Сообщение прочитано

      Тишина в палате была не просто отсутствием звуков — она была густой, вязкой и тяжелой, словно сам воздух здесь пропитался не только кровью и запахами лекарств и мазей, но и болью пережитых событий. Свет из окон почти не проникал внутрь, будто боясь потревожить тех кто находился в палате. Идеальное место для ассасина, чтобы раствориться в тенях и ждать жертву. Но сейчас Моцзэ не стоял у стены с клинком в руке. Сейчас мужчина сидел у кровати, не сводя глаз с лежащего в палате целителя. Взгляд, способный метко находить уязвимые точки на теле врага, теперь был прикован к бледному, как мрамор, лицу Цзяоцю. Каждый вдох лиса был поверхностым, едва уловимым, но ровным. Это уже была победа. Крошечное, хрупкое чудо, вырванное у того ада, что поглотил и их, и весь Лофу несколько дней назад.       Рука Моцзэ, привыкшая сжимать рукоять клинка медленно потянулась вперед, и пальцы слегка коснулись ладони Цзяоцю, и ассасин вздрогнул, ощутив насколько была холодна кожа. Этот холод пронзал острее любого клинка. Сдавленно вздохнув, Моцзэ осторожно сжал безжизненные пальцы, пытаясь вдохнуть в них хоть каплю собственного тепла, словно мог передать таким образом часть своей жизни. Слова, всегда дававшиеся с трудом, сейчас застряли в горле колючим, горьким комом.       "Я должен был быть быстрее. Я должен был предвидеть. Это моя обязанность — принимать удары, а не твоя. Я должен лежать здесь, а не ты."       Цзяоцю лежал неподвижно, и эта неподвижность была страшнее любой мерзости Изобилия, любой стаи борисинцев. Тело целителя было скрыто под слоями белых бинтов, проступающие багровые подтеки напоминали о цене, которую он заплатил. Смотреть на это было невыносимо. Но самое мучительное скрывалось выше — лицо. Знакомые черты осунулись, кожа побелела, а глаза, что всегда были забавно сощурины, теперь скрыты под повязкой. И все это — ради сумасшедшей идеи, ради иллюзорного, крошечного шанса ослабить Хулэя. Одна лишь мысль о том, что Цзяоцю добровольно шагнул в эту пытку, добровольно готов был наложить на себя руки, заставляла кровь стынуть в жилах и рождала дикое желание выть от бессилия, рвать на себе волосы, сокрушать стены.       Давящую со всех сторон тишину разрезал мягкий скрип открывающейся двери. В палату бесшумно прошмыгнула тень Фэйсяо. Моцзэ медленно перевел на нее взгляд и коротко кивнул. Говорить, особенно сейчас, не хотелось. Генерал тяжело вздохнула, ее взгляд был прикован к повязкам на теле Цзяоцю. В глазах волчицы плескалась буря волнения и невысказанных мыслей. В несколько бесшумных шагов она сократила расстояние и положила руку на плечо ассасина. Ее пальцы сжались почти незаметно — жест поддержки, непривычный, идущий вразрез с теми прикосновениями, что были раньше. — Пришла тебя сменить. Отдохни, — голос Фэйсяо звучал едва различимо и был похож не на приказ, не на просьбу, а... на заботу измученной и уставшей души.       Моцзэ не нашел в себе сил даже кивнуть. Он встал, и мышцы по всему телу взвыли от протеста, заныли, посылая в мозг острые сигналы боли, которые были лишь слабым эхом на фоне тех чувств, что разрывали изнутри. Каждый шаг к выходу давался с нечеловеческим усилием, будто на плечи ассасина взвалили всю неподъемную тяжесть случившегося — груз вины, страха и осознания собственного бессилия. Он не оглянулся. Каждый взгляд на белые повязки, скрывавшие раны генерала, каждый вздох того, кто лежал без сознания на больничной койке, вонзались в сердце острыми лезвиями.       Не досмотрел, не предугадал, не защитил. И эта цена, столь высокая, казалось, должна была быть уплачена только им одним из них троих, а расплачивались все.       Чтобы не сойти с ума, чтобы заглушить голос самообвинения, Моцзэ с трудом вынул из кармана телефон. С медленым вздохом мужчина прикрыл глаза, пытаясь собрать в кулак все мысли и остатки сил, и начал набирать сообщение. Пальцы, обычно точные и быстрые, сейчас двигались неуверенно, царапая экран телефона когтями на перчатке, спотыкаясь о клавиши, будто каждое слово приходилось выдирать из самой глубины души. Это были слова, которые он носил в себе годами, которые жгли изнутри, но которые он никогда не осмелился бы произнести вслух.       Он писал долго, стирая и снова набирая, пока экран не заполнился безмолвным криком сердца:       "Я не знаю, зачем пишу это. Ты не увидишь этих строк. Может быть, я пишу их для себя, в тщетной попытке доказать самому себе, что во мне еще осталось что-то человеческое, что-то, способное чувствовать что-то кроме долга и вины. Цзяоцю, ты давно стал для меня чем-то большим, чем просто тот, также работает непосредственно но Фэйсяо. Твое упрямство на поле готовки сводило с ума, твоя преданность делу — восхищала, а та тихая улыбка, что появлялась на твоем лице заставляла мир вокруг замирать. Я всегда наблюдал за тобой, из тени, с расстояния, запоминал как ты готовишь, сколько остроты добавляешь в блюдо. Я думал, что так будет правильнее. Что долг и профессионализм важнее этих... глупых, непозволительных чувств. А теперь... Тебя нет рядом. Возможно, и не вернешься к нам. Я догадывался о том что за чувства сжимают грудь, но боялся в них разбираться, боялся спутать. Чувствовал, но молчал. И собирался молчать, пока не поплатился. Возможно, зная про них, ты бы не попал в лапы Хулэя. Прости меня. Прости, что не уберег. Прости, что не сказал всего этого тогда, когда ты мог бы меня услышать, мог бы рассердиться, мог бы оттолкнуть — все было бы лучше, чем эта леденящая тишина. Я люблю тебя. Всегда любил. Вернись ко мне. Дай мне шанс сказать это тебе не в бездушный экран, а глядя в твои глаза, даже если они уже не увидят меня в ответ. Я буду твоими глазами. Твоими руками. Всем, чем угодно. Просто... вернись."       Теневой страж знал, что это бессмысленно. Цзяоцю не сможет это прочесть. Даже если лис и выживет, врачи развели руками — зрение не вернуть. Эти слова навсегда останутся немым свидетельством слабости Моцзэ. Палец дрогнул, и сообщение ушло в пустоту, на номер, владелец которого лежал в палате и возможно никогда не проснется. Ответа ассасин не ждал. Но когда надпись "доставлено" появилась на экране, на душе, хоть на каплю, но стало легче.       К счастью, Цзяоцю очнулся. К несчастью, врачи оказались правы, и зрение не вернулось вместе с сознанием. Мир не растворился в очертаниях палаты, а навсегда утонул в густой, непроглядной черноте, лишенной даже призрачных бликов.        В этом новом аду для лиса проводником стал Моцзэ. Ассасин, чьи шаги всегда были беззвучны, теперь намеренно ступал громче, отмеряя пол весом каблука, чтобы лисьи уши, которые теперь стали слышать дальше и лучше, могли уловить его приближение. Голос, который говорил редко, коротко и по делу, обрел несвойственную мягкость и стал звучать чаще, превратившись в спасительный маяк в океане мрака. Моцзэ, чье красноречие ограничивалось лаконичными докладами, теперь старался описать все как можно более красочно. Особенно, когда лис все же успевал выбраться из палаты на кратковременную прогулку в одиночку, пока ассасин, вынужден был отлечься на свои обязанности. — Слева цветет молодая вишня, — осторожно коснулся плеча ассасин и взял Цзяоцю под локоть, — Лепестки падают на асфальт, он уже почти весь розовый. Справа старик кормит мехаптиц. Птицы белые, с синими шеями. Солнце падает тебе на левое плечо, оно теплое.       Цзяоцю лишь качал головой, сдерживая улыбку. Но эти неуклюжие, но до боли трогательные попытки Моцзэ стать для него глазами совершенно не злили, и лис не ругался на то как вел себя с нам ассасин. Самым сложным испытанием, куда более страшным, чем физическая беспомощность, стала потеря связи с миром. Чтобы Цзяоцю мог позвонить, если все же потеряется, или просто не сойти с ума в тишине, когда Фэйсяо или он занят, Моцзэ установил голосового помощника, кропотливо настроил программы для незрячих и терпеливо, снова и снова, учил Цзяоцю ориентироваться в меню на слух.        Пальцы лиса, вначале беспомощно бродившие по холодному стеклу, постепенно начали обретать уверенность. Несколько дней и целитель начал ориентиться в телефоне так, будто не было никаких проблем со зрением. Это был его первый островок самостоятельности в новом, темном море. Цзяоцю научился различать голоса робота и людей, находить нужные приложения и даже отправлять короткие голосовые сообщения Фэйсяо, чтобы та не волновалась, находясь на совещании с генералом Цзинь Юанем или где-то еще. Вторым островком он хотел изучить мир вокруг себе, не ообременять генерала и Моцзэ своими прогулками. А после, возможно, вернуться к готовке. Но в глубине души Цзяоцю понимал, что это лишь иллюзия контроля над жизнью, которая безвозвратно изменилась. Настоящий мир, мир красок, лиц и выражений глаз, остался за плотной, непроглядной завесой. И именно это осознание в тишине одиночества ранило больнее всего.       Однажды ночью, когда сон упорно бежал от лиса, уступая место навязчивому гулу в ушах и однообразной, беспросветной темноте, в которой, к счастью, не было слишно борисинцев и ужасов пережитого, он потянулся к телефону. Пальцы, уже натренированные до автоматизма, легко скользнули по гладкому экрану, активируя голосового помощника. Лис собирался почитать что-нибудь, связаное с кулинарией, хоть что-то могло напомнить ему о вкусе остроты на языке, но палец случайно соскользнул, задев иконку сообщений. Программа для незрячих монотонно объявила: "Непрочитанное сообщение. От: Моцзэ".       На секунду Цзяоцю замер в неверии. Сообщение? От Моцзэ? О чем он мог написать? Не в их общий чат, а в личные сообщения. Это было... странным и неожиданным.       Лис застыл, палец замер в сантиметре от экрана. Голосовой помощник, не получив дальнейших команд, монотонно повторил: "Непрочитанное сообщение. От: Моцзэ. Воспроизвести?"       Любопытство, острое и болезненное, почти осязаемое как горечь на языке, пересилило волнение. Он сглотнул комок в горле и тихо, почти беззвучно, проговорил: — Воспроизвести.       Голос помощника, безжизненный и металлический, начал читать. И с первых же слов воздух в палате застыл, став более густым. Цзяоцю замер, пальцы бессознательно впились в край простыни. Голос робота, лишенный эмоций, делал каждое слово еще более оголенным, еще более острым: "...что-то кроме долга и вины...", "...твоя преданность восхищала...", "...Я всегда наблюдал за тобой, из тени..."       Лис до боли сжал челюсти. Да, он знал, прекрасно знал что иногда теневой страж приходил на кухню и молча наблюдал за готовкой целителя, и тот поддерживал игру, делая вид что не замечает, но теперь... Теперь слова и воспоминания одинаково болезненно отзывались в груди ноющей болью, а голос робота продолжал свою пытку:       "Я люблю тебя. Всегда любил."       Секундная тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Цзяоцю сидел, не дыша, пытаясь осознать услышанное. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулом в ушах. Не верилось. За что его, обычного лиса, который лечил людей снова и снова, тем самым продливая не жизнь, а мучения на войне, можно любить?       А после секундной паузы голос продолжил читать то что не дочитал до конца: "Вернись ко мне. Дай мне шанс сказать это тебе... даже если они уже не увидят меня в ответ".       Цзяоцю сидел в тишине, которая вдруг стала еще гуще и тяжелее после прозвучавших слов. Гул в ушах нарастал, сливаясь с бешеным стуком собственного сердца. Он не заметил, как пальцы сами потянулись к экрану телефона, будто пытаясь на ощупь найти там что-то, прочесть эти слова заново, убедиться, что это не галлюцинация, порожденная больным сознанием.       "Я люблю тебя. Всегда любил."       Фразы эхом отдавались в разуме, обжигая и раня. За что его любить? За что ему, простому целителю, который лишь выполнял свой долг, продлевая чужие страдания, а не жизни, судьба решила приполнести такую насмешку? И если его действительно... любят, то...        Мысль о том, что своими действиями, своим отчаянным шагом он причинил Моцзэ сильнейшую боль, заставила содрогнуться. Лис чувствовал себя самым виноватым существом во вселенной.        Мужчина снова коснулся экрана, и безжизненный голос повторил сообщение с самого начала. На этот раз Цзяоцю слушал, впитывая каждое слово, каждый оттенок смысла, который мог уловить. И включил сообщение снова. И снова. В попытке привыкнуть, попытке осознать и принять действительность.        От очередного прослушивания сообщения по щеке Цзяоцю скатилась предательская слеза. Он смахнул ее с раздражением, сердясь на собственную слабость и на то, что если врачи заметят влагу на бинтах, расскажут Фэйсяо и Моцзэ. А тревожить их снова... лучше бы он умер.       Не найдя в себе больше сил, лис выключил телефон, положил с краю кровати и лег, накрывшись одеялом с головой и свернувшись калачиком. Теперь он обуза, беспомощный груз для всех. А Моцзэ... — Идиот, — тихо проговорил лис, ругаясь то ли на себя, то ли на ассасина.       В это время за дверью, прислонившись лбом к прохладной поверхности дерева, Моцзэ стоял не двигаясь. Он пришел неслышно, как всегда, чтобы просто постоять рядом, услышать ровное дыхание Цзяоцю и убедиться, что с ним все в порядке. Услышав включение голосового помощника, он замер, и внутри все в одно мгновение сжалось в ледяной комок. Теневой страж прекрасно слышал даже через закрытую дверь безжизненный голос робота, повторяющий его собственные, такие уязвимые и глупые слова. С каждым новым прослушиванием в груди все переворачивалось, а единственным ясным желанием было исчезнуть. Ассасин готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не слышать этого.       А потом он услышал тихое, едва различимое: "Идиот".       Такое привычное, навевающее воспоминания еще о недавних днях спокойствия, когда Цзяоцю мог начать ругаться на генерала и ассасина за то что пропустили прием пищи или сделали по-мнению лиса что-то неправильно. Именно это заставило Моцзэ оттолкнуться от двери и бесшумно войти в палату.       Цзяоцю вздрогнул, услышав знакомый, намеренно громкий шаг. Резко выпрямовшись под одеялом и смахивая остатки влаги с лица хвостом, лис вытащил голову, повернувшись в сторону звука. — Моцзэ? — его голос дрогнул, — Это ты?       Ассасин не ответил. Он медленно подошел к кровати и опустился на колени рядом. Долгая, тягостная пауза повисла между ними. — Ты... все же услышал, — тихо констатировал Моцзэ и прикусил губы не то в попытке скрыть подступающий к горлу ком волнения, не то чтобы отрезвить разум через короткую боль.       Цзяоцю кивнул, не в силах вымолвить слово, снова вцепившись в простыню. — Тогда... прости, — прошептал Моцзэ, и в голосе впервые зазвучала неподдельная, неприкрытая боль, — Прости за все: за слова. За мою слабость. За то, что не уберег. Ты имеешь право ненавидеть меня. Ты имеешь право оттолкнуть.       Он замолчал на несколько секунд, собираясь с духом. Скрывать больше нечего. — Каждое слово там — правда. Я люблю тебя. И твоя жертва не сделала тебя обузой. Она сделала тебя героем в моих глазах. В глазах Фэйсяо и других. И если ты позволишь... я хочу быть тем, кто будет вести тебя сквозь эту тьму. Не из чувства долга. А потому что не могу иначе.       Он смолк, затаив дыхание, ожидая приговора.       Цзяоцю сидел неподвижно, и из-за повязки было трудно, почти невозможно разобрать эмоции на лице целителя. Теневому стражу казалось, что лис злился на него и потому готовился к самому худшему. Лучше бы он ничего не писал... Медленно, почти неверующе, Цзяоцю поднял руку. Пальцы, чуть прохладные от ночного воздуха, быстро прошлись по кровати, нашли руку Моцзэ и нащупали плечо, после чего скользнули вверх по шее, к щеке, и остановились, мягко огладив слегка влажную кожу.       Лис замер в неверии. — Идиот, — слегка нахмурившись снова выдохнул Цзяоцю, но теперь в голосе не было ни капли горечи. Пальцы лиса мягко сжали плечо Моцзэ, — Самый большой... идиот.       Ассасин осторожно сел рядом с лисом и сгреб целителя в осторожные объятия. Цзяоцю не сопротивлялся, лишь уткнулся лицом в плечо мужчины. — Я не ненавижу тебя, — тихо, словно признаваясь в чем-то, проговорил Цзяоцю, — Я... я просто не понимаю. За что? И как я теперь могу... Я же обуза. Бесполезная, слепая... — Не говори так, — Моцзэ прервал целителя, и руки крепче сомкнулись на спине лиса, словно пытаясь защитить от собственных же мыслей, — Ты вернулся. Для меня этого достаточно. Для Фэйсяо — тоже. Все остальное... мы пройдем вместе.       Теневой страж немного отстранился, ровно настолько, чтобы пальцы, грубые и покрытые шрамами, коснулись повязки на глазах Цзяоцю. — Я буду твоими глазами, — повторил собственные слова Моцзэ, но теперь это звучало не как отчаяние, а как самая настоящая клятва, — Буду рассказывать тебе о цветах, о птицах, о том, как Фэйсяо снова пытается украсть поесть раньше времени. А ты... ты будешь жить. Научишься снова готовить. Будешь ругаться на нас. Будешь тем же упрямым лисом, что и всегда.       Цзяоцю медленно выдохнул. Комок в горле, казалось, начал понемногу отпускать. Тьма вокруг все так же не собиралась рассеиваться, но в ней появилась точка опоры — твердое, надежное плечо, за которое можно было держаться. — Ладно, — тихо согласился он. — Но... если будешь описывать все так же коряво, как ту вишню, я все равно буду называть тебя идиотом.       В голосе лиса впервые прозвучал слабый, едва уловимый отголосок прежней суховатой насмешливости. И для Моцзэ этот звук был прекраснее любой музыки. — Согласен, — уголки губ ассасина дрогнули в подобии улыбки.