Реалити

Утро раскрылось горячее, таким бывает лишь в разгар лета, когда воздух ещё до рассвета наполняется тёплым дымком грядущей жары. В беседке уже собрались почти все. Кто-то уже в который раз спрашивал: — А Оля не приходила? Тихое оживление прошлось по ребятам, когда на дальней тропинке мелькнула стройная фигура. Она шла уверенно, в жёлтых очках, сдержанная, собранная, но всё равно сияющая. На секунду в беседке стало тихо, а потом начались крики и чьи-то быстрые шаги навстречу. Первым сорвался Калайджян. Подбежал, заключил её в крепкие, братские объятия. Оля улыбнулась тепло: — Привет, Артём! Тор тоже протиснулся вперёд, хлопнул её по плечу, обнял по-своему, резко и весело: — Оля, красава!  Она поздоровалась со всеми, отвечала на вопросы про испытания, про Любу, про то, как она победила. Разговор шёл легко, будто она и не уезжала. Но в какой-то момент будто что-то мягко зацепило её взгляд, немного в стороне стояла Лена. Она улыбалась как человек, который ждёт чего-то, но не уверен, что имеет право ждать. Оля улыбнулась в ответ, коротко, почти осторожно. Потом повернулась к ребятам, и беседа снова загудела вокруг. *** К вечеру пришла Ляйсан, принеся очередное задание – почистить ковры на время. Все старались, смеялись, ругались, но закончили еле-еле наполовину. Никто, впрочем, не расстроился. Ночью Оля долго ворочалась в палатке, которую делила с Ангелиной. Сон не шёл, мысли путались, норовили вернуться туда, где не хотелось, чтобы они блуждали. В конце концов она тихонько выскользнула наружу. У костра ещё теплились угли, багровые. И рядом, в полусвете, сидел силуэт. Оля сразу поняла, кто это. Лена. Она сидела, чуть ссутулившись, лицо скрывала тень. Вид у неё был такой, будто она носила внутри себя грусть, не зная, куда её деть. Серябкина подошла, и та обернулась на звук её шагов, как на что-то долгожданное. — Не спится? — тихо, почти шёпотом. — Неа… — Оля слегка улыбнулась. — Можно? Лена подвинулась, освобождая место: — Садись. Они долго молчали. Молчание между ними всегда жило своей жизнью, будто это тоже была форма разговора. А потом, естественно, как выдох, тема сама вышла наружу. Та самая, их общая, болезненная, запутанная. Лена говорила неровно, о том, как ушла из группы, как вышла замуж в попытке доказать что-то себе и миру, о тех горьких словах в интервью, о том, что годами не находила покоя. Просила прощения не громко, а искренне, тихо, так, как просят только те, кто давно перестал надеяться. Оля слушала, и в ней будто что-то ломалось и срасталось одновременно. Она сидела неподвижно, вглядываясь в огонь, и только по блеску глаз было видно, как сильно всё это её ранит. — Я… не держу обиду, — наконец произнесла она. Голос чуть дрогнул. — Правда. Но внутри боль стояла тяжёлая, как давний ожог, который уже не виден, но всё ещё чувствуется. Лена смотрела на неё, открыто, почти уязвимо. Оля смотрела на пламя, словно оно могло дать ответы, которых у неё не было. А потом Темникова тихо сказала: — Я, наверное, поступаю неправильно, но… Лена сделала вдох, неровный, почти дрожащий и подалась вперёд. Их губы встретились сначала осторожно. Потом она чуть наклонила голову, и Оля ответила, уверенно, будто давно этого ждала. Поцелуй стал теплее. Оля прижалась ближе, ладонь Лениной руки легла ей на затылок, пальцы переплелись в её волосах. Лена целовала медленно, как будто училась Оле заново, нежно, раскрывая каждое её движение, каждый вдох. А Серябкина отвечала другим, более острым, более страстным. Так, как будто держалась за этот поцелуй. Когда воздух стал слишком горячим и его уже не хватало, она отстранилась, резко, как будто вернулась в тело. Затем поднялась на ноги. — Спокойной ночи, Лен, — почти шёпотом.  Повернулась и пошла прочь, быстрым, сбивчивым шагом. В голове стучало одно: «Нет, Оля, не смей. Не смей влюбиться в этого человека ещё раз.» А после, уже подойдя к палатке, остановилась и посмотрела на звёзное, тёмное небо. Выдохнула и прошептала под нос: — Но как же не влюбиться, если я так и не разлюбила…?