Хуже водки лучше нет!
30 ноября 2025 г., 02:13
Примечания:
Сеттинг: альтернативный СССР 2010-х годов, Союз не распался.
Однажды где-то в лесах Новгородской земли случилось небольшое происшествие. Скорым поездом «Москва — Ленинград», что должен был прибыть на Московский вокзал в 23:15, домой возвращались геологи. Добирались они из самого Сургута, уставшие от пересадок, тряски и изнурительной работы в поле. Наверное, поэтому они не долго думали, когда ехавшие в том же четвёртом плацкартном вагоне дембеля, пригласили их к своему столу.
Спиртного у всех было в достатке, да и начиналось всё хорошо. Пили мирно, вели почти что светские разговоры, травили старые байки, а потом, как говорится, пошло-поехало. Градус дал в голову, загорелись споры, кто же был круче: солдаты или геологи.
Солдаты говорили, что геологи горазды только на то, чтобы всё лето в болоте проторчать с комарами. Те же не согласные, с жаром доказывали своё. Так, сцепились и слово за слово, пока кто-то не предложил поставить точку в этих дебатах. Заключили, значит, пари. А чем можно было честь свою и товарищей отстоять, если не тем, чтобы доказать неверующим, что геологи — народ стойкий. А как это можно было доказать в условиях качающегося вагона и пьяного сброда? Верно! Не нашлось ничего лучше водки, которая всех рассудить-то и должна была. Сержант с кривым носом ткнул пальцем на самое слабое, на первый взгляд, звено в отряде геологов. Рассуждал он так: если уж девушка осилит, то никаких вопросов к товарищам геологам быть больше не могло, а если не выстоит, то стыд и позор им. И вот Оля Синицина, великовозрастная детина двадцати семи лет отроду, инженер-геолог второй категории, под дружный гогот влила в себя залпом гранёный стакан «Беленькой» за честь геологического сообщества. Стоило ли говорить, что будучи истинным трезвенником, Оленька со спиртным не шутила и не пила даже на Новый год. Однако кривоносый сержант и здесь просчитался, недооценил соперника, ведь Синицина-то была всё-таки из народа стойкого, из народа, что гордо звал себя геологами. Честь-то она отстояла, вот только себя держать в руках уже не могла.
Разнесло её мгновенно. Никто прежде Олю такой не видал, оттого даже старшие товарищи не сразу поняли, что упустили девчонку, а та и дел наделать успела. В голове у Синициной шумело, кровь кипела, хотелось на подвиги. Да только где же их найдёшь-то, подвиги эти, в полупостом вагоне. В окне мелькали тёмные леса Новгородчины. Поезд нёсся на полной скорости. Редкие пассажиры, не имевшие отношения к солдатам и геологам, спали в другом конце вагона. Синицина с досадой била себя кулаком в грудь, что-то доказывая смеявшемуся солдатику, пока всё тот же кривоносый сержант в шутку не крикнул:
— А слабо стоп-кран дёрнуть? Я покурить хочу!
Оля тут же встала на ноги и шатаясь то ли от качки поезда, то ли от выпитого пошла по вагону. Григорьевич, начальник отряда, заметил пропажу только уже когда поезд встал посреди поля. Синицина с довольной ухмылкой смотрела на товарищей, которые, казалось, в миг протрезвели. Понимание происходящего пришло ко всем почти одновременно, кроме Оли.
Ой, а что началось! Что было, мама дорогая! Тут же примчался начальник поезда, настрочил протокол. Оля не понимала, что от неё хотели. На станции «Любань» её высадили, отбить подругу у геологов не вышло, и в путь-дорогу они отправились уже без своего инженера. На дворе между тем октябрь, сырость и холод. Синицина сидела на лавке посреди одинокой и богом забытой платформы. На станции не было даже вокзала. Глушь. Телефон разрядился, не узнать который час, что уж говорить о том, чтобы позвонить домой. Да и смысла не было, сегодня её забирать некому.
Известия о пьяном дебоше уже дошли и до ВСЕГЕИ — Всесоюзного научно-исследовательского геологического института. Так, замерзавшая на границе Новгородской и Ленинградской областей Оленька Синицина не знала, что завтра её ждала та ещё головомойка. Начальство решило собирать дисциплинарную комиссию…
Но сначала Синицину надо было доставить в город. Об этом начальство тоже позаботилось. На трассе, в двух десятках километрах от места происшествия, плыла «Волга», заслуженная награда за честный труд. За рулём сидела сама Ирина Павловна Марченко, не последнее лицо уже известного нам ВСЕГЕИ, женщина-легенда, которая в свои сорок имела такой послужной список, что ого-го! Ей звонили с надеждой, что та возьмёт трубку, потому что больше надеяться не на кого было.
— Ирина Пална! Тут Синицина эта ваша бедовая поезд остановила! — раздался на весь салон голос дежурного.
— Что остановила? — удивилась Марченко, хлопая себя по лицу в попытке разбудить. Только во сне она могла услышать такой абсурд.
— Поезд! — нервничал дежурный, — просили вам передать, чтобы вы её забрали. Вы же недалеко там вроде?
Ирина Павловна молча свернула с трассы, не расспрашивая больше ни о чём. Повезло Синициной, что позвонили именно сейчас, иначе ночевать ей в этой Любани на холоде.
Оля сидела спиной к железной дороге. Обнимала себя за плечи в тщетной попытке согреться. Алкоголь не грел. Но когда она увидела из-за поворота свет фар, а потом остановившуюся на площадке перед платформой знакомую «Волгу», то стало вдруг очень жарко. Девушка рванула в темноту в попытке бегства. Бежать в осенней грязи в тяжёлых ботинках — дело неблагодарное. Через десять метров Оля потеряла равновесие и рухнула лицом в грязь. Ирина Павловна, наблюдавшая эту картину из своего автомобиля, медленно вышла, подошла к девушке и подхватила за шиворот. Синицина была поставлена на ноги.
— Пошли, пьянчуга.
Оля подняла глаза и прошептала только одно слово, которое приличные советские граждане в своей речи не употребляли. Дальше же всё происходило без слов. Олю посадили в машину, заботливо завернули в плед, выуженный из багажника, сопровождая всё это далеко не заботливым взглядом. В Ленинграде Синицину повезли не в общежитие геологов, как можно было бы подумать, нет, повезли её в один из кварталов на Петроградской стороне, дом ещё довоенной постройки, трёхкомнатная квартира с высоченными потолками. Ирина Павловна жила здесь второй год. Тоже заслуженная награда за многолетний труд.
— В ванную, — коротко сказала она, открывая дверь, — вещи в стирку, сама в душ.
Пока Оля отмывалась и боролась с последствиями пьянки, Ирина Павловна позвонила в институт, чтобы сообщить, что позор геологии завтра к девяти часам утра будет доставлен на слушание. Потом положила трубку, оставив мобильник заряжаться и ушла на кухню. Проходя мимо двери ванной комнаты, отметила, что звука воды не было, но внутри было тихо. Синицина боялась показаться на глаза, поэтому могла просидеть там до самого утра. Марченко, подавляя желание прибить девушку, поставила чайник, чтобы заварить ромашку. Пока та настаивалась, в спальне Ирина Павловна достала из шкафа чистую футболку со спортивными штанами, которые так удачно были по размеру Оле, и громко постучав в дверь заставила выйти из ванной. Оля вышла красная, как рак, с мокрыми волосами, закутанная в полотенце. Встала перед женщиной и опустила взгляд в пол.
— Мне кранты, да? — спросила тихо.
— Завтра тебя четвертуем, а сейчас живо спать.
Ослушаться Марченко было боязно, поэтому, переодевшись, Синицина тут же легла под одеяло, стараясь не думать о том, какой разнос ей устроят утром.
На следующй день по дороге в институт, Ирина Павловна напала на сжавшуюся от всего содеянного вчера девушку с вопросами.
— Ну и как вы объяснитесь, товарищ Синицина?
Оля молчала, глядя в окно. Ледяной голос Марченко резал слух, хотелось спрятаться, исчезнуть, но разве выйдешь из машины, когда та неслась по шоссе?
— Язык проглотила?
— А мы сейчас не на комиссии, Ирина Павловна, — вдруг выдавила Оля, хмуря брови, однако, взгляда не поднимала, — потерпите до начала.
Ирина Павловна сильнее сжала руль, а потом затормозила возле здания ВСЕГЕИ так, что «Волгу» чуть занесло.
— Ты ещё мне тут права покачай, трутень несчастный!
Оля покраснела до ушей, но промолчала. Не в её положении сейчас дерзить, это она понимала прекрасно.
Комиссия была жёсткой. Заседали в душном во всех смыслах кабинете. Собрались, казалось, все: директор с вереницей замов, председатель профкома, секретарь партбюро, и, конечно, Марченко И.П., начальник отдела, где трудилась Синицина. Олю полоскали минут сорок, если не больше. Грозили сначала, что с позором выгонят её из института, потом угрожали исключением из членов профсоюза, лишением квартальной премии за два года вперёд и переводом на камеральные работы навсегда. Ещё чем-то угрожали, Оля старалась больше не вникать, потому что на девятой или десятой угрозе стало понятно, что никто четвертовать её всё-таки не собирался, поэтому можно было выдохнуть. А с грозным взглядом Марченко можно было и потом как-нибудь разобраться. Не впервой же.
— Выйдите в коридор, товарищ Синицина. Мы вас позовём.
Оля вышла, прислонилась к стене и закурила в форточку. Руки тряслись. Вообще, она не курила, ей за это прилетало по шапке от одного человека, но сейчас можно было. Хуже не станет. От человека и так прилетит обязательно.
Через пятнадцать минут позвали обратно. Решение было таковым: строгий выговор с занесением в личное дело, лишение премии за четвёртый квартал и обязательные общественные работы. Что же, три месяца по субботам разбирать архив ВСЕГЕИ в подвале было всё ещё лучше прилюдного четвертования с последующим вылетом из института. Отделались малой кровью, ура. Оставалось только пережить самую малость.
Оля вышла на улицу, закурила вторую сигарету за утро. Октябрьский ветер трепал волосы, торчавшие из-под шапки. Тучи сгущались над городом, вот-вот должен был пойти дождь.
Возле тротуара остановилась «Волга», но Синицина этого не заметила. В ушах были наушники. Дверь машины открылась и из неё вышла Ирина Павловна. Она подошла вплотную к Синициной, всё ещё не заметившей её присутствия, и оглянулась по сторонам. Никого. А потом как дала Оле подзатыльник, да такой, что шапка слетела с головы.
— Идиотка, — сказала женщина, когда Синицина испуганно повернулась к ней, — я столько сил приложила, чтобы тебя не выгнали к чёртовой матери, чтобы тебя не исключили! — злилась Марченко, — стоп-кран она дёрнула! Тебе бы самой стоп-кран приделать, чтобы не занималась всякой… — хлынул поток нецензурной брани, который всё же прорывался изредка из уст приличного советского человека, — ещё раз такое вытворишь, собственными руками придушу! Тебе понятно? Дурачьё! — она уже держала Олю за край куртки.
Синицина стояла, потирая затылок. Она смотрела на искажённое от гнева лицо женщины беззаботными глазами и вдруг улыбнулась, кладя свои руки поверх женских.
— Ирина Пална… а пойдём домой? Я есть хочу, даже как-то не позавтракали с утра, — сказала она таким тоном, будто не её полчаса назад грозились с позором выкинуть из института. Затем и вовсем подалась вперёд, оставляя короткий поцелуй на плотно сжатых от всё ещё бурлящей злости губах.
Марченко вздохнула. Качая головой, посмотрела на девушку, а потом развернулась на сто восемьдесят и пошла к машине. Оля рванула следом.
— Горбатого могила исправит… Тебя вообще ничего не волнует, а, Синицина? Лишь бы поесть!
«Волга» тронулась в сторону Петроградской. На заднем сиденье лежала Олина полевая сумка, про которую успели как-то позабыть. Из кармана торчал краешек полевого дневника, в котором среди исписанных страниц была надёжно припрятана фотография. На ней совсем ещё зелёный, только-только выпустившийся из института молодой геолог Синицина О., а рядом, обнимая за плечи, начальник отряда карельской экспедиции 2010 года ведущий специалист Марченко И. П. На обратной стороне оставленная как напоминание подпись аккуратным почерком: «Ольга, думай головой, а не жопой! Хватит с неё приключений». Только вот, Синициной, как все уже поняли, было не до подписей, куда больше манили до боли знакомые, милые и любимые черты.
Женщина, следя за дорогой, хмыкнула. Угораздило же тогда в карельских болотах влюбиться в эту разгильдяйку без царя в голове. Любовь зла…
