Последний бросок — стаккато живого

Этот текст изначально был написан в ответ на вызов «Кости брошены» (октябрь 2024 года) на сайте fanfiction.fr. Характеристика героя: 15 — Солнце Место: 10 — Тёплое Цель: 15 — Возрождение Предмет: 20 — могущественный артефакт Встреча: 1 — Монстр Препятствие: 14 — Яд Бонусный кубик выпал на 1 — Критический успех. Таким образом, это концептуальный фанфик, основанный на бросках кубиков... да, ролевики одобрят, сценарий строится по мере бросков ;) Приятного чтения этой альтернативной версии 5 сезона… первые эпизоды которого вышли несколько дней назад в США и Франции. Лично я ещё не смотрела — жду 31-го, чтобы посмотреть сезон целиком за один раз — но вот эта история позволяет мне хотя бы выразить свой восторг и нетерпение внутри фандома в ожидании просмотра ^^ _________________________________________________________________

«Пусть и брошенный

В вечных обстоятельствах

Со дна кораблекрушения…»

Эдди резко открыл глаза. Он не знал, сколько времени пробыл в беспамятстве, но чувствовал себя так, будто его тело разорвали на куски, а затем кое-как сшили обратно. И странная боль жгла у него в глубине горла. Он был мёртв? Это не имело смысла — он не мог быть жив после того, как его изорвала стая демонических летучих мышей — или демо-летучих, как настаивал Дастин, их называть. Он был не настолько отбитым, чтобы не осознавать серьёзность своих ранений: он был труп, ничто не могло его спасти. Когда Дастин отчаянно сжимал его в объятиях, он понимал — это было прощание. Ни уверток, ни приписанных читерских характеристик в листах персонажей, ни подкрученных кубиков или других подобных невыносимых уловок: он был добросовестным Мастером игры, который никогда не терпел жульничества. Чтобы история оставалась интересной, в ней должны быть ставки, осмысленные смерти; нельзя воскресить игрока после того, как он окончательно проиграл и совершенно явно сделал последний вдох. Он был определённо мёртв. Более того, он это чувствовал, знал и — тем не менее — был здесь: с открытыми глазами в странной, липкой атмосфере Изнанки, крышка от мусорного бака, служившая ему щитом, лежала на земле в нескольких метрах от искорёженного велосипеда и самодельного копья, теперь уже бесполезного. Что это за колдовство? Он растерянно оглядывался, зрение было затуманено, и казалось, будто голову сжимают в тисках; всё тело было тяжёлым, дрожащим, и он не мог поймать дыхание. Тревожный и тошнотворный — он чувствовал себя так, словно был отравлен или пережил интоксикацию после передозировки галлюциногенными грибами. Это было похоже на худший трип в его жизни. Он с трудом поднялся, ощущая себя словно полностью разболтанным, неясная жажда продолжала выкручивать ему горло. Он не чувствовал настоящей боли от множества ран, покрывавших его тело, но его знобило. Какое странное и отвратительное ощущение: мёртв он или нет? Холод, спутанность мыслей и жажда… это напоминало симптомы бешенства. Не нужен ли ему курс вакцины — как тому старому доброму Оззи, когда он по безумию откусил голову летучей мыши?* Эдди осторожно поднял руку, с изумлением разглядывая её: в тех местах, где ткань его куртки была разорвана клыками демо-летучих, он видел уже затянувшиеся раны — они имели скверный тёмный оттенок, — но больше всего его поразила собственная кожа. Даже в окружающем полумраке он не мог не заметить ненормальный цвет своей ладони и участков руки, которые мог рассмотреть. Где-то между серым и зелёным. Всеми тирантозаврами Подземелья! Он прижал руку к груди и содрогнулся от ужасающего осознания: ни сердцебиения, ни дыхания жизни. Он запаниковал, закричал, а затем разразился истерическим смехом — даже его смех звучал ненормально, будто кто-то крошил гравий. Он был чёртовым мертвецом: не Эдди Изгнанник, а Eddie The Head из Iron Maiden**. Вот уж повезло так повезло! Стоило ему один раз в жизни решить сыграть героя, а не удариться в бегство, как судьба превратила его в нечто вроде зловонного трупа. Он был далёк от святости и никогда особо не верил в рай, но это был по-настоящему грязный удар судьбы — та мерзкая шутка, в которую превратилось его существование. Его последний подвиг хотя бы должен был принести ему право покоиться с миром; а не обрекать на бесконечное блуждание в мире кошмаров в облике умирающего. Да уж, «возрождение», «успех», «позитивная эволюция»! Он правда испытывал жажду — или скоро пустится в поиски крови для питья и мозгов для перекуса? Эта мысль оставляла его в недоумении: он чувствовал себя странно — да, — но вовсе не готов был сорваться в кровавое безумие… Мёртвый, измождённый, иссохший от жажды, но относительно нормальный. Ну, не намного ненормальнее, чем обычная его жизнь. В этом странном мире всё контролировал Векна, и существа, и растительность; и всё же — так или иначе — он не ощущал себя марионеткой и чувствовал, что по-прежнему свободен в своих решениях и поступках. Что это значило? Прошёл ли он под радаром Векны? Его воскрешение в виде зомби могло быть простой аномалией, никак не связанной с волей Крила и его влиянием на этот мир? И тут его осенила мысль — глупая и оптимистичная. А вдруг это сам дух Hellfire Club вернул его? В конце концов, кампания, может быть, ещё не окончена. Оставались кости, которые нужно бросить, ходы, которые надо сделать, ловушки, которых следует избегать, и коварный, жульничающий монстр, которого нужно повергнуть. Кто, если не строгий Мастер игры, проследит, чтобы герои дошли до конца квеста? Утонуть в туманных метафорах, связанных с ролевыми играми, когда на дворе апокалипсис и он — очевидно — мёртв, было в его духе. Hellfire был для него больше, чем просто спасением от реальности; это было тёплое место, дом, где можно было встречаться с друзьями, убежище от ханжеского презрения, которым дышал весь город. Это была институция: единственное место, где заблудшие овцы старшей школы могли ускользнуть от гнёта стада, пространство, где изгои Хокинса могли быть собой и где правила задавали игровые книги; там, где можно было быть одновременно изгоем — жалким, отвергнутым всеми — и всё же королём. Он усмехнулся про себя, думая об этом. Его мысли вернули его в Хокинс — его собственное разрушенное королевство, крошечный городок без значения, который он ненавидел и в чьих стенах застрял слишком надолго. Там были Дастин, дядя, Гарет, Лукас, Леди Эпплджек, Джефф, Стив и все остальные, кто всё ещё находился в смертельной опасности. Одна лишь мысль о том, что тем, кто был ему дорог, по-прежнему угрожает беда, влила в него новую энергию — как лёгкий ветерок раздувает искру и вновь зажигает потухшее пламя. Хокинс не был спасён, Векна не был повержен, а он всё ещё был на ногах по неизвестной причине… это значило, что партия ещё не окончена. Даже мёртвым он мог помочь поставить Векне шах и мат. Но для этого ему нужно было снаряжение — желательно могущественный артефакт — и цель. Он не знал, что делать, а потому поступил, как любой заблудший герой: вернуться в точку старта и бросить кости. Ему нужно было вернуться домой. Покачиваясь, Эдди заставлял себя идти сквозь липкие, нездоровые тени Изнанки. Он принуждал себя оставаться на ногах и двигаться, несмотря на странную усталость, заполонявшую его и превращавшую каждое движение в мучение, словно кто-то пытался утащить его труп обратно на склизкую землю. Неопределимая жажда всё ещё жгла ему горло — он отталкивал это ощущение, загоняя его в угол сознания. Его шаги казались глухими, тяжёлыми и механическими, будто каждый раз ему приходилось бороться, чтобы управлять собственным телом, и любое движение было подвигом: он был чёртовым медленным зомби, сошедшим прямиком с экрана одного из фильмов Ромеро. Какая шутка! Он стал напевать у себя в голове монументы хэви-метал сцены, надеясь, что — может быть — ярость музыки подхватит его и позволит хоть немного ускорить шаг. Позволяя воображаемым риффам наполнять себя, Эдди-зомби клялся держаться, и его дёрганая походка постепенно становилась менее мучительной, хотя он даже не замечал этого. Что бы ни поддерживало его в этом зловещем между-мирье, он будет бороться, пока сможет, чтобы сохранить рассудок, и сделает всё возможное, чтобы помочь команде Hellfire и их союзникам победить Крила. Музыка уже помогала бороться с Векной в прошлом — может быть, сейчас она поможет ему сохранить то немногое, что осталось от человечности… Первобытный вопль «Breaking the Law» от Judas Priest, безумный ритм «Hell Awaits», металлический голос Осборна, изрыгающий «Iron Man» под пылающие темпы Black Sabbath. Эдди вёлся за ритмами, отдававшимися в его черепе и заменявшими биение сердца, которого у него больше не было. Непрерывная пульсация, толкавшая его вперёд. И только достигнув искажённой версии Форест-Хилл, уже липкой и дурной славы в реальном мире, он различил знакомые силуэты рядов трейлеров: медленно пересекая пустырь, он оказался перед фургоном своего дяди — тем самым, где провёл лучшую часть подростковых лет. Выцветший потемневший металл в этом мире казался серым, а густой плющ, с виду желеобразный, покрывал значительную часть автомобиля, разросшись, как сорная трава. Он с яростью сорвал часть плюща и, напрягая пальцы, дёрнул за ручку двери трейлера. Дверь издала резкий скрежет. Эдди дёрнулся и хрипло вскрикнул, увидев, как изнутри мобиль-хауса вылетает туча демо-летучих, пронесшихся прямо мимо него: они его игнорировали — его запах больше не привлекал их, теперь, когда он был более или менее одним из них; его кровь — если она у него ещё была — наверняка утратила прежний вкус с тех пор, как он перешёл грань между жизнью и смертью. Он выдохнул с хриплым облегчением и прошёл внутрь, толкнув дверь в свою комнату. Дверь в самую большую спальню трейлера — ту, что стала его с четырнадцати лет, когда Уэйн Мансоун принял его с угрюмой улыбкой после того, как отец окончательно испарился из его жизни, — ту, которую он обустроил с любовью, увесив стены постерами Dio, Slayer и Megadeth. До создания Hellfire эта комната была его единственным убежищем. Он всё ещё мог вспомнить ночи, проведённые за тем, как щипал струны гитары, отрабатывая бешеные соло для Corroded Coffin, или курил косяки, хихикая в одиночку, как идиот, либо дорабатывал сценарии своих кампаний для «Подземелий и драконов». Возможно, это была не великая и не завидная жизнь, но в этом месте он был счастлив. Эта мысль кольнула его странной ностальгией: он был счастлив. Теперь это казалось таким далёким — его сердце больше даже не билось, и он знал, что никогда не сможет вернуться на поверхность; и всё же, даже в этом разлагающемся мире, его комната, заваленная обломками, пылью и вредными взвесями в воздухе, выглядела как святилище. Эдди машинально опустился на кровать, на краткий миг ощутив, будто может считать себя человеком — пусть всего на секунду. Он долго смотрел в потолок, сопротивляясь ужасному искушению взглянуть на своё отражение в зеркале шкафа справа от кровати. Затем он приподнялся, позволяя взгляду блуждать где угодно, только не там. Его глаза машинально остановились на дальней стене. Ну вот — тот самый артефакт, который он искал! Его гитара: она терпеливо ждала его, подвешенная на видном месте, царствуя на своей подставке. Сияющая добыча, вырванная из ада. Её не должно было здесь быть: в тумане последних мгновений он отлично помнил, как небрежно бросил её на диван в гостиной после соло в честь Крисси; наверняка это Дастин аккуратно повесил её обратно, прежде чем сбежать из Изнанки. Как последний знак уважения. Грудь Эдди сжалась при мысли о мальчишке: он вспоминал слёзы в обычно смеющихся глазах, когда подросток рыдал, прижимаясь к его умирающему телу. Он чувствовал вину за то, что так с ним поступил и так по-дурацки пожертвовал собой: с одной стороны, он не струсил — впервые — и встретил ситуацию с определённым шиком; с другой — он умер, не зная, дали ли хоть какой-то результат эти несколько минут сопротивления чудовищам Векны для Стива, Макс и остальных. Эдди очень хотел знать, имела ли его смерть смысл или его порыв храбрости оказался лишь безрассудным и бесполезным жестом. Вероятно, он никогда этого не узнает, но одно было несомненно: он сделает всё возможное, чтобы извлечь пользу из своего нынешнего состояния нежизни. Он больше не мог спасти себя, но теперь он даже не боялся смерти. Он больше не испытывал страха, погружённый в это море тьмы***; и потому он сделает всё, что в его силах, чтобы попытаться спасти тех, кого любил и кто всё ещё оставался в Хокинсе. Он не позволит Векне действовать безнаказанно и продолжать затягивать его друзей в кошмары наяву. Он протянул руку и с удовлетворением отметил, что его движения стали куда менее дёргаными, чем при пробуждении. Чтобы укротить эту красоту, ему были нужны послушные пальцы. Он коснулся инструмента почти с благоговением: в этом странном мире и при этих сюрреалистичных обстоятельствах возвращение гитары в его руки было символом. Это была не просто гитара — это было воспоминание об акте неповиновения посреди апокалипсиса. Master of Puppets, прогремевшая по всей Изнанке, пока Дастин подбадривал его с отчаянной яростью. Это, без сомнения, было лучшее соло в его жизни — сыгранное под гнётом ужаса и ответственности, когда он взобрался на крышу своего трейлера для последнего выступления в аду, пытаясь подарить Стиву и остальным шанс спасти маленькую Мэйфилд. Теперь, касаясь гитары снова, он вновь хотел заставить её выть на полную мощь — встать лицом к лицу с хаосом, вооружившись лишь металлом, чтобы отогнать чудовищ. Эдди неуверенно перехватил инструмент и провёл пальцами по струнам, извлекая глухой, скрежещущий, мрачный звук. В вибрации задевшей струны ему почудилось дрожание Изнанки. И он улыбался — один в темноте. Он не хотел пить, ему не нужна была ни кровь, ни мозги: что бы с ним ни произошло, он не позволит Векне — или кому-либо из его слуг — управлять собой. Он был готов сыграть ещё одну, последнюю партию в «Подземелья и драконы». Последнюю партию перед концом света. Он перекинул ремень гитары через плечо, приблизился к комоду и, открыв ящик, извлёк оттуда набор для игры. Он достал двадцатигранный кубик и долго рассматривал его, перекатывая между сероватыми пальцами. Он ещё не мог придумать ни подобия плана, ни разумного действия, чтобы победить Векну, и потому решил довериться инстинкту. И судьбе. Чтобы призвать в этой комнате тёплый дух Hellfire, не нужно было многого. Эдди аккуратно расстелил игровой коврик на журнальном столике и, бросив кость, безмолвно вызвал Вселенную на дуэль. И он вознёс беззвучную молитву — не Богу, а Ронни Дио… И Леди Эпплджек. Казалось, время остановилось, и Эдди Мансоун напрасно задерживал дыхание, пока кубик подпрыгивал на ткани ковра. Выпало 20. Критический успех. Хорошо. Он снова был Мастером игры. Он надеялся, что нашивка на спине куртки не пострадала: он хотел, чтобы демо-псы могли ею любоваться, когда он заставит аккорды Holy Diver*** прогреметь до самых глубин этой гниющей вселенной. Он был последним в строю. Он ещё не знал, как победит Векну, но одно было ясно: Эдди Изгнанник вышел на утренний забег, он оседлает тигра и — с гитарой наперевес — заставит солнце сиять в Изнанке.

«Один лишь бросок кости не в силах упразднить случай».

Стефан Малларме.

_________________________________________________________________ Примечания: Ладно, я не стану подробно разбирать все музыкальные отсылки в тексте, но вот несколько пояснений ^^ *История реальна и упоминается в 4 сезоне Эдди как «очень металлический» и умышленный поступок Оззи; однако Осборн впоследствии неоднократно заявлял, что это была ошибка и что он думал, будто кусает пластиковую летучую мышь. ** Честно говоря, именно образ Eddie the Head из Iron Maiden с электрогитарой в руках во многом лёг в основу идеи этого текста ;) *** Dio представлен как любимая группа Эдди, нашивка на спине его куртки — обложка альбома Last in the Line («Последний в строю»), а песня Holy Diver — самая известная у группы — в тексте частично цитируется (не бояться, нырнуть в море тьмы, оседлать тигра, бежать к утру и т.д.). Она получила множество трактовок из-за своего туманного смысла. Ронни Дио объяснял, что песня отсылает к мессианской фигуре, ушедшей в иной мир, чтобы пожертвовать собой ради незнакомого народа; его собственный народ эгоистично умолял бы его вернуться и не отдавать жизнь за чужих. Мне показалось, что эти слова могут любопытно перекликаться с положением Эдди.