бог мертв

— Хотя я во мраке, Господь мой, Ты — свет для меня. Услышь меня, Всемилостивый, я знаю, что ты поймешь и… ты поможешь. Моя мама… — судорожный вздох вырвался из груди, унося с собой образ посеревшего лица на такой же серой наволочке хосписа, хриплое дыхание и редкий ёжик волос вместо когда-то густой шевелюры цвета солнца. — Она больна. Рак… последняя стадия. Но Ты знаешь об этом, конечно же. Алый осколок света, рождённый лучом в витражном стекле, лежал у её ног, словно знак немого сострадания. Уголки губ Евдокии — в миру просто Евы, — дрогнули в подобии улыбки. Пальцы привычным жестом поправили платок, а взгляд снова утонул в тёмном лике иконы. Шепот, сухой и прерывистый, продолжал литься под куполом церкви, исторгая из хрупкого тела женщины слова любви невероятной силы. Слова, не жалобы и мольбы —ибо Единственный Слушатель и так ведал о единственной её просьбе, а просто воспоминания, полные любви и света, о маме. В пустом храме, кроме них двоих — бодрствующей и Того, к кому она обращалась, — была лишь сонная старушка-свечница, знавшая Евдокию с тех пор, как та была «Евочка, не бегай!», и потому впускавшая её в Божий дом до звонка, пока он был закрыт для всех остальных, — чтобы Ева могла помолиться за маму до начала работы. — …не рассчитала я тогда, наварила супа на целую роту. Ну, мама не ругалась. Охнула только, — Ева покачала головой, усмехнулась. Пальцы, нащупав на груди холодный металл крестика — маминого подарка на совершеннолетие, — сжали его в кулак, вбирая в себя стужу утра и стойкость старой латуни. — Мы потом этот суп на завтрак, обед и ужин ели целую неделю… Бабушка уже видеть его не могла, да и я тоже… Короткий взгляд на часы — пора. Покреститься почтительно, с тихим благоговением коснуться рукойпрохладной бронзы подсвечника и, чуть склонив голову впоследнем поклоне, выскользнуть из полумрака, пропитанного древним духом ладана и воска. Аккуратно проскользнуть мимо задремавшей старушки-свечницы, и выйти под только-только взошедшее над крышами домов солнце. Рождённая и взращённая в вере, что была такой же естественной, как дыхание, в семье, состоявшей из одних женщин, Евдокия не верила — она знала. Знала, что Бог есть, что Он слышит её шепот сквозь гул тысяч других молитв. И чтобы Его внимание коснулось именно её просьбы, стоило лишь приложить каплю усилия — прийти на рассвете, отворив душу навстречу тишине, прежде чем город поглотит её в свой суетный поток. И каждый ее день отныне был выверен этим двойным ритуалом: утренняя прохлада церковной тишины, где слова молитвы казались особенно весомыми, и вечерний путь в больничную палату, где ее радовало только одно — мамина привычно теплая улыбка на исхудалом лице. Воздух там был густой, насыщенный тяжелым сочетанием лекарств, дыма пожжённых свечей, и незримого, но отчетливо ощутимого запаха боли. Ева тут же спешила распахнуть окно, впуская свежий воздух, словно пытаясь вытеснить то, что жило, возможно, только в ее сознании. Занавески трепетали от сквозняка, а Ева, словно совершая маленький ритуал, расставляла на тумбочке купленные у бабушек рядом с автобусной остановкой символические дары — яблоки, цветы. И начинала говорить — без умолку, о пустом и о важном, лишь бы заполнить тягостную, затягивающую в трясину скорби и ужаса перед будущим, тишину. Мать с неимоверным усилием поворачивала к ней голову, тратя на это движение последние силы, и слушала, слушала свою дочь-балаболку, пока незаметно для себя не засыпала.  И тогда Ева, затаив дыхание, вставала и, уже не скрываясь, смахивала срывающиеся с ресниц предательские слезы. Хуже всего было видеть, как в сонном забытьи с лица матери спадала маска самообладания, обнажая искаженную тихой мукой гримасу. Эта неправильная, неестественная усталость, которую мать так тщательно скрывала перед ней, крепясь до последнего, разрывала сердце дочери на части. И весь обратный путь до дома ее слезы беззвучно лились нескончаемым потоком, а просьба, с которой она взывала к Всевышнему, кристаллизовалась в одну-единственную, отчаянную жажду чуда. Самого малого, ничтожного чуда — чтобы маме стало хоть чуточку легче. Но чуда не случается.  Об этом Еве говорит устало-смиренное лицо врача, вышедшего ей однажды вечером навстречу и придержавшего ее аккуратно под руку, прежде чем сообщить печальные новости. В ее памяти не осталось ни единого слова поддержки и сочувствия, которые явно были произнесены в тот холодный осенний вечер в тихом коридоре хосписа, залитом болезненно-белым светом. Уши словно заложило, мир сузился до безмолвно шевелящихся губ — чужих, — и узкой щели в палату матери, ставшей уже роднее ее комнаты в квартире старой хрущевки. Она застыла на кресле обледенелой статуей, не в силах пошевелить и мускулом или оторвать взгляд от узкой полосы света, струящегося из палаты номер 38, то и дело прерываемого чьими-то размытыми силуэтами. Горе еще не пришло, и пока что на его месте пылал пожар неверия, страха и непонимания. А еще в мозгу алым вспыхнула и забилась в ритме пульса одна обжигающая и кощунственная мысль: «Почему? Я ведь молилась так искренне. Почему Ты не услышал?»  Молитва, бывшая дыханием, оборвалась, уступив место оглушительному, безмолвному воплю в бездну. Впервые за все время Ева изменила своему привычному ритуалу. Не дослушав врача, даже не взглянув на него и вереницу сиделок, она оказалась у дверей храма в неурочный час. Старушка-свечница потянулась было поприветствовать ее, но, видимо, прочитав на лице Евы безмолвную весть о случившемся горе, замерла на полпути и как-то по-бабьи горестно всплеснула руками.  Ева прошла, не зажигая свечи, к своему — да, мысленно она уже давно считала его своим — месту. Платок был забыт невесть, где, и непокрытая голова казалась ей вызовом, знаком отчаяния. Она подняла взгляд на лик Спасителя, но на этот раз её глаза были сухи и полны не мольбы, а горького укора. — …Боже, почему? — ее шепот был похож на шелест опавших листьев. — Я молилась, жила по заповедям Твоим… Мама моя… она никогда не делала ничего плохого! Разве она заслужила такое? Мы ждали от Тебя помощи, знака, самого малого облегчения! Почему Ты не помог? Её взгляд, лихорадочный и расфокусированный, метался по храму — со строгого лика на потускневшие фрески, с фресок на погасший витраж, где на алом осколке замер последний луч заходящего солнца, на сливающиеся в безликую массу фигуры редких прихожан. Молитва, которую она пыталась сказать, не ладилась, и слова изливались из нее прерывистым, эмоциональным речитативом. — Девонька… Как ты, родная? — она почувствовала прикосновение к плечу и узнала дребезжащий голос старушки-свечницы. Светлана Егоровна, всплыло имя из глубин памяти. Пожилая маленькая женщина смотрела на неё снизу вверх, и во всём её существе — в морщинистом лице, в протянутом платке — читалось безмерное сострадание. Знакомые стены, всегда согревавшие её теплом веры, сегодня источали ледяное дыхание заброшенного склепа. Ева судорожно передернула плечами, стряхивая промаршировавшие по спине мурашки и машинально принимая платок. Её слова, произнесённые вслух, упёрлись в каменные своды и, не найдя отзвука, рухнули вниз. Он молчал. — Почему Он глух ко мне? —прошептала она, вновь глядя в прозрачно-серые глаза Светланы Егоровны, которая мягко обняла её за плечи. В голосе девушки не было слёз — лишь ледяная, бездонная пустота, и именно это пугало свечницу больше всего. — Почему Он не спас мою маму? Неужели Он не услышал потому, что она — не та уж праведница, за какую себя держала? Или же сам Господь — не та безграничная благость, о которой твердят проповеди? А может, все эти «Фомы неверующие», над которыми мягко подтрунивала мама, в чем-то все-таки были правы, и… Бог давно мертв?  Ева неловко высвободилась из объятий старушки, не ставшей её удерживать и лишь перекрестившей вслед, и побрела прочь, сомнамбулически двигаясь по знакомому маршруту сквозь сгущающиеся сумерки. Дом, который ещё недавно был наполнен теплом и жизнью, встретил её зияющей пустотой и окончательной, бескомпромиссной тишиной. Она замерла на пороге, когда глупое сердце застучало быстрее в тщетной надежде: вот-вот из глубины коридора возникнет знакомый силуэт с дымящейся чашкой чая —неизменным спутником осенних вечеров, и заохает, причитая о холодных ветрах и дочкиной дурной привычке ходить без шарфа.  На миг Ева почти поверила, что сейчас — вот еще секундочку, и буйная мамина грива, как живое солнце, заполнит собой полумрак, а пространство взорвётся её грудным, заразительным смехом, звучавшим даже в самые трудные времена. Но прошла минута, две… пять, глаза девушки уже привыкли к темноте, а разум все никак не мог привыкнуть к одной простой, но практически кощунственной мысли: «мамы больше нет». И не будет.  Ева осталась одна. Последующие дни слились в липкую, однородно серую массу. Коллеги, узнав о потере, окутали её сочувствующим молчанием, и где-то в глубине души она ценила эту тактичность, но даже на то, чтобы сказать это «спасибо» вслух, у нее не хватало сил. Как не хватало сил на готовку, уборку и иногда даже на элементарный душ.  Вера была тем золотым шитьём, что скрепляло полотно её мира воедино. Теперь же нить порвалась, и всё рассыпалось на острые, бессмысленные осколки. И в этом была какая-то своя ироничная параллель. После смерти бабушки они с мамой нашли спасение друг в друге, сцепились в отчаянном объятии, поклявшись быть опорой одна другой. Но… обещание оказалось невыполнимым. Главная бусина, сердцевина всего ожерелья под названием «семья Булановых», её любимая мама, оторвалась — и вслед за ней покатилась прочь, затерявшись в темноте, и её вера в Высший и Непостижимый Замысел. — Если в этом и есть какой-то замысел, — голос Евы, проржавевший от постоянного молчания, сорвался на хриплый шёпот, — то он слишком непостижим для такой жалкой рабы Божьей, как я. Эти слова, вырвавшиеся наружу ответом на собственные мысли, повисли в воздухе, заставив Аню и Зою резко обернуться. Они, уже почти смирившиеся с её апатичным молчанием и полчаса назад перешедшие к негромкой беседе друг с другом, повернулись к Еве с одинаковым выражением неуютной надежды на лицах. Их благие намерения помочь ей «выйти из депрессии» — будто это было так легко, — и вытащить её из стерильного одиночества пошли прахом еще несколько вопросов, оставшихся без ответа, назад. И нет, они не были плохими подругами; они и правда отчаянно пытались нащупать спасительные слова, произнося правильные, заученные фразы о «лучшем из миров» и «смиренном принятии воли Божьей». Но эти готовые утешения отскакивали от всепоглощающего горя Евы, как горох от стены, рождая лишь глухое, беспомощное раздражение. — Девчат… Вы уж простите, — Ева поднялась из-за стола, прижимая сумку к груди, словно та могла стать щитом от давящего шума кафе, от которого уже начинала ныть голова. Ее рука, выставленная вперед ладонью наружу, сама по себе отсекала любые возражения. — Но я пойду. Мне что-то нехорошо… Нет, не провожайте, — она покачала головой, видя, как Зоя порывисто поднялась. — Мне плохо не до такой степени. Аня, чья рассудительность всегда брала верх над эмоциями, с тяжелым вздохом отодвинула чашку с почти допитым кофе. — Ладно, — сказала она, нервно разглаживая складки на скатерти. — Но давай мы хотя бы за тебя заплатим? — Зоя молча кивнула, уже обнимая Еву за плечи в прощальном жесте. — Ты только не пропадай, пожалуйста. — Если не будешь отвечать на сообщения, мы придем к тебе домой, поняла? — полушутливо пригрозила Зоя, поправила воротник пальто Евы и внимательно всмотрелась в ее лицо. Та отвела взгляд в сторону – в последнее время за ней действительно наблюдался такой грешок… но на хоть сколько-нибудь внятное общение просто не оставалось душевных сил. — Мы знаем, где ты живешь, как говорится. Будем стоять у тебя под дверью, а если не откроешь, выломаем ее к чертям собачьим, ага? — Ну, За-ая! — голос Ани прозвучал укоризненно, но уголки ее губ явно поползли наверх. Она встала и, не решаясь на полноценное объятие, поцеловала воздух у щеки Евы, окутав ее сладковатым облаком ванильных духов. — Не слушай Зойку. Делай, как тебе комфортно, мы… мы понимаем, что сейчас всё непросто. Прости, если что сделали не так, — ее рука на мгновение коснулась Евиного плеча, выдавая смятение. — Дай нам скидку за то, что мы переживаем за тебя. Ева покачала головой, выдыхая скопившуюся на языке и так и не высказанную вслух за сегодня желчь. Она понимала их, этих женщин, ставших второй семьей за годы учебы и взрослой жизни. Просто… все действительно было сложно. — Спасибо, — тихо выдохнула она, сделав пару шагов к выходу, и вдруг обернулась. Ее взгляд на мгновение встретился с Зоиным, и в нем мелькнула тень прежней, острой на язык Евы. — Зай, ты прелесть, но… Если выломаешь мне дверь, платить будешь из собственного кармана, ага? — Ага, — ошарашенно кивнула Зоя и вдруг громко и с облегчением рассмеялась. Ее смех подхватила Аня, и на мгновение в воздухе повисло знакомое, такое желанное и такое недосягаемое сейчас ощущение нормальности. Эта нормальность не вернулась ни на следующий день, ни через неделю. Квартира продолжала давить тишиной, пыль медленно оседала на маминых книгах, а Ева — на диване, прислушиваясь к тиканью часов, будто отмеряющих время, окончательно потерявшее всякий смысл. Работа уже не спасала, хотя и помогала поддерживать иллюзию порядка, выстраивая подобие приемлемого графика. Но стоило переступить порог дома, как бутафория рушилась, обнажая пронзительную пустоту. И вот, в вечер пятницы, когда туманная тишина в квартире стала почти осязаемой, голос из наушника, бубнивший о чём-то назидательном, окончательно слился с нарастающим гулом в голове, а через переносицу на сложенные под щекой ладони капнула первая — и явно не последняя — слеза, в дверь постучали. С чувством, толком и расстановкой… В этих мощных ударах через равные промежутки времени прекрасно считывался почерк Зои, в их узком кругу быстро ставшей Заей — за характер, решительно не соответствовавший этому милому прозвищу.  Ева, вымотанная адской неделей и совершенно не настроенная на дружеские встречи, не сдвинулась с места ни на сантиметр, а лишь смахнула влажную дорожку с лица и вытерла ладонь о мягкий ворс халата.  Мамин халат… Точнее, бывший мамин халат сидел на мелкой и худосочной Еве не очень, вечно подметал полы, и то и дело норовил обмакнуть рукава в чай, но она не могла с ним расстаться. Стук прекратился. Но, прежде чем Ева успела возблагодарить небеса, оглушительный, пронзительный звон разорвал тишину. Старый советский звонок, в который кто-то с отчаянной решимостью вдавил палец и не собирался отпускать, заходился в истерическом, потрескивающем визге. Звук ввинчивался в виски, обещая превратиться в настоящую мигрень. В ответ на это в соседней квартире залилась лаем собака.  — Да твою ж!.. — резко сорвавшись с места и подхватив полы халата, Ева переждала головокружение и, бурча себе под нос что-то столь же невнятное, как и голос из выключенного к черту подкаста, прошаркала к двери. Глазок показывал интересное кино: Зоя с каменным, отрешённым лицом и Аня, беспокойно озирающаяся по сторонам с выражением немой мольбы. Шум явно исходил от первой; вторая была лишь смущённой соучастницей. Как, впрочем, и всегда. — Ну, чего надо? — хрипло бросила Ева, распахивая дверь. Девочки очень предусмотрительно успели сделать шаг назад, потому что силы для открывания она не пожалела. — Что-то важное, но попрошу без «ну»! Все ж таки не коня запрягаешь, ага? — Зоя без тени смущения отодвинула застывшую на пороге квартиры хозяйку, пропихнула вперед Аню, в руках которой при детальном рассмотрении обнаружился какой-то пакет, и тоже проследовала внутрь. Еве волей-неволей пришлось посторониться, пропуская незваных гостей, и припомнить забытые было за время траура и самоизоляции привычки той самой энергично-самоуверенной Зайки. — Тапочки! — бросила Аня вдогонку Зое, уже исчезавшей в гостиной, и сама распахнула знакомый шкафчик в прихожей Булановых. Она едва не столкнулась с Евой, застывшей в дверном проёме с выражением обречённого понимания на лице —вечер одиночества окончательно похоронен. —Ну, — Ева опустилась в кресло, смирившись с тем, что диван прочно оккупировали незваные гостьи. Зоя, шлёпая пятками по полу, тщетно пыталась втиснуть ноги в крошечные тапочки, которые Аня выдала ей с подозрительной готовностью, — словно мстя за пережитые у дверей минуты неловкости перед соседями.— И с чем пожаловали? — Вообще-то, могла бы и повежливее к любимым подругам, — показательно надулась Зоя, бросив тщетные попытки подружиться с тапочками и ткнув хихикающую под прикрытием ладони Аню в бок. — Мы к тебе с гениальной идеей. — Опустим тот факт, что все гениальные идеи Зои традиционно имели сомнительные последствия, —доброжелательно начала Аня, и едва не свалилась с дивана от мощного тычка локтем обласканной подруги. — Хорошо, оговорюсь: большинство идей. Но эта, на удивление, здравая… — Здравая? — еще больше возмутилась Зоя. — Да ты просто не способна оценить масштаб моего замысла!.. — Вам сколько лет, девчат? — Ева закатила глаза, наблюдая, как диван, с трудом выдерживая их возню, жалобно поскрипывает. — И я до сих пор не услышала ни одной идеи, будь она хоть гениальная, хоть здравая, хоть… — Потому что кое-кто не умеет презентовать! — перебила её Зоя и с торжествующим видом водрузила на стол загадочный пакет. — Мы подумали вот что: тебе нужно перестать искать смысл наверху и молиться в надежде на какой-то ответ.  — Звучит, конечно, слишком агрессивно, — неодобрительно кашлянув, вступила в диалог Аня. — Но суть верна. Мы хотим, чтобы ты попробовала создавать смысл сама. Искать его здесь, на грешной земле. Ева поморщилась, как и каждый раз, когда ее неверующие ни на гран подруги начинали не к месту употреблять слова из религиозного лексикона.  И да, она все еще не понимала происходящее от слова совсем, но уже успела устать. — Так и?.. — понукала она, и девочки в четыре руки поспешили залезть в пакет. Послышался шелест, пара неудачных попыток вытащить содержимое, и вот — сияющие от гордости подруги расстелили перед Евой большую, склеенную скотчем в некоторых местах карту их города, испещренную линиями и пометками. Рядом легла стопка тонких, исписанных аккуратным почерком Ани листочков и затертый по граням кубик D6, реликвия их студенческого клуба настольных игр, где они когда-то и познакомились.  — Это что? — с усталой покорностью в голосе вопросила Ева. Ей в один момент показалось, что эти двое окончательно сошли с ума, хотя все предпосылки для подобного были только у нее. — Это игра, созданная нами специально для тебя. Лабиринт, — совершенно ничего не проясняя, пояснила Аня, и ее спокойный, но исключительно довольный голос контрастировал с лихорадочной энергией Зои, которая чуть ли не подпрыгивала на месте. — Город — это лабиринт и есть. Мы не знаем, куда он ведет. Бросок кубика определяет направление и задание.  Она протянула Еве одну из бумажек. Там было написано:«Купи самый некрасивый цветок в первом попавшемся цветочном магазине на этой улице». Брови Евы поползли вверх. — Это глупо, — отрезала она, кладя листок обратно в стопку. — И бессмысленно. Совершенный бред. — Позволь заметить, что в последнее время тебе кажется бессмысленным… ммм… ну, примерно, всё? — мягко парировала Аня. Ева в ответ лишь глубже уселась в кресле, скрестив руки на груди. Нос уткнулся в пушистый воротник халата, и на миг в нос ударил знакомый, почти ушедший шлейф — причудливая смесь маминых духов и едва уловимого запаха молока. — Ты не отказывайся сразу, — неожиданно серьёзно сказала Зоя. — Именно, — поддержала Аня. — Если всё уже лишено смысла, то какая тогда разница? Пусть это будет хоть немного занимательным. Любой движ уж точно лучше, чем просто сидеть и обрастать мхом в четырёх стенах.      Ева хотела возразить, хотела попросить — нет, потребовать, — оставить ее наедине с ее горем, но встретила два упрямых взгляда — один горящий, другой спокойный, но не менее решительный. Последние недели пустота вокруг сгущалась, становясь практически невыносимой, а настойчивость девчат была хоть каким-то якорем в этом хаосе. С тяжелым вздохом, возможно, слишком нарочитым и символизирующим ее капитуляцию, она потянулась к кубику.  Что ж… Быть может, это и впрямь было лучше, чем ничего.   Зоя сорвалась с дивана, словно разжавшаяся пружина, и, оставив Аню объяснять тонкости их придуманной игры, зарылась в скрипнувший дверцей от неожиданности шкаф. — Тебя хоть немного смущает, что шкаф вообще-то чужой? — в голосе Евы прозвучал усталый сарказм. Она перекатывала в ладони прохладный кубик с полустертыми цифрами, чувствуя, как его грани приятно покалывают кожу.  Ответом ей стало беззаботное шуршание одеждой и стук вешалок, бескомпромиссно сдвигаемых рукой Зои, которая с азартом кладоискателя рылась в глубинах шифоньера, выискивая что-то для воплощения их безумного плана.  Ее явно ничего не смущало. — Итак, правила, — Аня постучала костяшками пальцев по столу, возвращая внимание Евы к себе, и бережно разгладила самодельную, сочно хрустнувшую скотчевым переплетом, карту. — Самое главное правило — это подчинение случайности… все как в ДнД. Вся наша жизнь — это сплошное «а что, если?». Направо пойдёшь — судьбу найдешь, налево поспешишь… эмм… в Париж улетишь, — внезапное стихоплетство, казалось, сбило с толку и ее саму. — Неважно… Так что мы выходим на старт, задаем вселенной вопрос «куда идти?» и доверяем ответ нашему кубику D6. Единица или двойка — налево. Тройка или четверка — направо. Пятерка или шестерка — только прямо. Она сделала паузу, дав информации усвоиться, а затем указала на стопку листков, похожих на не завернутые ещё в печенья с предсказаниями, собственно, бумажки с этими пророчествами.  — Во-вторых, квесты. Задания от… ну, скажем, от самой Вселенной, сочиненные нами. Тянешь одну после броска — и выполняешь. И никаких «что за бред» и «я не хочу»! — предвосхитила подруга возражения Евы, и та бессильно выдохнула, выпуская уже набранный воздух, который так и не стал словами.  От шкафа донеслось злорадное хихиканье. Зоя, довольная, наконец нашла искомый клад и теперь раскладывала на диване подобранный аутфит — пушистый белый свитер, который Ева подарила маме несколько лет назад, а та не носила, боясь испортить, и потертые джинсы. — И не забываем о золотом правиле нашей игры! — Зоя уперла руки в бока, и ее взгляд кинжалом воткнулся в Еву, которая даже поёжилась. Риск, что её сейчас начнут переодевать, словно большую безвольную куклу, был минимальным, но с учетом характера Заи — не нулевым… Хорошо, что подруга лишь сощурилась и ткнула в нее пальцем, будто ставя мысленную точку. — Мы не ищем смысл жизни с большой буквы, ага? И вообще, здесь главное не результат и побыстрее все закончить, а процесс.  — И еще кое-что, — мягко вступила Аня, когда Зоя умолкла. — Если станет совсем невмоготу, то у тебя есть право сказать нам «стоп», и мы пойдем в кафе или отвезем тебя обратно в твою берлогу… А ещё… через какое-то время… — она тепло улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались лучики морщинок. — У тебя появится право «Вето». Один раз за игру ты сможешь отменить бросок и выбрать путь сама. Потому что… — Эй, не надо спойлерить! — шикнула на неё Зоя, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, словно норовистая лошадка. — Она потом сама поймёт! Ну, или нет, — снова хихикнула она и решительным жестом указала на одежду. — Одевайся! — Вы что, серьезно? Прямо сейчас? — вот теперь Ева удивилась по-настоящему. Недоверчивый взгляд в окно, за которым стремительно сгущались осенние сумерки, картину не прояснил. Ветер яростно трепал крону клена, превращая его в бьющееся в конвульсиях существо. — Уже поздно, и… и холодно, вообще-то. Вы… — О, а вот и отговорочки пошли! — триумфально провозгласила Зоя и всё-таки сделала движение, будто собираясь сорвать с Евы халат, который та инстинктивно запахнула покрепче при взгляде на улицу. — Мы так и знали, ага? — Ага, — с легкой усмешкой подтвердила Аня. — Ничего страшного, что начнем сегодня. Считай это пилотным выпуском. В следующий раз — полноценный сеанс на всю субботу. — На всю субботу? — брови Евы поползли вверх и застыли у линии волос. — Вы в своем уме?.. — Ты так и будешь попугайничать? — уже слегка недовольно поинтересовалась Зоя. — Давай-давай, цигель-цигель, ай-лю-лю! Ева с неохотой сбросила с плеч халат — и ураган под названием «Лучшие подружки» закружил её в водовороте свитеров, шапок, шарфов и увещеваний, а после выплюнул на пронизывающем ветру у подъезда, закутанную так, что виднелись только глаза, и с картой, быстро свернувшейся в трубочку.  — Да, этот момент мы не продумали, — самокритично заметила Аня, помогая Зое растянуть непослушный лист, чтобы Ева смогла бросить кубик навису. — Ну ничего, тем интереснее!  Ева сомневалась в этом. Она сомневалась вообще во всей этой затее, но противиться уже не могла. Осенний ветер кусал за щеки, пальцы стремительно превращались в десять неповоротливых сосулек, но любопытство, заснувшее, казалось, беспробудным сном в тот страшный день, слабо встрепенулось где-то внутри.  И, повинуясь инстинкту игрока, оставшемуся еще со студенческих времен, Ева суеверно подула на сжатый в кулаке кубик и… сделала свой первый бросок. — Эмм… Прямо? — Ева вгляделась в цифры и попыталась вспомнить их значение. — Вроде бы.  — Все верно, — подтвердила Зоя, схватив её за запястье иподнеся раскрытую ладонь с кубиком почти к самому своему носу. Её зрение, и в лучшие-то дни не идеальное, в сгущающихся сумерках откровенно подводило. Аня словно из ниоткуда достала маркер, жирно наводя точку начала их пути, и свернула карту. Прямо по курсу был выход из двора П-образной многоэтажки, в которой жила Ева. — А если бы выпало «направо»? — не удержалась Ева. Направо ждала лишь безликая парковка и ряд мусорных контейнеров. — Что бы мы там делали? — А ты думаешь, у мусорных баков нет своей души? — парировала Зоя, наконец отпуская её руку. — Вся суть в том, чтобы увидеть неочевидное. Но сегодня, — она торжествующе ткнула пальцем вперед, — нам прямо.   Первая сессия игры, придуманной подругами, вышла скомканной и пронизанной неловкостью — во всяком случае, именно такой она виделась Еве в последующие несколько дней. С тихим удовлетворением она куталась в теплый халат, наблюдая, как за окном бушует сплошная серая мгла. Воспоминания о выполненном все-таки задании вызывали не эмоции, а скорее физический дискомфорт: ладони до сих пор помнили противную склизкость промокшей под дождем деревянной скамейки, а кончики пальцев — ледяной ожог металлических перил, не отпускавший до самого утра. Она машинально потерла одну руку о другую, пытаясь трением разогнать въевшийся в память холод. Однако Аня и Зоя, казалось, не испытывали ни малейшего уныния. Даже когда Ева взбунтовалась, вступив в окончательно наступившей темноте помёт и от души обругав нерадивых собачников, а до того — умудрилась обронить маркер, они не повели и бровью. Тайный страх Евы, что они начнут протестовать против её решения вернуться домой, не оправдался: подруги лишь хохотали над собственными шутками, провожая её до самого подъезда в приподнятом, несмотря ни на что, настроении. В любом случае, Ева надеялась, что этот «первый блин» станет и последним. Она с головой ушла в работу, стала возвращаться домой поздно, но так было проще —общение с коллегами выматывало до состояния овоща, служебные задачи выполнялись чётко и в срок, а ночь проходила без мучительных снов, наполненных тёплым светом времён, когда и мама, и бабушка были живы. Их место заняли чёрные провалы, больше похожие на полное беспамятство... но с этим смириться было легко. Однако этим надеждам не суждено было сбыться. Молчавший несколько месяцев общий чат взорвался сообщениями девочек ранним утром субботы, когда за окном еще даже не занялись первые лучи солнца. Ева спала, натянув на себя гору одеял и укрывшись с головой пледом, словно отгораживаясь от всего мира, и просыпаться ей совершенно не хотелось. Зоя, видно, осознав, что сообщения не доходят до адресата, решила сменить тактику и принялась так настойчиво звонить, что Ева мысленно прокляла тот давний день, когда ей показалось забавной шуткой поставить на контакт подруги оглушительный трек СЛОТ — «200 киловатт». Подруги и впрямь вознамерились выдрать её из одеяльной крепости и объятий тоски. Уже через несколько часов, прошедших в сумбурных сборах, они втроём стояли на том самом месте, где в прошлый раз поставили жирную точку.  Раззевавшаяся во весь рот Зоя, возмутительно свежая Аня, и Ева, бубнящая что-то невнятное себе под нос, с лицом, ясно говорившим, что она предпочла бы в это утро оказаться где угодно, но только не здесь. — Как в старые добрые времена! — воскликнула Аня, расстилая карту на удобно подвернувшейся скамейке и выуживая из кармана маркер и кубик. — На, мисс Бурчалкина, твой ход! Ева в ответ лишь беззвучно скривилась, пародируя её энтузиазм, мельком глянула на Зою — та и не думала прикрывать разинутый в очередном могучем зевке рот, — и с покорностью обречённого встряхнула кость в ладонях. Еще не совсем очнувшийся ото сна город имитировал бурную деятельность. Где-то тарахтел мотоцикл, отдельные страдальцы спешили… куда бы они там не спешили, а на лавочках у подъездов, укутанные в десятки слоёв, словно кочаны капусты, восседали бабки — незыблемые стражи двора. Осенние кафе заманивали прохожих рыжими гирляндами и тёплым запахом корицы. — …А мы занимаемся бог весть чем, — пробормотала Ева почти себе под нос, легонько толкнув локтем вновь зевающую Зою. Та ответила тем же, недовольно промычав и смахивая выступившие от усердных зевков слёзы. — Напомни-ка мне это гениальное задание? — «Купи и съешь самый яркий фрукт на первом попавшемся прилавке», — отчеканила Аня, бодро оглядывая окрестности. С её лица не сходила мягкая, но непоколебимая улыбка, а пальцы привычно вцепились в локоть Евы, отчего та чувствовала себя этакой нянькой, выгуливающей непоседливого ребёнка — знакомое чувство, забывшееся за давностью таких прогулок. — Не самое удачное, — проворчала она. — Может, я перетяну? Вокруг одни торговые центры да кофейни, парки и снова кофейни. Где тут, по-твоему, найти фруктовый прилавок? — Па-а-аварот! — в свободный локоть Евы вцепились с другой стороны, резко останавливая их неспешное шествие по главной улице города. — Нам туда!  — А что мы там забыли? — с искренним любопытством поинтересовалась Аня. — Там дядя Арман, который раньше у нас на рынке торговал, свой магазинчик открыл! — словно заправский локомотив, Зоя потащила всю их сцепку, так и не отпустившую чужие локти, в узкий, неприметный проулок. — Я на днях у него остатки винограда выкупила… М-м-м, просто объедение!  И тут, заметив в дверях знакомое улыбающееся лицо, выглянувшее на шум, включилась и Аня. Еву потянули вперед два маленьких, но упрямых мула.  Она помнила дядю Армана и субботние походы с бабушкой на ярмарку, где у самого края стоял шатёр его отца. Там всегда пахло сладкой пыльцой и свежестью, а фрукты были невероятно яркими и сочными. Потом умер старый продавец, и вытянувшийся вверх и вширь Арманвстал за прилавок сам, будто никогда и не покидал его. Потом не стало бабушки, и Ева с мамой постепенно забыли дорогу к рыночной площади. И вот — неожиданная встреча, словно протянутая из прошлого нить. Растроганный внезапным визитом продавец за полцены отпустил им огромный алый помело, привлёкший взгляд Евы с первого же мгновения, а в придачу одолжил складной нож в обмен на свежие сплетни. Пока подруги, тоже знакомые с Арманом ещё со школьных времён, с азартом делились новостями, Ева устроилась на ящике в углу и с почти медитативной сосредоточенностью принялась очищать фрукт от толстой, душистой кожуры, высвобождая из-под неё рубиновые дольки, первую из которых сразу же отправила в рот.  — Ох! — опасно помахав у себя под носом ножичком, зажатым в кулаке, Ева проморгалась и сглотнула. Горьковато-сладкий сок обжёг язык, а во рту один за другим лопались маленькие фейерверки сочной мякоти, удивляя своей свежестью и странной, одновременно приятной и чужеродной, кислинкой. Это было… необычно вкусно.  Или просто она впервые за долгое время действительно ощутила этот самый вкус? Когда она наконец открыла глаза, то едва не потеряла равновесие: прямо перед ней застыли две пары глаз, полных нескрываемого ожидания. — Ну что? — Ева немедленно насупилась, отгораживаясь от их взглядов суровой маской, и ткнула ножиком в сторону недоеденного фрукта. — Я не всё съела, вам тоже достанется! — Да нет, — Аня мягко отстранилась и потянула за плечо задумавшуюся Зою. Арман в это время уже торговался с новыми покупателями, оставив их в углу наедине с их маленькой драмой. — Ты можешь съесть всё, это же твое задание. Ева нахмурилась ещё сильнее. Она явно упускала какой-то скрытый смысл, а ощущение собственной недогадливости было ей непривычно и оттого особенно досадно. — Задание заданием, но что делать с моим фруктом, решаю только я, — отрезала она, и встала, неловко отряхнув свое пальто одной рукой. — Спасибо, дядя Арман! — крикнула она в сторону продавца и, поймав его дружелюбный взмах рукой, первая вышла на улицу, врываясь в поток прохладного воздуха. — Отмечай, где мы были, Зай. — А, точно, — словно очнулась от какого-то ступора Зоя и неуклюже полезла в сумку за свернутой в трубочку картой. — Секундочку... — Ой, а что это там? — Аня откололась от коллектива, обратив внимание на необычную резную дверь в глубине тупика. Там, в тени старого здания, скромно притулилась вывеска со стилизованным под старину фонарём, который сейчас не горел. Витиеватые буквы названия с такого расстояния не читались, но тёплый, обволакивающий дуэт ароматов — свежей выпечки и горьковатого кофе — безошибочно манил внутрь. — Давайте зайдём? А то у меня ноги уже гудят. Зоя, в этот момент озадаченно искавшая хоть какую-то горизонтальную поверхность для своей карты, лишь кивнула и, не раздумывая, ухватилась за массивную деревянную дверь. И, когда Аня чуть ли не вприпрыжку двинулась за ней, Еве ничего не оставалось, кроме как пойти следом, пытаясь понять, а пустят ли ее вообще с помело в руках. Её не просто впустили. Молодой человек за стойкой, оказавшийся и барменом, и официантом, с улыбкой предложил дорезать фрукт и приготовить к нему чай с кардамоном и мускатным орехом.  Девочки, впечатленные уровнем обслуживания, заказали на пробу ещё пару десертов и, обменявшись парой шутокс официантом, с горящими глазами свистящим шепотом принялись обсуждать его достоинства. Поскольку ни у одной из них на горизонте не было кавалера, Еве пришлось терпеливо выслушивать взволнованные тирады обеих, то и дело пиная их под столом, когда объект их восхищения приближался. Постепенно разговор перешел на работу, и тут уже каждой было о чем рассказать и на что пожаловаться — как и всегда. Аня поделилась достойной экранизации сагой о внезапном корпоративном курсе медитации, который её коллеги пытались саботировать, но в итоге увлеклись всем отделом продаж. Зоя принялась восторженно показывать фотографии своей мечты — шоколадного добермана с добрейшими карими глазами, которого она вот уже несколько месяцев хотела забрать из приюта, но все никак не могла решиться. Они говорили обо всём и ни о чём — о величии книг про Гарри Поттера, недавно прослушанных подкастах, о нелепых снах, о внезапно вспомнившихся эпизодах из студенчества, о том, какие странные насекомые, по их мнению, могли бы править миром, если бы у них был шанс. В этом потоке слов, смеха и воспоминаний Ева все чаще открывала рот, чтобы поделиться своими мыслями, и все чаще начинала улыбаться, сама того не замечая. Замороженное сердце словно начало таять с приходом весны, и было совершенно не важно, что на дворе сейчас осень. Верные подруги сумели вернуть Ее Ледяное Высочество Снежную Королеву в пусть и слабое, но все же более привычное подобие настоящей Евы. И когда в следующую субботу телефон вновь пронзительно возвестил о себе треком «200 киловатт», она уже не ворчала, а лишь с театрально-преувеличенным стоном потянулась к трубке, чтобы сказать короткое «Уже собираюсь». Ритуал против её воли становился чем-то большим, чем просто игрой, — он превращался в якорь, в островок предсказуемости в бушующем море её горя. Третью субботу кубик-оракул подарил им не прогулку, а настоящее испытание стихией. Проливной дождь, хлеставший с небес сплошной стеной, загнал их под под сломанный навес остановки, после чего они в панике втиснулись в первую подошедшую маршрутку и лишь через несколько остановок, увидев за окном незнакомые поля, с ужасом осознали, что едва не отбыли в соседний город. — А хоть бы и уехали! — бодро, сквозь стук зубов, заявила Зоя, высаживаясь на знакомой остановке и напрасно пытаясь отжать тяжелое, насквозь пропитанное водой пальто. — Ничего страшного! Зато теперь мы знаем, как добираться до Волховца на 127-м. И дождь кончился! — Ты такая неисправимая оптимистка, Зай, — пробормотала Аня, мелко дрожа и пританцовывая на месте, чтобы согреться, — аж противно! Ева, вызывающая в этот момент такси, лишь покачала головой. Ещё в салоне маршрутки она излила все накопленные за день претензии к судьбе, подругам и климату в целом, но сейчас, странным образом, злость уступила место чему-то вроде оторопи. Абсурдность ситуации, в которую они угодили впервые со времён беззаботной студенческой жизни, внезапно показалась не раздражающей, а почти комичной. Даже промокшая насквозь одежда, неприятно липнувшая к телу, уже не бесила, а лишь заставляла вздрагивать, когда по спине скатывалась очередная ледяная капля. Четвертая суббота заставила их пробежать почти весь город вдоль и поперек. Увлекшись выполнением задания «незаметно проследить за первым попавшимся мужчиной в синей куртке», Аня только потом, устало вытянув ноги на скамейке рядом с подземным переходом, осознала, что они просто не заметили, как переключились с одной цели на другую.  — И чего они все носят одинаковые куртки? — возмущённо прошипела Зоя, провожая взглядом очередной синий пуховик. — Это же просто заговор какой-то! — И не говори, — машинально поддержала её Ева, но ее вниманием уже завладела мелодия, доносящаяся из-под сводов подземного перехода. Моцарт? Бах? Она не разбиралась в классической музыке, но эта симфония пленила какую-то невидимую струну ее души, коснулась ее, — так же бережно, как смычок музыканта касался струн его старой, потертой скрипки. Она остановилась перед немолодым уже скрипачом, самозабвенно выводящим дивные пассажи, и, спохватившись, зарылась в карманы в поисках мелочи. Но спустя пару секунд снова замерла, осознав, ни привычной шляпы для подаяний, ни даже скрипичного футляра у его ног не было. Лишь потёртый рюкзак да чехол от инструмента, скромно прислонённые к стене. — Почему у вас нет... — Ева запнулась, когда мелодия застыла на пиковой ноте, оставив её дрожать в воздухе. Она боялась обидеть, спросив прямо. Смычок описал в воздухе медленную дугу, и пока последний звук вибрировал в пространстве, музыкант поднял на неё глаза — удивительно яркие, молодые, полные понимания. — Чтобы слушали, а не платили, дочка, — его голос был тихим, но отчётливым, а на губах проступила по-отечески теплая улыбка. Это простое слово «дочка» кольнуло Еву в самое сердце, заставив на мгновение забыть о своем вопросе. — Когда некуда бросать монеты, люди останавливаются, и… по-настоящему слушают. Ева сглотнула ком в горле, её пальцы инстинктивно нашли под свитером выпуклость нательного крестика — привычный жест в поисках опоры. — А зачем тогда... играть? — прошептала она, и в этом вопросе был не только интерес к нему, но и её собственная, невысказанная боль. — Затем, что тишина после музыки — это не конец, — он вновь приложил смычок к струнам, и его веки опустились, словно он вслушивался во что-то неуловимое уху простого человека. — Это — её отзвук… И иногда нужно просто услышать, как отзвучавшая нота меняет что-то внутри. Пусть даже в сердце одного-единственного слушателя... Пусть даже только в сердце такого старика, как я. Новая мелодия полилась под сводами перехода, и на этот раз Ева слушала не просто внешне красивую сонату или балладу.  Нет, не только в сердце этого странного мужчиныпростые ноты меняли… что-то. И у неё в груди, где глухо стучало сердце, шевельнулось что-то мощное — не отсутствие чувств и не их бледная тень, как обычно бывало в последнее время. Нет… Это было само чувство— живое, мощное, болезненное и прекрасное одновременно. Она все еще стояла, когда к ней подошли потерявшие ее подруги. И только когда обеспокоенная Аня принялась ее тормошить, а Зоя участливо протянула скомканный платок, Ева поняла, что впервые за долгое время она… плакала? Да, плакала о маме, о самой себе, о всех тех месяцах, когда она была просто оболочкой, забывшей, что значит ощущать. И сквозь соль слёз пробивалась хрупкая, но жгучая благодарность — к этим двум девчонкам, которые своим ослиным упрямством подарили ей возможность вернуться к прежней себе или открыть себя-новую, исцеленную. Обновленную.  Конечно, до полного исцеления души было ещё далеко. Но теперь Ева знала — не существует карты, чтобы обойти боль, и не нужно кубика, чтобы найти готовый смысл. Их создаёт сам путник, шаг за шагом, из обломков старой веры, случайного смеха в кафе и тишины, что становится не пустотой, а паузой перед новой мелодией.  И этот путь, непредсказуемый и свой, был единственным, что имело значение.