Коньки в пятницу тринадцатого

***

—Ты уверен, что стоит тащить её на подстанцию? —сидя на корточках и осторожно, почти невесомо одевая на маленькие ножки дутые ботиночки, брюнетка подняла голову на стоящего с её сумкой в руках мужа, опирающегося на откос стены. —А у тебя есть какие-то другие варианты? —вопрос его был, скорее, риторический, и Ольга, понимая это, вновь обратилась к ребенку, продолжая собирать.       Алина — пятилетняя мамина копия — сидела на прихожей и, кажется, даже не реагировала на суетящихся и опаздывающих на работу родителей. Пытаясь уловить последние минуты сладкого детского сна, девочка то и дело вздрагивала от того, что голова клонилась в бок, стремясь найти подушку, а мама тихо и спокойно трогала за плечико, повторяя: «Алиш, не спи». Но сама Алиша, судя по всему, просыпаться упорно не желала. И, Ольга, видимо, смирившись с этим, глухо выдохнула. —Паш, донесешь её. —закончив одевать ребёнка, сказала брюнетка и поднялась на ноги, —Пускай доспит в машине.       Рыков согласно кивнул жене, и они — родители — на секунду задержали взгляды на дочери, утонувшей из-за неудобного положения в зимних дутых штанах и куртке. Что-то в этом утреннем, коротком моменте было значимое и приятное, заставляющее и Ольгу, и Павла даже дышать тише, будто мир вокруг мог разрушиться от одного лишь неосторожно звука. Но время бежало слишком быстро, как и в каждый из дней после рождения долгожданного ребёнка, и простой они так ещё минуту — на работу бы опоздали точно. —Пошли, ей жарко уже. —застегнув куртку, Павел осторожно взял дочь на руки и, дождавшись, когда жена откроет ему дверь, шагнул на лестничную клетку.       Ольга, быстро накинув пальто и выправив прямые черные пряди из-под него ловким движением, посмотрелась в зеркало и, встретившись в отражении с торопящимися взглядом мужа, схватила ключи и поспешила на выход из квартиры. Это ежедневная ранняя суета, к которой брюнетке по-началу пришлось очень долго привыкать, теперь казалась ей такой обыденной, что без неё Ольга не могла представить их утра. Квартира ровно в семь утра, по будильнику, наполнялась девичьим голосом — смехом, детским ворчанием, иногда слезами —, но супруги были слишком благодарны судьбе за это, чтобы жаловаться.       Лифт, будто на зло Рыкову, держащему на руках дочь, никак не приезжал. А когда двери наконец открылись, то Ольга уже принимала звонки от помощницы, настойчиво интересующейся ко скольки её ждать. —Если ты не нажмешь на кнопку, лифт не поедет. —когда брюнетка убрала телефон в карман пальто, хмыкнул Рыков, указывая сначала на свои занятые руки, а потом на цифры, —Чего Лиза хотела? —Не могут без нас начать украшать. —недовольно вздохнула Арефьева, будто у неё с только-только начавшей заживать царапины сорвали корочку. Хотя, в переносном значении, так оно и было, —Нет, я не понимаю! Ладно садики, школы, больницы украшают. Нам-то это зачем? —Тише, тише. Алину разбудишь. —шепотом ответил жене Павел, —Чего ты так завелась из-за этого? Подумаешь, обязали украсить. —Паш, сначала это всё вешать, потом убирать. Врачам заняться что ли больше нечем? —брюнетка немного помолчала, —Как будто мы новогодний утренник там проводить собираемся.       Двери лифта открылись, и супруги шагнули в фойе многоэтажного дома. Они остановились, и заведенная Ольга, поправив воротник крутки мужа, полезла в сумку за ключами от машины. Напряжение, исходящее от Арефьевой, ощущалось каждой клеточкой тела — настойчивая просьба от вышестоящих украсить подстанцию ей не нравилась категорически. —Может, из наших кто-то Снегурочку с Дедом Морозом ждет, а ты им по рукам.       Алина, будто услышав слова папы, зашевелилась у него на руках и, видимо, потеряла бдительность, потому открыла чисто-голубые глазки, устремляя их на маму, натягивавшую кожаные перчатки. —Так, ты притворялась что ли? — удивлённо спросил Павел, чуть приподнимая дочь, чтобы заглянуть ей в лицо.       Ольга закатила глаза, но уголки её губ всё равно дрогнули — усталость, раздражение, торопливость утренней суеты никуда не исчезли, но в этот маленький момент они будто отступили на шаг. Алина моргнула пару раз, будто проверяя, действительно ли её раскрыли, а затем сонно уткнулась лбом в папино плечо и промямлила, застревая на букве «р»: —Я не притворялась, я спала… —Ага, как же, —Ольга невольно усмехнулась, глядя на хитрый прищур дочери, —Только папа про Снегурочку сказал, сразу проснулась. —Мам, а вы меня куда? —девочка попыталась оглядеться, но зимний капюшон, съехавший набок, закрыл ей половину обзора, —На работу? —Да, Алиш. —мягко ответила Ольга, поправляя мешающий дочери капюшон.       Алина чуть нахмурилась, снова уткнулась в папу, будто пытаясь ещё хоть минуту спрятаться в объятиях, и хрипло зевнула. —Холодно… —прокомментировала она, будто это было главным аргументом, чтобы вернуться домой. —Вот поэтому мы и торопимся в машину, —подхватил Павел, двигаясь к тяжелой подъездной двери.       Ольга шла рядом, стараясь подавить внутреннее раздражение, всё ещё гудящее в груди от утренних звонков и обсуждений украшений. Павел заметил, как она крепче сжала ремень сумки, но ничего не сказал — знал, что если жена хочет, продолжит ворчать и без его согласия. —Я без дяди Вити украшать елку с вами не буду. —заявила Алина, когда отец открыл левую заднюю дверь и усадил её в кресло.       Ольга усмехнулась, включила зажигание, и в салоне зажёгся мягкий тёплый свет. Машина медленно выехала со двора, а маленькая Алина наконец вновь провалилась в сон, в котором ей, вероятно, не нужно было ни вставать в холод, ни ехать на подстанцию, ни слушать мамины утренние разговоры.       И утро, всё ещё суматошное, всё ещё раннее, на мгновение показалось почти спокойным. Только на мгновение — но именно такие мгновения супруги ценили больше всего.

***

      Новогодняя ёлка стояла в самом углу комнаты, заполняя своим запахом пространство вокруг. Её тёмно-зелёные, длинные и широкие ветви спускались мягкими ярусами, по ним неспешно скользили бусы, а между игрушками протягивались тонкие нити дождя. А на вершине стояла звезда, которая сияла чуть ярче остальных огоньков.       Дробыш, заложив руки за спину, переминался с ноги на ногу, переводя взгляд с елки на снег за окном и обратно. Кажется, новогодняя суета в квартире, в которую они попали на очередной вызов, занимала его гораздо больше, чем сердобольная старушка, жалующаяся старшему смены на все подряд и никак не определяющаяся с тем, какая из проблем у нее всё-таки основная. —Так, ладно. —видимо, устав слушать старушку, Рыков хлопнул в ладонь и открыл ящик, доставая из него «уши» напарника, —Дробыш, давление померить не хочешь?       Влад, вздрогнувший от резкого голоса старшего смены, обернулся и, задев елку, уронил один из пластмассовых шариков на пол. Взгляд от Павла он получил строгий и осуждающий, но не злой, поэтому, подняв игрушку, фельдшер подсел к пациенте и принялся мерить давление. —Сто двадцать на восемьдесят. —сняв фонендоскоп, сказал Влад и, непонимающе сдвинув брови, поднял глаза на Рыкова, —Пульс восемьдесят. —И о чем нам это говорит? —закинув одну ногу на другую, Паша откинулся к спинке стула, —Твой вердикт?       Дробыш, уже вполне опытный и даже хороший фельдшер, задумчиво уставился на цифры, чувствуя, как шестеренки в его голове приходят в движение. Но, не найдя связи между идеальными показателями и жалобами пациентки, слабо вскинул подбородок точно так же, как и шесть лет назад. —О чем?       Рыков, щелкнув шариковой ручкой, снисходительно вздохнул на него и поднялся на ноги, хватаясь за ворот куртки. —О том, что Зинаида Петровна лукавит, и ничего её, на самом деле, не беспокоит. —Павел, кивков головы показав Владу на ящик, нахмурился, —Вы зачем скорую вызвали?       Старушка лишь плотнее запахнула вязаный кардиган, глухо хмыкнув, будто её поймали за чем-то неприличным, и в этом Рыков вдруг увидел то, как утром у него на руках притворялась спящей дочка.       Старший смены пробурчав что-то о ложных вызовах и пациентах, которым действительно нужна сейчас помощь, застегнул куртку и шагнул в направлении выхода из квартиры. —Купите дочке коньки. —последнее, что услышал от пациентки Павел перед тем, как дверь захлопнулась.       По ступенькам за ним чуть ли ни в припрыжку бежал Влад, явно пораженный последней фразой — откуда случайная бабушка могла знать о дочери врача — и собирающийся это обсудить, но так и не решившийся спросить. А Рыков, которому Алина все уши прожужала про коньки, вдруг задумался.

***

—Ушаков, криво же! —голос, который отвлек фельдшера от усердного наматывания елочной гирлянды на дверной проем, разнесся по фойе, —Край где?       Витя, застигнутый врасплох неожиданным появлением заведующей, дернулся, но на стремянке, которую мертвой хваткой контролировал Ломагин, удержался. Кажется, несмотря на этот абсурд с украшением и праздничной суетой — совсем сейчас неуместный —, он оставался единственным неравнодушным и довольным. —Ольга Кирилловна, —спрыгнув со стремянки, фельдшер опустил гирлянду и, будто увидев в девочке рядом с ней спасение, шагнул к Арефьевой, —я не могу всем управлять один!       Алина, отпустив руку мамы, ускорила шаг и, уже через пару секунд перейдя на бег, оказалась рядом с дядей Витей и, с трудом подобрав елочную гирлянду с пола, поволокла её к лестнице. —Алина, аккуратнее. —предупредила Ольга, но голос её уже не был таким колючим, как ещё пару минут назад. Дочь действительно умела разряжать её раздражение лучше любого успокоительного. Даже лучше Рыкова. —Я помогаю! —важно сказала девочка, таща гирлянду, которая волочилась за ней по полу, оставляя за собой блестящий след, —Дядя Витя сказал, что без меня всё криво будет. —Я такого не говорил… —начал оправдываться фельдшер, но Ломагин, пихнув его в бок, усмехнулся, добавив что-то в роде «Устами ребёнка Рыкова глаголит истина. Народная мудрость».       Витя, как пойманный за руку школьник, скосил глаза на заведующую, стараясь понять, что она думает об этом цирке. Но вместо ожидаемого недовольства он увидел, как уголок её губ дрогнул, почти незаметно.       Алина, бросив гирлянду на лестницу, расставила маленькие ручки в бока и подняла глаза на подошедшего Владимира Юрьевича, протягивающего ей более легкую мишуру. —Вот, держи, —улыбнулся Ломагин, —только не урони. —Я не уроню, дядя Володя. —с важным, как у мамы, видом пообещала девочка, задирая голову так высоко, что свет ламп ударил ей в глазки.       Арефьева, бросив взгляд на часы, вздохнула и обернулась на свою помощницу. —Я оставлю её с вами? —скорее, переживая не за дочь, а за подчиненных уточнила брюнетка. —Конечно, Ольга Кирилловна. Не переживайте.       Ольга, уже собираясь уйти в кабинет, остановилась на секунду. Она посмотрела на гирлянды, на стремянку, на своих людей, которые вместо нормального дежурства устраивали что-то среднее между детсадовской утренней игрой и худшим днём ремонта. И вдруг поняла, что раздражение исчезло совсем.       Может, потому что Алина смеялась, пытаясь подать Ломагину очередную блестящую петлю. Может, потому что всё-таки близился Новый год. А может, просто потому что этот хаос был их ежедневной рутиной. —Ладно, —сказала брюнетка, махнув рукой, —украшайте. Только не сверните никому шею. Витя.       Фойе вскоре превратилось в такое оживлённое место, что любой, кто впервые бы сюда вошёл, решил бы, что попал не на подстанцию скорой помощи, а на подготовку новогоднего утренника.

***

      Когда машина свернула к знакомому пастельному зданию подстанции, Павел сразу увидел в окнах неровные всполохи гирлянд — то ли кто-то включил их «на пробу», то ли там, внутри, происходило что-то настолько бурное, что даже стеклопакеты были не в силах спрятать хаос. —Смотрите-ка… —протянул Рыков, втягиваясь в кресло, —Мы что, пока ездили на вызов, успели потерять подстанцию? —Похоже, её захватили. Дед Мороз Ломагин и снегурочка Золоторёва. —воодушевлено отозвался Влад, буквально прилипая к стеклу с неподдельным детским восторгом. —Угу. Или банда воодушевленных медиков.       Они вышли из машины, хлопнули дверцами почти синхронно и направились к входу. Чем ближе подходили, тем громче становились голоса внутри — смех, возня, ряд фраз, которые Ломагин явно считал руководством к действию, хотя разумные люди сочли бы их предупреждением.       Павел первым толкнул дверь, и та открылась ровно на ширину того пространства, которое оставалось свободным между свисающими гирляндами. Одна из них тут же предательски упала Рыкову на голову. —Осторожно! —возмутился сверху голос Вити, и только через секунду Паша заметил: Ушаков сидел на стремянке верхом, как на лошади, и тянул удлинённую мишуру через проем, —Я тут конструкцию создаю! —Конструкцию он создаёт… —проворчал Павел и тут же был сбит с толку внезапным рывком за рукав.       Его тащила Алина — в руках у неё была связка мишуры, которая волочилась за ней, будто хвост маленького сказочного зверя.       В фойе творилось нечто среднее между творческой мастерской, тренировкой пожарных и попыткой снять новогодний клип с нулевым бюджетом. На полу были разбросаны полупустые коробки с игрушками; Ломагин держал стремянку Вите, пытаясь не только обеспечить тому безопасность, но и одновременно объяснять Алине, что стеклянные шарики трогать лучше глазами, а не руками. Лиза стояла, уткнувшись носом в блокнот, периодически листая страницы и сверяясь, чтобы все висело «по плану» — пусть и по её, не до конца понятному остальным. У больших окон бригада Тимофеевой в полном составе распутывала гирлянды, которые категорически отказывались дружить с людьми. Где-то в углу Люба и Вероника вырезали снежинки и обсуждали, почему бумага всегда складывается криво именно тогда, когда кто-то на тебя смотрит.       Дочь улыбалась так искренне и заразительно, что Павел почувствовал — усталость после вызова улетучилась, будто её и в помине не было. Никаких тяжёлых мыслей, никакой тревоги — только смех, блёстки и хаос, в котором его люди чувствовали себя подозрительно счастливо. —Ты им не мешала тут? —присев на корточки рядом с дочерью и глядя снизу вверх, усмехнулся Рыков. —Она тут главная помощница, между прочим! —крикнул со стремянки Ушаков, пытаясь удержать равновесие и не наступить Ломагину на плечи, —Без неё вообще ничего бы не вышло. —Вижу, помощница, —Павел улыбнулся шире и поцеловал дочь в макушку, — Мама где? —Мама в кабинете, —ответила девочка с такой важностью, будто речь шла не о заведующей подстанцией, а как минимум о президенте, —Она сказала следить, чтобы шею никому не свернули и ушла.       Фойе новогодней подстанции продолжало шуметь, блестеть, жить своим редким и хрупким хаосом. И Павел, глядя на смеющуюся дочь и коллег, которые таскали игрушки хуже неопытных школьников, вдруг понял, что рядом не хватает того, ради кого он вообще сюда возвращается каждый день. И этот «кто-то» наверняка ждёт его в кабинете — с видом строгим, но с глазами, которые умеют растапливать лёд быстрее любого отопления. —Алиш, иди-ка вон тёте Томе с дядей Колей помоги с гирляндами, а я до мамы и обратно. Хорошо?       Алина кивнула уверенно, как настоящий член оперативной группы. Схватила с пола ещё одну гирлянду, прижала к груди, будто спасала её от гибели, и вприпрыжку побежала к Тамаре и Николаю — словно не шестилетняя девочка, а новый старший бригады, которого ещё не успели внести в расписание. Тимофеева обернулась на Павла, приподняла бровь и, усмехнувшись, шагнула в сторону, позволяя Николаю поднять девочку на руки, чтобы та на высоте могла почувствовать себя настоящей командиршей. Такой же, как мама.

***

      Павел, оставив коллег сражаться с новогодним настроением и следить за «главной помощницей», толкнул дверь кабинета заведующей.       Внутри царила почти нереальная по контрасту тишина. Мягкий свет настольной лампы превращал угол комнаты в уютное пятно среди полумрака. На столе — ровные стопки документов, аккуратно разложенные по лоткам. Ольга, слегка сутулившаяся, сосредоточенная, сидела с тем самым сосредоточенным выражением, когда весь мир сводится к цифрам, отчётам и людям, за которых она отвечает круглосуточно.       Арефьева подняла взгляд, когда он уже почти коснулся стола. Тень тревоги, смешанная с привычным любопытством, мелькнула в её глазах — то самое движение души, которое появляется каждый раз, когда Павел возвращается с вызова: «Всё ли с тобой в порядке?»       Он присел на край её стола, положив карточку вызова прямо перед собой, и случайно смахнул некоторые бумаги. Ольга вздохнула, закатывая глаза. — Ну? —Да ничего, —протянул он, потягивая спецовку, чувствуя, как мышцы наконец разрешают себе расслабиться, —обычный ложняк. Бабушка решила, что умирает. Потом, что у неё давление, потому что сердце… В общем, стандартный праздничный набор. —А по факту? —Ольга наклонилась вперёд. —По факту она просто одна, —Павел пожал плечами и чуть криво усмехнулся, —«Купите дочке коньки!».       Он смотрел на жену. На то, как она сутулится, будто пытаясь уменьшиться под грузом ответственности. На то, как её пальцы нервно постукивают по папке — это её барометр усталости, её тихий SOS-сигнал. Он знал его лучше, чем любой медицинский симптом. Павел дотронулся до её ладони, тёплой и напряжённой. И она — всего на долю секунды — позволила себе расслабиться. —Какие коньки? —Бабушка на вызове сказала: «Купите дочери коньки». —Серьёзно? —в голосе Ольги мелькнуло что-то между удивлением и опасением, —То есть ты на вызовах о нашей дочери рассказываешь? —Нет, —Павел поднял руки, будто отбиваясь от обвинения, —ничего я не говорил. Это бабульки такие — им кажется, что они сразу видят, что нужно детям. А нашей… —он склонил голову и потер лоб, —видимо, нашей действительно нужны эти коньки.       Ольга закусила губу и откинулась в кресле, проводя рукой по волосам так, будто пыталась разгрести не только черные прямые пряди, но и все мысли сразу. —Она на уши садится нам, —прошептала брюнетка, словно спорила с самой собой, —Зимой — коньки, летом — самокат. Что дальше? Лошадь?       Павел тихо рассмеялся, стараясь не разрушить хрупкий баланс её настроения. —Лошадь — это к крестному. Я максимум санки потяну.       Она открыла глаза и задержала взгляд на муже дольше, чем обычно. Там, в глубине, пряталось её настоящее: тёплое, упрямое, живое. То, что Павлу всегда попадало прямо в сердце. —Ты бы купил? —спросила Ольга едва слышно, будто боялась не самого ответа, а того, что за ним пойдут новые заботы, новые бессонные выходные. —Коньки? —Рыков пожал плечами, — Наверное, да. Алина уже месяц про них говорит. И знаешь, —Павел улыбнулся уголком губ, —может, нам полезно будет куда-нибудь её выводить. На каток, например. Хоть раз в неделю. Вместе.       Это было в пятницу тринадцатого.