Я по тебе скучаю

Тишина скрипит,

дарит пулю в висок.

Ты не вернешься, я знаю…

От тебя осталось только имя.

Его я буду пробовать на вкус,

пока не прикушу себе язык.

      У входа стояла девушка в черном пальто, облокотившись спиной о косяк. У неё темно-русые волосы чуть ниже плеч и томный, совсем томный взгляд. Меж пальцев тлела сигарета, которую она тяжко, без сожаления тянула и странно долго выдыхала. Возможно, вместе с дымом выдыхала накопившийся рой мыслей. Дым кружил вокруг неё вальсом, но больше походил на туман. Она сама ощущала себя туманом.       Она была здесь и одновременно где-то далеко за горизонтом моря. Несмотря на отдаленность своего присутствия, успевала всё: убрать спадавшие волосы с лица, поправить ускользающую с носа оправу (долбанный астигматизм с минусом пять), задумчиво подолгу смотреть то в стену, то в потолок. Становилось немного грустно, даже неуютно, когда её взгляд падал на пол, на руки, на часы. Особенно на часы. Долго и пристально — могло показаться она куда-то торопилась, опаздывала. Терпко и скрежно, будто высчитывала сколько часов она прожила за этот день и сколько осталось до его конца. Нужно было хоть что-то держать под контролем. А сигарета всё продолжала тлеть. Так и появилась её 'кличка' — Курильщица.       Хотели прозвать её Часовщицей, так как позже выяснилось, что она и правда считает минуты прожитого дня, строит планы на вечер, думает о будущем в которое не особо-то и верила. Но звучало слишком серьёзно и мудро. Ей всего лишь девятнадцать. Обычно, когда слышишь профессии вроде часовщика или дворника, сразу представляешь человека постарше — с натруженными руками, взглядом, в котором осело слишком много времени. А она — совсем не такая. Да, она вела себя слишком по-взрослому, выглядела хмуро, часто вздыхала, бежала, морщила лоб, но в ней оставалось что-то детское, упрямое и хрупкое, как будто она только учится собирать время по кусочкам и пока ещё не знает, что оно не чинится.       Сигарета тлела медленно, упрямо, будто она выкуривала не табак, а собственное время. Казалось, этот дым длится вечность, но и у вечности, пожалуй, есть пепел. У сигарет — фильтр, у жизни — финал, а стрелки часов лишь делают вид, что бегут бесконечно. Стоит лишь сесть батарейке или ненароком сломаться — и вообразимая вечность остановится. Наверное, потому её и прозвали Курильщицей: она знала цену каждому вдоху и выдоху, каждой минуте, как будто дымила ими, пока ещё могла.       Правда у неё был секрет, как и у всех нераскрытых тайн. Она никогда не умела управлять временем, хоть и часто поглядывала на часы. Часто ловила одинаковые числа, думая, что так Вселенная с ней разговаривает и подаёт нераскрытые, таинственные знаки. Но часы не показывают судьбу. Часы показывают лишь время.       А временем, к сожалению, управлять невозможно, поэтому она часто опаздывала. Не рассчитывала и поздно ложилась спать, когда до будильника оставалось часа три (иногда её мучила бессонница, они давно лучшие подруги). Откладывала всё на последний момент, который случался и провоцировал пучину тревожности и стресса.       Но больше всего ей было грустно за время своей юности, что она постоянно запирала дома, как птицу в клетке. Она проводила время за чтением, компьютерными играми, листала ленту коротких видеорядов, пока дни стекали, как тот же пепел с сигареты. Ненавидела, проклинала себя, но ничего не меняла. Её жизнь не стояла на месте — она просто медленно разлагалась в тепле квартиры, как старые яблоки на подоконнике, пахнущие упущенным летом.       Курильщица сделала глубокую затяжку и выдохнула огромный белый клубок. Приоткрыв глаза, сквозь дым она заметила еле различимый силуэт. Не то чтобы её это напугало, но насторожило уж точно.       Когда 'туман' рассеялся у Курильщицы расширились глаза от лёгкого удивления. Силуэт был немного странно-мутным. Напротив неё, на пожухлом диване, сидела девушка по имени Нэки, утонув в свете экрана. Может, листала ленту, а может, читала манхвы — издалека было не разобрать.       Курильщица сжала локоть. Руки и ноги предательски начали дрожать. Волнение волной пробежалось по всему телу. Она сделала затяжку, надеясь, что Нэки не заметила дрожь — никогда не будешь готов к неожиданным встречам с теми, кто когда-то знал твои мысли, а сейчас просто ветер.

«Почему она была близка, но всегда так далеко от меня?», — подумала про себя Курильщица.

      На ней были широкие джинсы, чёрная футболка, которую закрывала серая толстовка на замке. Одевалась она просто, но богатый внутренний мир одел её сполна. Короткие волосы, потрепанные краской по акции, торчали в разные стороны, смотрелось мило.       В ней было что-то собранное из забытых старых песен, обрывков чужих снов, коллекции разных фигурок и изрисованных дневников. В дополнении со списками просмотренных аниме, сериалов, фильмов. Ещё разноцветных палеток, карандашей, акриловых красок, запаха фруктов, цветочных духов и дешёвых энергетиков.       Нэки будто вышла из аниме в жанре романтического фэнтези, где точно являлась любимицей многих. Она хранит в себе добрый мотив, искренние чувства, ценную улыбку. Если прикоснуться, то можно понять, что она мягкая, как утренние перистые облако, нежная, как розово-оранжевый закат, тёплая, как одеяло в зимнюю пору. Она пахнет ванилью, самой лучшей пекарней города, зелёным чаем.       Чего не скажешь о Курильщице.       На ощупь она пульс, тревожно бьющий в висок, рыхлые шрамы по всей коже. На звук — как белый шум выпуклого телевизора, дождь, которого хочется избежать, далёкая сирена, шелест листьев перед готовой грозой. На вкус – алкоголь, сладкий, потом горький, жвачка по рублю, мыльные пузыри, малиновое варенье. От неё веяло запахом старых книг, нотами духов с табаком, ладаном и деревом.

«А любила ли она… меня?» — процедила Курильщица.

      Иногда в пальцах Нэки проступала дрожь. Не от тревоги, скорее, от избытка тока, что не находил выхода (она тоже волнуется). В такие моменты казалось, что мир вокруг притихает, чтобы не спугнуть её внутреннюю бурю. Даже мир был на её стороне, хотя именно она создавала собственный катаклизм. — Ты изменилась, — сказала Курильщица, и сразу пожалела. — А ты — нет, — ответила она, чуть усмехнувшись, и второй показалось, что это самое жестокое из возможных «правд».       Нэки подняла взгляд от потухшего экрана. Их глаза встретились на секунду — коротко, как вспышка. Она была живой, так показалось.

«Всё же в её мире никогда не гасли огни,» — заключила про себя Курильщица.

      Может быть иногда уличные фонари потухали, но лампочки трепетно, с заботой кто-то менял.       И вдруг Курильщица поняла, что не готова. Ни к этому взгляду, ни к разговору, который вот-вот должен был иметь продолжение. Может ей он и нужен был, но точно не Нэки. Она забыла и спокойно живёт, а воспоминания о Курильщице только обременяют её, заставляют вспоминать прошлое и всё, что пришлось переживать и пережить. Но что-то внутри неё встрепенулось, что-то живое, необъяснимое.       Пальцы рук продолжали немного подрагивать в такт биения сердца.       Точно не сожаление. Курильщица никогда ни о чём не жалела. Она придерживалась принципа: нет смысла сожалеть о том, что уже произошло. Ты не изменишь то, что сотворил сам. Прошлое никогда не мертво. Оно просто взрослеет вместе с тобой — и всё равно не становится другим. Поэтому в сожалении нет никакого манящего смысла.       Курильщица ощущала себя потрепанной, никому ненужной детской куклой — той, что бросили в коробку и оставили в гараже, на воротах которого наклейки с обнаженными, миловидными женщинами. Невинность и порочность, бензин и плесень, масло и сырость. Игрушки не должны быть там. Они ведь — вечные друзья Неверленда, а гараж для них как могила.       Но почему она чувствовала себя именно так? Наверное, всё ещё хотела верить, будто стала лучшей версией себя. Но Нэки была права. Она осталась прежней. Только длинные волосы были безжалостно отрезаны в ванной — перед зеркалом в порыве печали. — Знаешь… я иногда скучаю по тебе, — прошептала Курильщица, делая вдох сигаретой.       Экран загорелся ярким светом, оголяя изнурющую скуку. Мерещилось, что ей не грезил этот разговор и совсем не была интересна компания в виде Курильщицы. Но последняя об этом даже не думала, она была просто рада видеть Нэки перед собой. Нэки кому-то печатала и уголки губ на её лице дрогнули вверх.       Внутри что-то встрепенулось. Что-то неприятное, вязкое, кислое. Хотелось отвернуться, нет, лучше уйти. Но ноги приросли к полу, а взгляд был прикован только к ней. — Ты всё также уходишь, не давая ответ, — сказала Курильщица, пытаясь уловить её взгляд. — А ты всё ещё ждёшь ответа там, где его нет, — заключила Нэки, чуть приподняв бровь. Голос её был ровен, как гладь воды перед бурей, но внутри дрожала правда — тонкая, как проволока под током. Правда, что не желала быть произнесённой.       Нэки тоже чувствовала — просто прятала это, как маньяк из девяностых прячет под рыхлым снегом чужие сны. Она глубоко вздохнула. — Я тоже скучала, — отстранено ответила Нэки, опустив глаза в телефон.       Курильщице было сложно заплакать, иногда, ей казалось, что у неё совсем нет чувств. Но то, что она хотела сделать прямо сейчас — заплакать. Неважно, навзрыд или пустить слезу отчаяния. Ей хотелось посочувствовать себе. Пускай чувства разрубят её в мясорубке, не оставив даже маленького кусочка жира.

«Она скучала».

      Курильщице стало чуть легче от осознания — та не вспоминает о ней вовсе. — Я всегда по тебе скучала, когда ты пропадала, — улыбнулась Курильщица. — Ты иногда даже спрашивала — скучаю ли я. А я громко отвечала — да. Ты называла меня милашкой после этого, — от приятных воспоминаний, Курильщица чуть ли не мурлыкала. Прикрыв дрожащие ресницы, она продолжила. — Я всегда тебя ждала. Почему ты пропадала?       Ответа не последовало. Это было единственным, что не давало спокойно спать. — Я всё ещё помню, как ты смеялась, — выдохнула Курильщица. — А я — как ты пыталась это запомнить, — ответила Нэки. — Мы обе ошиблись в направлении памяти. — Нет, — выдохнула Курильщица. — Это ты свернула не туда. — Возможно. Но я хотя бы выбралась.       Курильщица приняла пулю спокойно, как принимают стопку настойки на застолье, чтобы забыться в объятиях вечера. Пуля была не из стали — из застывшего звука её имени. Дорогая, потому что отлитая на заказ для убийства сакральных чувств. Когда удар пришёл, воздух вокруг сделался тоньше, будто кто-то стёр одно дыхание из мира. Курильщица опустила глаза, чтобы не видеть, как бывает ей неудобно. Снова она рассматривает пол, вместо того, чтобы теряться в лесах. — А я осталась там, где ты смеялась, — ухмыльнулась. — Тогда останься, если тебе так проще, — пожала плечами Нэки. — Только не зови это любовью.       Показалось заботой, но вышло ударом. Самая жестокая пуля, которую когда-либо получала Курильщица, в спину. Прошла ровно — через центр, где сердце мирно спало. Не тронула лёгкие. Знала — сами заполыхают чёрным дымом, вспомнив былое. — Почему ты ко мне так жестока? — Потому что я не хочу ворошить прошлое, чем сейчас ты и занимаешься, — раздражение потекло по вене у виска. — Я понимаю. Но ты ведь знала, что я переживала? — Я знала, — кивнула Нэки. — Так почему же ты оставляла меня одну? — в голосе звучало отчаяние, наполненное самым искренним порывом узнать истину. — Мне так было проще, понимаешь? Просто уйти и оставить тебя, потому что не хотела посвящать тебя в свои проблемы. — А я наоборот хотела их знать. Хотела, чтобы ты делилась и не держала в себе. Мне хотелось помочь… — Слушай, я не говорила тебе, потому что такова была моя забота, ясно? Мне не нужна была помощь.       Курильщица не ответила, только медленно затянулась сигаретой. Внутри что-то шуршало, как брошенный фантик, проносящийся по асфальту ветром. Она нахмурила брови. Она не хотела злиться — не вышло. Забота — странное слово: пахнет холодом, будто им когда-то зима укрывала раненых. Она провела рукой по воздуху — там, где раньше был их разговор, остался тонкий след дыма от сигареты, похожий на шрам. Они обе смотрели на дым. Вот только Курильщица ещё не распознала, что она видит: прошлое или явь. Нэки же видела пустоту и свободу. — Забота, значит… — наконец сказала она, будто пробуя на вкус сказанное слово. — А я думала, это просто тишина с красивым именем. — Не преувеличивай. — Ведь так и было. Ты просто оставляла меня в тишине, пропадая где-то, может с кем-то, — Курильщица устремила взгляд в потолок — так было проще размышлять, не смотрев в глаза наполненные вселенной. — Я всегда находила отмазки твоему игнорированию: занята, устала, может от меня, не хочет. — Я правда уставала. — Я тоже уставала от себя, от тишины, но мне нужна была ты, — окончательное заключение после которого она смотрела точно в глаза. — Я правда думала, что может со мной что-то не так или я что-то сделала неправильно. — Я тебя любила… — Я тоже тебя любила. Всем чёртовым сердцем, — перебила Курильщица. — Наверное, я ушла, потому что устала от твоего игнорирования. Моя ненужная тебе разгадка. Но твоего ответа, почему ты делала так, я не получила.       Нэки молчала. Она всё прекрасно понимала. Внутри неё что-то тихо осыпалось, будто старые фотографии, долго висящие на солнце в заброшенном здании. Всё, что было важным, теперь лежало слоями пыли в углу сознания. — Согласись — мы обе ошиблись. Не вини только меня. — Нет, что ты… конечно, нет, — с усталостью в голосе промолвила Курильщица, сменив напряженный взгляд на нежность. — Я ни за что не виню тебя. Мы обе тогда вспылили, особенно я.       Некоторое время она просто смотрела в сторону, словно прислушиваясь к тому, как тикают часы где-то в глубине комнаты. Удивительно, она не считала время, никуда не торопилась, не злилась. Она хотела остаться в этом мгновении. В звуке часов было странное утешение — напоминание, что всё когда-то проходило, даже страдания. Курильщица слегка улыбнулась, но улыбка вышла неуверенной, будто не знала, имеет ли право на существование. — Помнишь последнюю ссору? — спросила она тихо. — Помню… — Нэки грустно улыбнулась. — Тогда мы обе промолчали. Долго наблюдали друг за другом, бросали намёки, но ни одна так и не решилась написать первой. — Она провела рукой по волосам, будто старинным гребнем, и опустила голову. Казалось, она тоже чувствовала вину, хотя и не решалась сказать об этом вслух. Впрочем, слова были бы лишними — всё и так было ясно. — Тишина — наш людской враг. Ты так не думаешь? — Я полностью с тобой согласна.       Нэки тихо выдохнула, и этот звук будто завершил разговор, который длился не минуты, а годы. Всё лишнее растворилось само собой: старые обиды, тревожные ожидания, привычная осторожность. Им нужно было поговорить ещё тогда, о чём-то важном, точно не играть в глупую «молчанку». Возможно, своевременный разговор мог бы что-то изменить, но прошло уже много времени. Слишком много — настолько, что слова, не сказанные тогда, теперь звучали бы чужими, будто рождённые из тревожной мысли, сдавливавшей горло. Сейчас — они абсолютно бесполезны.       Прошлое не изменить.       Время вытянуло их воспоминания, исказило границы, и теперь прошлое казалось не частью жизни, а отдельным местом — как город, где когда-то жили, но уехали из него навсегда. Память утратила все воспоминания. Всё, что осталось, — редкие вспышки приятных моментов, случайные совпадения в словах, тени старых чувств, дрожащие на грани сна и яви, милые прозвища, что грели сердца в зимнее утро. И та лёгкая, никчёмная ссора, которую можно было избежать, предотвратить. Нужно было лишь поговорить.       Курильщица оторвала взгляд от измученного пола. Он давно потерял свою первоначальную форму. — Могу ли я тебя обнять напоследок? — вопрос звучал отчаянной мольбой. — Не можешь, — хмыкнула. — Почему? — опешила Курильщица.       Расширенные глаза Нэки смотрели в противоположные небесного цвета. Она встала со старого дивана настолько медленно, насколько стрелки часов делают оборот.       И тут Курильщица заметила: контуры Нэки начали слегка дрожать. Не подрагивать от холода — именно дрожать, как отражение в воде, когда по поверхности проходит лёгкая рябь. Сначала едва заметно: белок глаз чуть померк, волосы словно потеряли тень. Потом сильнее — линии её фигуры размылись, будто кто-то невидимый стёр контур ластиком, не решаясь давить, но упорно проводя снова и снова. — Нэки… ты… — прошептала Курильщица, сама не зная, задаёт ли вопрос или просто дышит словами.       Нэки тускнела на глазах. Цвет кожи стекал, как краска, оставляя вместо себя сероватое облачко. Её фигура становилась всё более прозрачной — как если бы кто-то вынул из неё суть, оставив лишь бледное отражение. — Подожди… — выдохнула Курильщица. — Я немного не понимаю, что происходит.       Нэки улыбнулась — мягко, почти извиняясь. — Тебе нужно поспать, — эхом отдались её слова. — Ты так и не восстановила режим сна.       И эта улыбка стала последним чётким штрихом, который растворился позже всех. Остальное рассыпалось быстрее: силуэт расплылся, превратился в бесформенное свечение, которое погасло, будто лампа, моргнувшая в последний раз.       Через несколько секунд в комнате осталась только Курильщица, тишина и слабое ощущение, будто воздух ещё хранит тепло чужого присутствия. Хотя его и не было.

Никогда не было.

      Сигарета дотлела до фильтра и жгуче кольнула пальцы. Курильщица раздавила её в пепельнице, прикрыла глаза. — Вот оно как. Точно, — вздохнула Курильщица. — Мы ведь так и не поговорили.       Время — странная вещь: кажется бесконечным, пока вдруг не понимаешь, как много уже ушло и как мало возвращается.       И чем дольше думаешь о нём, тем отчётливее понимаешь: время не враг и не союзник. Оно просто есть — равнодушное, неподкупное. Оно не подстраивается под наши чувства, не замедляется, когда больно, и не ускоряется, когда счастье щекочет сердце. А мы всё пытаемся отложить, растянуть, уговорить… а оно идёт своим чередом, не оглядываясь. Время — это бездомная кошка.       И, наверное, единственное, что нам подвластно — не то, сколько времени нам отпущено, а то, что мы делаем с мгновениями, пока они ещё теплые, пока не рассыпались в пыль воспоминаний. Ведь время не возвращает — но оно позволяет начать заново, если хватает смелости. Кого-то время лечит, кого-то колечит. Кому-то даёт уроки, а кого-то не жалеет совсем. — Надеюсь, сейчас ты в порядке.

Будь счастлива.