世界を通して

Никто не знает меня в этом мире — я чужой здесь, словно призрак, случайно забредший из иной реальности. Я не отсюда. Но и возвращаться не хочу: мне нужно передохнуть, собраться с мыслями перед тем, как я вернусь. Всё‑таки это невыносимо — день за днём сидеть, заполняя бесконечные стопки документов, чьи строки сливаются в монотонный узор бюрократии. Надо найти надёжное агентство, вложить в него средства и купить дом — да, так и поступлю. Работать не хочу: в своём мире я уже сполна хлебнул тягот труда, а денег, что я привёз оттуда, здесь хватит с лихвой. Я шёл по какой‑то дороге, петляющей среди полузаброшенных кварталов. Ветхие здания с выбитыми окнами хмуро взирали на меня, а под ногами шуршали опавшие листья и обрывки газет. Я не смотрел по сторонам — погружённый в свои мысли, я шагал вперёд, словно во сне. И вот моему взору предстаёт мальчик с зелёными волосами, отливающими медью в тусклом свете угасающего дня, и чёрными прядями, будто впитавшими в себя ночную тьму. Весь он был в ссадинах и кровоточащих ранах, одежда изорвана, словно он продирался сквозь терновник. Недалеко стояла машина — ну, как стояла… Вернее сказать, скорчилась, изувеченная и покорёженная, словно раздавленная гигантской рукой. Посмотрев внутрь, я увидел двух людей — женщину и мужчину. Их поза была неестественно застывшей, лица — безмятежны, будто они уснули навеки. Я проверил пульс у мальчишки — слабый, но ровный. Взяв его на руки, я отправился в ближайшую больницу. Дома нет условий, чтобы оказать помощь — лишь голые стены и тишина, которая сейчас казалась особенно гнетущей. Вот уже в больнице ко мне подходит врач — наверно, заметил быстрее, чем медсестра. В помещении пахло антисептиками и металлом, флуоресцентные лампы гудели, отбрасывая резкие тени на выцветшие стены. Врач: — Мистер, что случилось? — Гулял, но тут увидел этого мальца, а метрах в 4–5 — машину. Она выглядит так, будто её сбросили с огромной высоты: капот всмятку, стёкла рассыпались алмазной крошкой по асфальту. В ней, наверно, были родители этого мальчика — оба мертвы, а у этого ещё пульс есть. Но надо спешить. Куда его нести? Слушая меня, врач только печальнее становился — наверно, был знаком с этой семьёй. Его взгляд на мгновение затуманился, а пальцы невольно сжались в кулаки. Врач: — Иди за мной. Таким образом я спас Изуку Мидория. Я оказался прав: врач был знаком с семьёй — он друг отца. В коридоре больницы, где тикали старинные часы, отсчитывая секунды чужой боли, мне в голову пришла идея, с которой я сразу же поделился с врачом. Сначала он недоверчиво посмотрел на меня — ну конечно, знакомы меньше 5 минут, а уже такие предложения. Но согласие дал: иначе мальчика отдадут в детдом, а его жалко — зрение не вернуть, а жизнь только начинается. После того как Изуку привели в порядок, я отправился оформлять документы. Мне уже есть 18 лет, поэтому, «надеюсь», проблем не будет. Скажу честно, на это ушло не один день. Город встретил меня хмурыми фасадами учреждений, длинными очередями и равнодушными взглядами чиновников. Но я рад тому, что смог оформить опеку. Теперь я не только его опекун — может, он меня братиком звать будет. Хм, гадать не буду — посмотрим, как всё сложится само. На оформление документов и решение других проблем я потратил неделю. А пока меня не было, врач, который лечил Изуку и был другом семьи, Хинато Эндо, рассказал всё Изуку — и про то, что случилось, и про меня, что я решил оформить на него опеку. Он плакал: мальцу всего лишь 7 лет, а он уже потерял родителей и зрение, но обрёл в том человеке, который его спас, опекуна. Удивительно, не правда ли? За окном больницы кружился первый осенний снег, словно пытаясь укутать мир в белое покрывало забвения. Pov Изуку Я помню, как мы с папой и мамой ехали на машине в парк развлечений: у меня день рождения, и мы ехали его отмечать. Солнечные лучи играли на лобовом стекле, а мама смеялась, напевая какую‑то весёлую мелодию. Но перед машиной пробежала чья‑то тень — я не смог разглядеть. Потом — крик мамы и темнота. Она, словно живое существо, поглотила меня, сомкнув свои вязкие объятия, и неохотно выпускала из цепких лап. Я чувствовал, что меня кто‑то поднял и понёс в неизвестном направлении. Ни глаза, ни руки, ни ноги не хотели меня слушаться. Мир вокруг растворился в беззвучной пустоте. И поэтому я решил: будет, что будет. И я снова в этой темноте, но уже полностью — она стала моим новым домом. Когда я очнулся, в нос ударил резкий запах больницы — смесь лекарств, стерильности и чего‑то неуловимо тревожного. Значит, тот, кто меня нашёл, отнёс сюда. Интересно, а маме и папе тоже помогли? Я не хочу верить, что они погибли — в памяти всё ещё звучал мамин смех, а отцовская рука крепко держала мою. Некоторое время спустя. После того как успокоился, я понял, что мои глаза открыты, но я ничего не вижу. Вокруг — вечная ночь, в которой нет ни звёзд, ни луны, ни даже проблеска рассвета. И тут дверь палаты открывается, и кто‑то заходит. Сквозняк шевелит занавеску, а шаги звучат мягко, почти неслышно. — Изуку‑кун, ты проснулся? Ничего не болит? Этот голос я, наверно, везде узнаю: это друг папы, Хинато Эндо. Он работает в больнице, и если в семье кто‑то заболел, мы идём к нему. Его интонация всегда была спокойной, словно он знал ответы на все вопросы мира. — Нет, Эндо‑сан, но я с открытыми глазами… Тут что, свет выключен? И где мама с папой? Хинато Эндо: — Прости, Изуку‑кун. Глаза я не смог спасти — ты останешься слеп на всю жизнь. А насчёт родителей… Они ушли на небо и попросили тебе передать, чтобы был послушным и жил. После этих слов я расплакался. Эндо‑сан подошёл и обнял меня, его рука мягко легла на мою голову. Таким образом мы просидели, пока я не успокоился и не уснул, убаюканный мерным тиканьем часов за стеной. На следующий день. Когда я проснулся, в моей палате уже был Эндо‑сан. За окном слышался шум города — далёкие гудки машин, голоса прохожих, — но здесь, в этой комнате, царила тишина, нарушаемая лишь его ровным голосом. Он рассказал про того, кто обнаружил меня и принёс в больницу, и про то, что он решил оформить на меня опеку. Всю неделю, которую я находился в больнице, мой опекун не приходил. Эндо‑сан сказал, что ему пришлось оформлять какие‑то ещё документы, вот он так долго и не приходил. Но я не расстраиваюсь и жду, когда он придёт и заберёт меня в свой дом. Где‑то там, за стенами больницы, ждёт новая жизнь. Даже если я теперь не вижу, я всё равно буду жить — чтобы родители на небе не расстраивались за меня. В моей памяти навсегда останутся их улыбки, а в сердце — их любовь, которая станет моим проводником во тьме.