Если завтра не настанет

— Я и не знал, что тебе так интересно это место. Самурай остановился рядом. Со сдержанной, почти смущённой улыбкой он наклонил голову, пытаясь разглядеть лицо друга под полями шляпы, но тот не шелохнулся, будто врос в песчаный берег перед каменными исполинами. Воздух застыл в ледяном безмолвии. Лишь едва уловимый ветерок трепал синие пряди странника и позолоченные подвески на длинных голубых лентах, что струились вдоль его спины. Ощущая тяжесть невыносимого напряжения, Кадзуха поспешно отвёл взгляд. Вопросы в голове вспыхивали и тут же гасли. Почему именно сюда? Почему именно его странник позвал с собой? Почему так внезапно? Но слова застревали в горле. Лёгкая скованность, порождённая мимолетностью их знакомства, висела между ними почти осязаемой пеленой. — Ты мог отказаться, — разрезал тишину холодный голос, и прежде чем звук растаял, странник шагнул в зев ущелья. — С тобой мне всегда по пути, — Кадзуха тут же поравнялся с ним, вежливо улыбаясь. — Разве я мог отказать? Спутника, подобного тебе, всегда хочется узнать лучше. — Обойдёмся без лести, — отрезал тот и вновь резко остановился. Алые глаза самурая тут же заворожённо устремились к огромной скале, застывшей в невесомости под куполом ночного неба. Тусклые огоньки фонарей мерцали в вышине, словно одинокие звезды на давно забытом фестивале. По каменистам сторонам теснились едва заметные призраки прошлого: почерневшие скелеты деревянных домов и полуразрушенные мосты. Их контуры тонули в глубоких тенях. Говорят, из-за большой концентрации элемента электро в воздухе было невозможно подобраться так близко, но после вмешательства путешественника... — Ах, вот значит зачем студенту Сумерской академии посещать старый горн, — тепло улыбнулся Кадзуха, но странник, поймав его взгляд, отвернулся почти мгновенно. — Значит тебя интересует история Инадзумы? Прости, если я лезу не в своё дело... — Довольно извинений. Это же я тебя пригласил, — странник в ответ покачал головой, отмахнувшись от слов самурая. — И оставь эти лживые сказки глупым учёным. Я здесь не для этого. В умиротворённых глазах Кадзухи вспыхнул крошечный огонек любопытства, пока он мерно следовал за спутником. Тот неспешно бродил вокруг, словно ни поздний час, ни зловещая аура этого места не имели для него никакого значения. — Позволь узнать, — Кадзуха продолжал тщетные попытки завести беседу, — значит, ты не веришь в достоверность исследований академиков? А в ответ — тишина. Густая и зыбкая, как болотная трясина. И лишь стрекотание тонких крылышек жуков нарушало это ледяное, почти неприступное молчание. Их знакомство нельзя было назвать долгим, но Кадзуха уже успел привыкнуть к этой особенности: на не стоящие, по мнению странника, вопросы тот вовсе не отвечал. Это молчание было настолько органичной частью его натуры, что Кадзуха не только не обижался, но порой и вовсе этого не замечал. Взгляд алых глаз, задумчивый и мягкий, неспешно блуждал по каменистым выступам парящей постройки, скользил к трубам вдали, что четыре столетия назад, должно быть, извергали в небо густой дым... И чем же этот безмолвный уголок земли мог быть так дорог его загадочному, отчуждённому спутнику? — Если бы ты знал, что завтра тебя не станет, — странник остановился и впервые за вечер устремил на спутника пристальный взгляд, — что бы ты сделал? Вопрос на секунду застал Кадзуху врасплох: удивление яркой вспышкой мелькнуло на его лице. Но странник был безмерно серьёзен. Прищуренные сапфиры его острых глаз впились в самурая, требуя немедленного ответа. Точно судья, готовый вынести вердикт любым необдуманным и неосторожным словам. — Тебе, наверное, не понравится мой ответ, — уклончиво начал Кадзуха, и его улыбка дрогнула. Вопросы на философскую тему особенно нравились юноше, но он побаивался, что увлечётся рассказом и потеряет счёт времени, — Однако если бы это действительно было неизбежно... я бы не предпринял ничего особенного. Странника будто неестественно качнуло, точно незримой волной. Короткое, сдержанное движение в сторону. Казалось, ещё мгновение, и он тут же отвернётся, не в силах выдержать прямого взгляда. Но, превозмогая привычный защитный порыв, странник заставил себя не отводить взгляд от Кадзухи. И в этом усилии была такая самоотверженность, будто просто не отшатнуться требовало от него немалой храбрости. Кадзуха же, остававшийся в счастливом неведении, в это время созерцал окрестности, а его взгляд, ясный и всепринимающий, ласково касался каждого камня и каждого изгиба скал. — Любовался бы солнцем, — выдохнул самурай почти мечтательно. — Или серыми грозами, или лёгким дождём... Любой дар, что ниспошлёт мне природа, станет благословением на моём последнем пути. Хотелось бы пропустить по стаканчику с близкими друзьями, но если не удастся... ничего страшного. — Да если бы ты был более осмотрительным... — резко вырвалось у странника, обжигая воздух то ли ненавистью, то ли отчаянием. И тут же он приложил холодную ладонь ко лбу, нервно встряхнув головой. — Извини. Продолжай. — Точно всё в порядке? — обеспокоенно шагнул ближе Кадзуха. — Знаешь, когда на сердце неспокойно и в голове беспорядочный ураган, стоит выдохнуть и посмотреть вокруг, — он по-дружески мягко улыбнулся. — Природа так очаровательна в своей истинной красоте. Мы, скитальцы жизни, знаем это лучше других. Странник в очередной раз скрестил руки. Во взгляде его вспыхнула тупая боль, когда он уставился на Кадзуху. Словно тот говорил не слова утешения, а произносил панегирик на собственных похоронах. Это так поразило молодого поэта, что он резко оборвал себя на полуслове, умолкнув. — Прости, — тихо выдохнул Кадзуха, с тревогой вглядываясь в лицо друга. — Что-то не так с моим ответом? — Твой ответ... — взгляд странника и вправду смягчился, будто Кадзуха невольно нащупал верную тропу. — Я знаю только одного человека, который мог бы ответить так же. Наконец он отвёл глаза. Озарённая лунным светом парящая скала возвышалась над ними, точно немой страж, взирающий сквозь невысказанные мысли. И когда взгляд Кадзухи скользнул вслед за ним, он почувствовал лишь щемящее желание взять странника за руку и увести прочь. Туда, где не будет этой давящей тоски, где он не будет чувствовать себя таким потерянным и беспомощным. Туда, где можно будет разделить чашу горячего саке, способного растопить лед на языке... — Точнее знал, — поправил себя странник. Слова беспощадно упали в тишину и разбились вдребезги. Теперь они стояли на осколках, безнадёжно увязая в молчании, что сковало их по рукам и ногам. И лишь один Кадзуха отказывался сдаваться на милость всепоглощающей тоске: — Если тебе захочется об этом поговорить... Странник сжал скрещенные на груди руки так, что костяшки побелели, а черты его лица на мгновение ожесточились, будто бережный, полный участия голос друга причинял ему физическую боль. — Не захочется, — сказал он резко. — Что было, то прошло.