по дрожи в руках, которые обнимают колени. По тому непонятному рвущему чувству тоски, которое поднимается откуда-то из желудка. Однако почему-то всё это в тумане, всё это сейчас неважно. В глубине души он надеется, что когда машина догорит, мама снова положит ему руку на плечо и сожмёт, проявляя так свою молчаливую поддержку и они побегут дальше. Может быть она даже разрешит ночью обнять её хотя бы на несколько минут и зарыться носом в её плечо. Но нет, чуда не случается. Когда машина догорает, вместо его матери — обугленные останки, которые отвратительно скрипят и режут пальцы. Нил запихивает свои чувства поглубже и забирает всё, что может похоронить.

***

Спустя день тумана в голове он, наконец, падает на колени прям на обочине трассы и выблёвывает себе все кишки, смиряясь с информацией — его мама умерла. Ещё через день он снова блюёт где-то за заправочной станцией, до которой сумел доползти — его мама умерла. Всё опять изменилось. Тем же вечером его накрывает истерика. Эта его странная истерика. Он трогает и гладит деревья, обжигая пальцы о кору, мотает головой, качается и катается туда-сюда по земле, становясь всё больше похожим на бездомную собаку. В конце концов он собирает себя обратно по кусочкам. Нет, не собирает — судорожно распихивает кусочки по карманам одежды и единственной спортивной сумки с парой футболок, деньгами и папкой. И добирается до Аризоны.

***

В Милпорте он не может удержаться от того, чтобы не заглянуть в местный школьный стадион — вдруг там играют в экси? Теперь у него осталось только оно, чтобы успокоиться. Тренер находится сразу и Нил — теперь и здесь он Нил Джостен — в очередной раз удивляется как же похуй полиции и администрации в маленьких городках на приезжих. И понимает как устал. Устраиваясь на полу в пустом доме, он думает о побеге, но эта мысль странно отталкивает. Он разваливается на куски, опять. Он хочет остановиться. Он хочет немного перевести дух, так что такого в том, что пока он залёг на дно, он слегка поиграет в экси? Пусть и на непривычной позиции нападающего. Он выучит, он привыкнет.

***

"Такое" настигает его за несколько недель до конца учёбы. Хмурый тренер "Лисов", тычущий ему в нос контракт. Нил понимает, что проебался, но где-то в глубине души ехидно говорит, что оно того стоило. Ноги, его драгоценные, столько раз выручающие его ноги, сами начинают нести его со стадиона. Бежать. Бежать. Бежать. Первой, что ловит его странная натура, обожающая детали, это даже не взмах клюшки, а стойкий запах сигарет и мужского одеколона (или это запах салона машины?). Потом всё это исчезает. Как исчезает и весь воздух. А Нил опускается на колени, судорожно пытаясь вдохнуть. Над головой жужжат голоса и скребут по ушам. Он не может обработать информацию, когда занят борьбой за воздух. Боже, пусть они все заткнутся... Когда он, наконец, поднимается, начинается круговерть с контрактом, в которую врезается вылезший как чёрт из табакерки Кевин Дэй. Нил помнит его. Капельки пота на смазанной римской двойке, блестящие зелёные глаза, маленькая чёрная прядь, отливающая сталью при свете стадионного прожектора. Судорожный вздох сбоку, пока его отец играючи разделывает живого, блять, человека. Нил думает, что его сейчас стошнит, но не понимает от чего: от воспоминаний, от страха, от скопления голосов. Если окажется, что Кевин узнал его сейчас, он точно наблюёт посреди милпортской раздевалки. Рвотные позывы удаётся отпустить уже после разговора, когда все наконец-то заткнулись и ушли. Кажется, Нила снова накрывает. Он мотает головой и слегка бьёт мокрыми ладонями по ушам. Жизнь становится гаже раз в 100, а фальшивка, смотрящая на него из зеркала, некрасиво кривится. Нил думает о контракте, тянущем его сумку к земле, и мгновенно чувствует тяжёлую руку матери, раздающую ему злые затрещины. На несколько секунд его глаза наполняются влагой и он шепчет извинения, словно Мэри может их услышать.

***

Все три недели до окончания "школы" Нил не находит себе место. Каждый вечер он обещает себе, что завтра обязательно выделит час и подумает над планом побега, но тревожность и растерянность настолько давят на него, что раз за разом он нарушает все свои обещания. Пока в один день он не понимает, что уже летит в Пальметто, судорожно сжимая в руках сумку. Маленький червячок "а может попробовать?" в этот раз получает утвердительный кивок и удовлетворённо заползает обратно в яблоко из тревоги. Нил вздыхает, пялясь в низ иллюминатора. Солнце слишком яркое. Сосед сзади отвратительно чавкает, а тучная женщина впереди надушилась какими-то приторными духами. Всего опять слишком много. Нил закрывает глаза и натягивает ворот футболки на лицо. Хочется залезть в шкаф, свернуться там калачиком и не видеть никого и ничего следующие 12 часов. Хотя бы. Нил мысленно начинает считать на всех языках и играет пальцами с застёжкой молнии на сумке, чтоб хоть как-то отвлечься и не допустить очередного "приступа", как он привык это называть. Ощупывать металлические концы застёжки успокаивает и удерживает рвущийся к горлу желудок на месте. Раздражительность не уходит, но у Нила получается взять её под контроль. Выходит из самолёта он полностью вымотанный.

***

Один из близнецов уже ждёт его в аэропорту. Нил слышал про него, что этот "нормальный", однако подтверждать это сам у себя в голове не спешит, он ведь и сам не совсем соответствует норме. Да и сил думать сейчас нет, ведь его мозг не успевает одновременно следить за дорогой и анализировать статичную информацию о команде, поэтому Нил просто дышит и старается идти шаг в шаг за своим новым знакомым. Он успевает только едва заметно искривить уголок рта, когда блондин никак не реагирует на отсутствие багажа. Нил знает, что обычно люди удивляются, он учил эмоции время от времени. Нил и сам удивляется и виновато разводит руками, когда Аарон почти бросается под машину с сигаретой в зубах, словно автомобиль может просто слегка наткнуться на него и остановиться, не замедляя парня ничуть. Нил скрипит зубами, подавляя в себе желание закатить глаза. Они перебрасываются парой фраз, пока едут и Нил начинает быть искренне благодарным, что Аарон говорит так мало. Пользуясь случаем, он пристёгивается и слегка успокаивается под приятным давлением ремня безопасности. Глаза сами скользят вбок, изучая. Ровный скучающий взгляд, пальцы, крепко сжимающие руль, широкая грудь, мерно вздымающаяся в такт дыханию, укрытая толстовкой. Чёрт, как этому парню не жарко? Нилу не стоило вспоминать о жаре, потому что он чувствует как она тут же затапливает его тело вязким ощущением и он еле заметно вздыхает. Чувство усталости возвращается и Нил начинает стучать пальцами по коленке, в надежде отвлечься. Как же ему не хватает застёжки под рукой...

***

Нил не знает, может ли он кому-то божественному сказать "спасибо", когда наконец вытаскивает свою сумку из багажа. Он буквально чувствует как взгляды остальных царапают его спину. Хочется лечь на асфальт и пялиться в небо, пока глаза не устанут, но Нил всего лишь поворачивается. Всё опять непривычно. Он уже привык к этому, но скребущее чувство никогда не уходит так быстро. Два одинаковых — абсолютно разных — лица, Кевин и смуглый парень, который, улыбаясь, первый подходит к нему и протягивает руку, представляясь. Нил рад, что он перекрывает собой Дэя и заставляет себя не кривиться, когда ощущает в воздухе вокруг Ники — так он представился — клубнику и немного корицы. Ники яркий, сладкий, но какой-то неуловимо опасный, поэтому когда он отпускает его руку, Нил облегчённо выдыхает. Затем быстро обрабатывает приветствие и сравнивает близнецов с их кузеном. — Вы и вправду кровные родственники? — спрашивает Нил и давит в себе порыв прикрыть уши от громкого смеха его нового смуглого знакомого. Больно! Ярко... Ещё парой незначительных фраз Нил выуживает скудную информацию о тренере и ребятах, прежде чем Эндрю говорит, что мир жесток. Нил ляпает философскую ересь про людей быстрее, чем успевает обработать посыл не открывать рот. Эндрю соглашается. Нил понимает, что мысль, соскочившая с языка, была очень даже неплоха. Он даже подумает её позже, чтобы убить время. Когда немного отдохнёт и позволит тишине и темноте облегчить непрекращающийся зуд в голове. Лифт поднимает их наверх, к квартире Ваймака и Нил с сожалением смотрит как их компания набирает высоту. С высоты сложнее сбежать, на высоте надо особенно тщательно искать укрытие, чтобы спрятаться. Двери лифта оглушительно пищат и Нил не выдерживает, зажмуриваясь и сжимая собственную ладонь. Боже, как же он устал...

***

Эндрю не первый раз замечал трещины на почти идеальной маске новенького-лжеца. Только вот это совсем не помогало оценить опасность, исходящую от него. Наоборот, только запутывало. И подогревало интерес. То, как Нил жмурится при ярком солнце, как едва заметно раскачивается, словно маятник, туда-сюда, когда думал, что его никто не видит, как мгновенно оживает его застывший взгляд, когда следует отвечать. Эндрю злится, но лекарства заставляют злость превращаться в пузырящуюся радугу, поэтому первую поездку в Колумбию он ждёт с каким-то звериным облегчением. Чем раньше сломается новичок, тем проще будет надавить на рану, чтоб потекла кровь. Однако Эндрю мешкает и не понимает, кто на кого давит, когда смотрит на расширенные зрачки с голубой радужкой. Крекерная пыль не мешает трезвой оценке, но он снова натыкается на это. Сжимающиеся и стучащие пальцы на поясе его новых штанов, щедро подаренных Нилу с барского плеча Монстров (охотится приятно, когда жертва симпатичная), накрытые ладонями уши, когда басы в клубе становятся громче, пустой и одновременно недоверчивый взгляд сквозь толпу, слегка приоткрытый рот, словно Нилу не хватает воздуха среди плавящихся в музыке тел. Эндрю хищно наблюдает, как глаза парня расширяются в понимании и ужасе и, когда он удерживает его, чтобы посмотреть, как действует наркотик, почти рычит от зрелища полной растерянности и злости на чужом лице. Пьяный Нил честнее, даже если это всё ещё гнев. Его движения неаккуратные, он уже откровенно болезненно прикрывает уши, топает ногой в такт музыке, сам того не замечая, усиленно моргает, мотая головой, водит пальцами по стене, словно слепой пробует всё наощупь. Это не то, что Эндрю искал, это не правда, просто честность в привычках, как если бы это была просто правдивая рука посреди лживого тела. Когда до него доходит, что Нил предпочёл получить удар в лицо и вырубиться, Эндрю чувствует словно наконец нащупывает надоедливую корочку от ранки на голове, которую давно хотел отодрать. Он знал, что с этим сраным сталкером что-то не так! Эндрю всегда оказывается прав. Эндрю окажется прав и в утреннем разговоре со своей жертвой. Но утром Нил вновь ускользает...

***

Эндрю доволен тем, что хоть один человек в этой блядской команде честен. Не до конца, конечно, но то, что он видит и слышит, даже с химическим привкусом таблеток ему нравится до странной боли под рёбрами. Ему нравится даже тогда, когда затравленный щетинистый мозг машет красными флажками в сторону тёмной макушки, потому что это интересно. Ебал Эндрю в рот все эти флажки, он сраный локомотив. Ну, или просто отбитый. С его репутацией это неудивительно. Нил — его личная проблема. Слишком лживая. Слишком честная. Эндрю видит как это лицо, постоянно хмурящееся и кривящееся от громких окриков Кевина, ярких прожекторов стадиона и ехидных шуточек его самого, вдруг совершенно меняется на шоу сраной Кэти. Брови издевательски взлетают вверх при каждом звуке неконтролируемого громкого голоса. Эндрю знает, как там, под этими уродскими карими линзами, гнев затапливает голубую радужку. Может быть, ещё и страх. Но, кажется, Нил привык увёртываться и язвить перед противником (Эндрю слышал это каждый раз в их разговорах). Рука Рене на его губах сдерживает нервный смешок — на прошлой неделе Нил запутался в простом разговоре со старшекурсниками на кухне, а тут шпарит так, словно имеет разряд по тому как выбесить чёртового Рико. Эндрю чувствует, как что-то новое и непонятное вспыхивает как пламя внутри него самого. Эндрю хочет ещё.

***

Странно признавать, но Нил такой притягательно-интересный в собственной нелепости. Словно мозгу Эндрю подкинули книгу с головоломками и ему наконец-то есть чем заняться на посту охранника задниц собственной семьи. "Кубик Джостена" — шутит блондин у себя в голове и широкая неестественная улыбка становится ещё шире. Даже в пропитанных химией мыслях Эндрю — Нил. Эндрю слышит как тихонько присвистывает слева кузен и неуловимо кивает головой — бегунок в костюме выглядит действительно неплохо. А его это могло бы наверное умилить Эндрю: Нил шарахается от людей, морща нос, крутит в руках пуговицу на рукаве, застывает, наблюдая за передвижением света на полу. И Эндрю не может понять, испугался ли он вереницы имён от кучерявого ворона с римской тройкой на щеке или нарочно отвлекает себя, чтобы не наговорить чего-нибудь. Эндрю присматривает за Кевином, растягивая губы в липкой хищной ухмылке, но на задворках его сознания крутится мысль "Открой рот, открой рот". И, о боги, Нил Джостен открывает свой рот. Эндрю думает, что он больше никогда не испытает такого восторга. Он ненавидит эти мысли, но часть него хочет записать этот язвительный и наигранно-сочувствующий тон на плёнку, а на фон поставить фотографию искажённой гневом и ахуем японской хари. Даже пресловутое Нилово "пожалуйста" не так сильно режет слух, хотя Эндрю никогда не признается, что содрогается всем телом. Снова. Вечеринка на высоте.

***

Поход по магазинам — ещё одна возможность понаблюдать за этим. Очевидно, Нилу не очень нравятся торговые центры и Эндрю обожает исподтишка подглядывать за тем, как парень нервно кусает губу, крутит на пальцах край одной из своих задрипанных футболок и при этом сохраняя практически невозмутимое лицо. В какой-то момент Эндрю даже замечает, как Нил устраивается на полу, откидываясь на стенку рядом с вешалками. Он не видит его и Эндрю жадно наблюдает. Кубик Джостена. Эндрю ждёт, что Нил ляжет на пол, как те пару раз, что он ловил его на поле в этом состоянии. Этот человек, видимо, безумно любит пол, раз садится и ложится на него при каждом удобном случае. Нила почти никогда не увидишь в комнате на стуле: он всегда сидит на полу, на столе, на любой другой горизонтальной твёрдой поверхности кроме чёртового стула. Эндрю знает, он специально проходится мимо комнаты Мэтта и Нила, когда их дверь распахнута настежь. Спасибо Рене, которая тоже невероятно наблюдательна. Это глупо, но какого хрена ему так нравится пол? Эндрю продолжает лениво кидать одежду на пол, мельком замечая как Нил, подошедший ближе из своего угла, судорожно закрывает лицо руками, корчась от мигающей лампы. Ники весело показывает ворчащему Аарону какой-то нелепый парик, а Эндрю как бы невзначай тыкает Нила вешалкой, заставляя его уйти от моргающего света. Ему даже не приходится прислушиваться, как тот тихо благодарно выдыхает, видимо, не осознавая сам. Руки Нила трясутся уже в карманах джинс и гримаса усталости и хмурости снова заползает ему на лицо, когда Ники машет костюмом ковбоя. Но Эндрю знает, что он видел только что и лениво поднимает взгляд на подмигивающую лампу.

***

Нил просит о визите к чете богобоязненных родаков Ники и Эндрю хочется расшибить ему лоб. Иногда Нил чертовски тупой, даже если всё очевидно и ему подносят на блюдечке с голубой каёмочкой. Эндрю растолковывает этому недалёкому идиоту, почему именно он не поедет и злость и ненависть поднимается из его горло с тяжёлыми воспоминаниями. Эндрю не нравится, что в его жизни всё ещё есть эти люди, Эндрю хочет забыть, Эндрю хочет послать Хиггинса нахуй ещё много раз вместе со всеми его расследованиями, а также родителей Ники. Людей, которым почему-то не всё равно, когда их сын любит добровольно пихать себе член в задницу, но при этом не верят, когда такой же "смертный грех" делает кто-то другой. Особенно против воли. Особенно ребёнку. Эндрю передёргивает, но он не собирается ничего рассказывать Нилу. Он просто смотрит в эти глаза и что-то внутри него хочет пялиться в ответ. К чёрту, к чёрту, к чёрту... Нил — это его самая большая проблема.

***

Но он не винит его, когда ёбаный Монстр снова прижимает его окровавленную голову к подушке. Он не винит его, когда Нил сосредоточенно держит простыню в опасной близости от своего обнажённого тела. Он не винит его, когда Нил хватает его за запястье. Хочет дать по ебалу. И блевать. А может быть сначала блевать, а потом дать по ебалу. И проверить Аарона. И смеяться, смеяться, смеяться...

***

Слезть с таблеток — это именно то, что ему нужно. Он немного подустал видеть галлюцинации одного парня и его странностей, потому что он ломает что-то внутри. Что-то, что начинается срастаться почти правильно. Нил снова жмуриться, его руки дрожат, а нога трясётся в напряжении, но он твёрдо обещает Эндрю защищать Кевина и пихает его руки себе под кофту. Эндрю смотрит в глаза и проходится подушечками пальцев по рубцам старых ран. Кубик Джостена. Потрясающе манящая головоломка. Точнее, Миньярд почти разгадал её. Но хочется ещё. С Нилом, этим неземным странным Нилом непонятный интерес растёт и Эндрю клянётся себе, что сохранит в памяти этот мираж, даже когда слезет с таблеток.

***

Нил ненавидит смотреть в глаза. Нил ненавидит яркий свет, крики и шум. И Рико. Когда тот силой поворачивает голову Нила к себе, он давится ядом на языке и переводит взгляд на уродливую единицу на щеке. Куда угодно лишь бы не в глаза. Всё что угодно, только не Эндрю. Эндрю... Нил жмурится от боли и вспоминает, так ли ему было тяжело смотреть в глаза Эндрю. О нет. Он бы неотрываясь смотрел в них. В них тепло, безопасно и абсолютно неярко. Они не имеют ничего общего с темными омутами, к которым поворачивает его взгляд Рико. Поверхность ножа скрипит, лезвия скрежещут друг об друга и Нил скулит от боли в ушах, которую приносят эти звуки. Рико, кажется, понимает его странность и громко и мерзко хохочет. Он плюёт на него, наслаждаясь беспомощностью и Нил кривится, ведь он ненавидит слюни. Даже свои собственные, они ощущаются на коже словно мерзкая плёнка. Ножи продолжают стонать металлом. Нил тяжело дышит и на периферии сознания всё ещё надеется, что Жан не получил слишком сильно. Нил сможет вытерпеть все эти пытки, он жил с отцом некоторое время. Он сын Мясника, в конце концов. Рико направляет яркий свет ему в глаза и Нил кричит от боли. Постепенно всего опять становится слишком много. И больно. Рваная кожа, свет, смех, сипение наручников на запястьях, разговоры, смех, вода. Нилу кажется, что он в аду и даже кричать уже не получается, настолько устало горло. У него снова начинается приступ...

***

Нил накидывает капюшон дрожащими руками и утыкается в собственные колени. Тянущая боль мычит и стонет в теле. Нил устало дышит, нелепо моргая. Свет аэропорта отражается от пола, на котором он сидит. Он устал от света. В Эверморе, замке жестокой беспощадной тьмы, просто убийственный свет. Нил слабо переживает, что его будет бросать в дрожь от стадионного прожектора, но тут же перечёркивает всё словом "экси". Он здесь ради экси. "Не только" — слышится в сознании мысль и Нил обязательно проанализирует это чувство, переворачивающее его странность, позже. Ваймак вот-вот заберёт его...

***

Эндрю лениво листает страницы какой-то невероятно тупорылой книги, которую притащил Ники и косится на спящего на диване Нила. Когда он спит вот так, подогнув испещренные зажившими ранами руки как сраный динозавр, Эндрю даже забывает, что это рыжее нечто — сын одного из самых ублюдских мафиозников, о которых знает их команда. Иногда даже не верится, что все эти вещи, что произошли с Нилом, действительно произошли с человеком, который два дня назад заснул в шкафу, потому что "там темно и уютно". Эндрю мотает головой, отгоняя воспоминания. Рико, Истхейвен, Балтимор, Вороны, Ичиро — всё это закончилось наконец и Эндрю может спокойно выдохнуть. А ещё немного полюбоваться Нилом, без необходимости вытирать всем сопли. Нил дёргается во сне и хмурится от попадающего в окна яркого солнца. Эндрю совершенно не хочет признавать, что хочет разбудить его поцелуем. Они недавно снова обсуждали границы их прикосновений, Нил был абсолютно не против научиться касаться Эндрю ещё больше. А Эндрю не против позволить. Он знает, что Нил остановиться, когда Эндрю захочет. Он умеет слышать. А ещё прямой как струна. Эндрю давно изучил его это, отсидев задницу на неудобных стульях университетской б библиотеки. Ему даже удалось припахать Аарона к загадке Нила. Эндрю безумно горд собой, что за высокомерным хрюканьем брата "Конечно, он аутист. Пф, стоило догадаться..." последовал лишь один удар. Может Нил и аутист, но вряд ли он заслуживает такого тона. Эндрю не любит ярлыки, но любит наблюдать за этим Нила. Он никогда не признается, что ему нравится время от времени находить его лежащим на полу под окном (чтобы свет не бил в глаза), нравится слушать бесконечную болтовню о сраном экси (Эндрю обожает называть Нила "нищенкой" в такие моменты — ведь тот будет терять большую часть заработка в недалёком будущем), нравится видеть как странно и смешно Нил раскачивается из стороны в сторону, когда волнуется или кружиться на месте. И много тысяч других моментов, всплывающих в памяти то тут, то там, начиная с самого первого замаха клюшки. — Эндрю. — блондин переводит взгляд на диван и натыкается на сонный вопрос в голубых глазах. Эндрю молчит, потому что прекрасно знает, что его рыжий придурок ничего не скажет. Зачем нужны слова, если есть пространство, заполняемое друг другом? Нил и правда ничего не говорит, только прищуренно пялится прямо в глаза. Внутри всё заливается теплом и Эндрю криво улыбается краешком губ: он знает, что Нил может смотреть в глаза только ему. Дурацкое сердце делает какие-то непонятные трюки и Эндрю мелко вздыхает. Нил прикладывает руку в своей груди и тихо спрашивает, улыбаясь: — Тоже? — Иди в задницу, Джостен. — закатывает глаза Эндрю и Нил заливается неконтролируемым звонким смехом.