Птице — крылья, человеку — разум

Приборы, кажется, сходили с ума. Температура и влажность зашкаливали, но ни один из исследователей не замечал ничего нового в своих ощущениях. Воздух подогревался скорее подгоняемым суетой беспокойством, чем чем-либо ещё. Высокая худощавая женщина панически вилась вокруг системы компьютерных блоков, нажимая беспорядочный алгоритм кнопок, не приводящий ни к чему дельному. Своими иссохшими от возраста тонкими пальцами она с истеричным нажимом давила на все возможные рычаги, но механизм не хотел поддаваться, образуясь своей призрачной победой в разочаровании на чужом лице. — О Святыня, — шипит она ярко выкрашенными губами, ругаясь под нос далее куда менее цензурными фразами, и исследователи, конечно, предпочитают тактично игнорировать это, задумавшись, что сами едва ли выражались лучше, — Проклятье! Её брови катастрофически близко двигались к переносице, угрожая смять все морщины на лбу в один бесформенный комок спутавшихся догадок. Мин Кай, до того сидевшая с совершенно незаинтересованным в чём-либо, кроме результатов собственных исследований, видом, с настороженностью подняла голову, всматриваясь в творящуюся вакханалию. Высокопоставленная выглядела решительно на грани нервного срыва, обычно собранная и колко-властная. Необычный контраст прошёлся волной вопросов по толпе, чей шёпот, тем не менее, остался неуловимым. Девушка всё тянула шею, стараясь высмотреть и поймать причину такого ярко вспыхнувшего конфуза. Рядом с вихрем в виде женщины сформировалась кучка любопытствующих, так же дивящихся переменам, и Мин оставила свои немногочисленные бумаги с куда более густым населением помарок и комментариев карандашом, двинулась в направлении их, чуть обогнув по дуге самый центр бури, не рискуя отвлекать даму и переваривать последствия её целенаправленного недовольства. Тихий рокот толпы доходил до её ушей в лучшем случае наполовину, проглатываемый чужими. Узнать хотелось нестерпимо, необходимость поселилась внутри вместе с лёгкой жаждой, интерес уже достигал критической отметки, и она двинулась к одному из знакомых лиц, надеясь на хотя бы минимальные результаты. — Что происходит? — тем же услужливым шёпотом поинтересовалась девушка, выглядывая из-за плеча нескольких стоящих рядом людей, чтобы найти взглядом мечущуюся, — Она как с цепи сорвалась, но всё ведь нормально? — Так только кажется, — жмёт плечами парниша, имя которого все забывают и называют абсолютно по-разному, — Датчики выдают какие-то бешеные показатели, но ни один человек их не чувствует. Причём вероятнее, что сбой у нас, а не у этой машины. — И что она пытается сделать? — с непониманием уточняет она, — Вряд ли же она очень полезна тем, что бездумно жмёт кнопки. — Сомневаюсь, что бездумно, — ведёт он парирование мягко, — Иначе мы бы просто подлетели на воздух. Это же СКЭ. — Возможно, — Мин всё же склоняется к недоверию, вновь взирая на компьютеры, — Спасибо, Жюльен. — Люсьен. Девушка крутится на каблуках и отходит прежде, чем успевает услышать поправку. Объяснение заумным «СКЭ» не принесло ей никакой удовольствия. Конечно, это система контроля Элизиума, ей было это очевидно и без лишних напоминаний. Но она всегда оставалась при мнении, что Элизиум — слишком большая биологическая единица, чтобы люди могли её контролировать. Уж непостижимо жалко выглядели попытки с десятками датчиков всех показателей, которые не приносили в своей сути ничего. Захочет древо устроить адский катаклизм — ни один градусник его не остановит. И полагаться на наивность людей, находящихся на грани вымирания — худшее, что может быть. Они явно не справляются, раз их численность всё падает. А накладываемые элизинии, неспособные быть удалёнными, как любая другая патология или опухоль, пока существует Элизиум, только усложняют существующий процесс, от чего слепая вера в призрачный контроль всё сильнее оголяет свою несуразность. Вполне вероятно, что совсем скоро не останется ни одного человека. И пропускать это мимо ушей, продолжая заниматься бессмыслицей в виде отслеживания этого чёртового сорняка, то же самое, что не делать ничего. Или крутиться вокруг бесполезной машины — по сути, это ничем не отличается от безделья. Она была убеждена: древо, прозванное Элизиум, не может оказаться без тайны. Корни, которые держат остров в парящем состоянии так крепко, что их невозможно удалить? Некая способность самому стволу цепляться за воздух и не позволять паразитам, поселившимся под боком, упасть вместе с ним? Эти глупые толкования были для первокурсников. Но она-то, когда-то одна из лучших выпускниц, точно может понять, что это стоит не больше напыщенного фарса. Именно поэтому Мин Кай движется прямо к главному стволу, пересекая все допустимые зоны. Она может справиться и сама, если никто другой не намерен получать ответы от этой проклятой штуковины. Рядом слышалась муравьиная возня технических работников, определённо смятённых передачей из центра информирования. Аномальная активность ассоциировалась с чем-то апокалипсическим, критичным, точно не отсутствием чего-либо удивительно. Мера увеличивающихся подозрений делала и стандартную обстановку напрягающе нормальной. Датчики показывают приближение нечто ужасного, глаза — абсолютно умиротворённую обстановку, как и тогда, когда первые не подают лишнего писка. Словно всё могло случиться просто так; в каком-то моменте люди обманываются, и хуже всего в этом лабиринте тайн, что никто не может представить себе их решения. Её уровень пропуска слишком мал, чтобы оказаться на расстоянии вытянутой руки, но пару сотни метров достаточно, чтобы разглядеть меняющуюся структуру коры. Прожилки заполнялись неизвестной ей красной жидкостью, предвещая непредсказуемый процесс. Жидкость вступала в химическую реакцию, шипела, испарялась, набирала пары… В следующую секунду ей словно вынесли мозг дробовиком. Пульсирующие давлением волны прошлись по всем, если верить хоровому стону боли и неприязни. Мин зажмурилась до текущей по щекам влаги, не в силах контролировать тело хоть сколько-нибудь. Она пыталась открыть взор и поднять веки, но размазанный силуэт тёмного нечто, что приобретал всё новую форму каждый раз, точно не давал ей никаких сведений. Она чётко слышала приторный аромат и отмечала звуки механического взаимодействия слизи с самой собой, но больше — ничего. Всем необходимо было прийти в себя, пока облако помутнения медленно таяло. Нечто великое, многоногое и многорукое, очевидно возвышалось самой своей сутью, не то что материальным ощущением потоков ветра. Оно создавало напряжение в воздухе, словно через всю атмосферу провели реакцию тока, и главными соединениями были человеческие тела, бьющиеся в этой жестокой, ограниченной роли. Оно разбило окружение на цифровой код, который складывался перед девушкой и, вероятно, любым другим свидетелем происходящего как ярко-звонко кричащее предостережение. Появившееся перед ними — то, чего стоит бояться, остерегаться или уважать. Загоняло в угол то, что правильную стратегию предстояло только угадать, и никакой другой возможности повести себя по образцу не предоставлялось.  Мин Кай чётко ощущала острую головную боль, помутнение зрительного доступа, тремор… Всё это выглядело симптоматикой, приступом. Не могло возникновение быть случайностью исключительно физически — каждая из реакций организма имела за собой причину этого. Девушка пыталась высунуться, догнать чёткость картинки раньше всех, выйти за рамки онемевшего тела, но проиграла физическим ограничениям, вынужденная затратить большое количество времени только на возвращение к стабильному состоянию. Наложенное чувство слабости противилось, утягивало за собой с напором и требованием, готово было только к повиновению. Тяжесть, осевшая в мышцах остывающим металлом, увеличивалась и разбухала с каждой идущей секундой. Ей виделось, что она бесконечно падает и теряется, лишается связи с внешним миром и собственным рассудком, остаётся поглощённой тем, что станет всеобщей погибелью.  Когда она отмерла с режущим облегчением, зашевелился, кажется, весь мир, вышедший из принудительного покоя вместе с ней. Мелко затараторил и забарахтался, завыгибался, завыуживался, пытаясь придать себе прежнюю форму, разрушенную окатившим давлением. Все структурные единицы стремились прийти к целому, сократить лишнее или домножить до удовлетворения, но это было тщетно изначально. Мин чувствовала нутром трепыхание зарождения, исследовательский интерес и интуитивное опасение одновременно. Ей жизненно необходимо было подобраться ближе к объекту, хотя бы одним глазком запечатлеть то нечто, разворошившее древо. Но оно было уже окружено. Люди в форме даже не старались допустить мысли о участии кого-либо ещё, всплёскивая руками во всех возможных направлениях. Создавалось ощущение, что они застряли в странном пространственно-временном эквиваленте: они дёргали то слишком быстро, то неестественно медленно, меняли направление с абсолютной потерей логики, выгибались невозможным человеческому телу. Наблюдать за этим — сплошная жуть, бегающие мурашки под самой кожей и притягательный интерес. Мин Кай не могла оторваться, пока её не попросили удалиться с, — цитируя, — особо ограниченной территории взаимодействия с неопознанным объектом. Она тяжело вздохнула, но не имела никакой возможности сделать нечто дальше, кроме как взять и, послушавшись, действительно уйти. Разочарование — вот, что бурлило в ней с едким дымом, застилающим любые предыдущие мысли. Она чувствовала себя такой приближенной к чему-то удивительному, что не готова была возвращаться к стабильности, без того пленительного фокуса. Хотелось увидеть «объект» ещё раз.

***

Туман. Смешанные краски, гипервычисляющие светильники, истерично-крикливые голоса. Существо не умело контролировать свою громкость или действительно всегда? Иголок так много, что становилось совсем уж нетерпимо. Ограниченность смущала, вгоняла в краску. Извращённо составленный образ прямо перед глазами. Шершавый стук под ушами. Капает окислителем. — Ты отдаёшь отчёт своим действиям?  Так странно. Исключительно бредово, ересь, чушь… Концентрация ради короткого кивка — будто имеется понятие, что необходимо этому. Какое направление, где цель? Неизвестность горькая, печальная, натужная… — Ты можешь слышать меня? Покачивание массой — максимум. Выкроенный перекат среди груд, отдаление части, членоразделение. Глупая звонкость, пылающий страх. — Ты можешь говорить в ответ? Короткий рёв, бархатный хрип, кидающий воздух. Милая догадка, смешной кивок. Грохочущий хохот и никаких остановок. Быстро, так быстро. — Что же, номер 112, прошу Ваше разрешение на сотрудничество в соответствии с 27 пунктами и 114 подпунктами, которые я озвучу в связи с сомнениями в Вашей способности восприятия местного языка, а позже предоставлю в письменном виде. Прошу Вашего внимания…

***

Повествование казалось глупостью, проникновение — бесстыдством. Незримые границы нарушались слишком неопределённо, чтобы дать этому отпор, но желания вцепиться это не отнимало. Существо говорливым ртом диктовало что-то раз, второй, третий… Пункты были похожи между друг другом, заезженные и спутанные. Оно издевалось, повторяло строчку раз за разом и снова, пока не взвывала поражённая напряжением головная боль. Хотелось толкнуть, заткнуть, облепить. Частица дёрнулась, гонимая за идеей осуществить план и погрузиться в успокоение, однако никакого, — тем более удовлетворительного, — результата это не воспроизвело. Морда не исказилась страхом или хотя бы отвращением, белая шапочка продолжила сидеть на странных светлых завитках, не сталкиваемая предположительной дрожью. — Реакция на раздражители — прямая агрессия, — задумчиво пробубнили губы, смятые друг другом в следующую секунду, — Я уже закончила, можешь не утруждаться. И вспыхнул следующий, вполне обоснованный протест. Показалось естественным желание остаться без лишней компании, без докучающего сопровождения, но способа подать сигнал собственного недовольства не нашлось. Мысль наконец дошла до вывода: это провокация. Специальная и продуманная, нацеленная на понимание, что сможет привнести «объект» в эту цепочку. Приходилось подавить в себе возражение новому названию; полного понимания его значения не было, но от чего-то оно казалось неприемлемым и глумливым. — Можешь называть меня Розали, — Розали старалась придать себе большей смелости, скрыть остатки страха и недостаток опыта, — Кто я для тебя? Внезапный вопрос запустил какой-то ход внутри. По некой очередности шли все слова, применяемые к Розали за нахождение в сознании: существо, оно, это… Вряд ли что-то больше. Подходит ли это для ответа на поставленные вопрос не понятно, а даже если бы и стрелка метнулась к положительному утверждению, возникла бы проблема с тем, как это передать. Действительно, как? Всматриваться детальнее в Розали, дождаться вспыхнувших идей в мыслительном процессе… Одна из них подсказала приглядеться к шее. Там, под крепко натянутой кожей, бушевали странноватые движения, посылая вибрацию на поверхность. Попытавшись повторить движения волн, вышло только пугающее рычание и всхлипы, тонкое хлюпанье. Розали дёрнулась, словно звук ударил её по голове, и от чего-то совсем не здорово побледнела. Наманикюренные пальчики вцепились в стопку бумаг, до того незаметную, слившуюся со столом, и ноги подорвали тело с места, неся дальше. Хлопок двери не вызвал ничего, кроме надувающегося вопроса о деталях и причинах произошедшего.

***

Следующего появления Розали не состоялось. Вместо этого наведалась целая стая ей подобных, агрессивно настроенная и боевая. Не успевая ничего предпринять, было легко очутиться в их лапах, хватающих с остервенением. Не было и шанса на то, что кто-либо здесь обратит внимание на интересы объекта, наоборот, жгучая боль от их рук не привлекла к себе никаких взглядов. Только трепет болезненного стона, — больше похожего на урчание, — заставил один из костюмов прокатиться тряской от запечатанного внутри тела. Спорить долго не пришлось, как и пребывать в сознании в принципе, неизвестный запах настелил на картинку реальности почти успокаивающую белезну… Пробуждение вышло неоднозначным. Вставая, мужчина, — от чего-то внутри теперь была убеждённость именно в этом слове, и ещё неизвестнее становилась причина, почему это название нашло своё объяснение, — пошатывался колебаниями пространства. Расслоение окружения нисколько его не напугало, только вызвало очередное покачивание среди этих призрачных слоёв. Он смотрел на себя, внутрь себя, собой, ощущал три проекции одновременно и мог усвоить это своим разумом с достаточностью. Промежуточное состояние дарило сладостную тревогу: он насторожен, но ничего не угрожает, он просто осознаёт свою силу. Например, ударить колышущуюся прожилку одной из стен не предоставляет никаких трудностей. Он бьёт с размаху, так, что не остаётся никаких сомнений в свободе действий, лёгком полёте руки, свободы сознания. Оглушающая боль последствий закончилась в полностью белом помещении. Розали и другие девушки, — что за обозначение? — торопливо снимали с него не один провод, подведённый то датчиком, то иглой. Слева зажужжали колёсики капельницы, уносимые юношей. Все ожидали мучительной гримасы пациента, его нестерпимых вопросов, злости, борьбы… Он остался смирным, разве что предпочёл сесть на кушетку, а не остаться в полностью горизонтальном положении. Розали, видимо, набравшись смелости или старой глупости, навесила на лицо маску ответственной исследовательницы и громко прочистила горло. — Как ты себя чувствуешь? — рядовой вопрос, однако краска выбеленных стен окрашивала и его в пресную, невозможную для пищеварения подачу. — В порядке, — собственная способность выражения не удивляла и вводила в шок одновременно. Он черпал знания, отпечатанные, казалось, на генетическом коде, в клеточной памяти. Девушка неодобрительно нахмурилась, всё испепеляя своим взглядом пациента. Или объекта. Что из этого хуже и от чего случилось такое беспокойство — разницы не было, всё одинаково вгоняло в лёгкую панику. Теперь она не была приятной, дающей ощущение всесильности, убаюкивающей. Возникший ток обжигал нервные окончания, вызывал колющую боль и мотающийся из стороны в сторону взгляд. Туда-сюда, останавливаясь на каждом мимическом заломе всех собравшихся лиц. Постепенно они стали отдаляться, ухудшая слышимость для того, кто нуждался в ней больше всех. Оставшись наедине со своей неспокойностью, он мог только с неизвестной периодичностью дёргать конечностями. — Мы провели ему обыкновенную нейрохимическую обработку, — мигом цокнула Розали, убедившись, что эти слова точно дойдут только до определённых ушей. Единственный парень настороженно кивнул, будто противясь собственным мышцам и не желая подтверждать никакой правды. Словно её могло просто не существовать или она слегка опаздывает, минутка — и всё встанет на свои места. — Тогда какого выродка оно вообще не страдает? — злость взяла верх над профессиональными формулировками, за что удостоилась вопросительных, частично презрительных, взглядов коллег. Главная постаралась взять себя в руки, но губы всё равно тряслись, обозначая, что эмоции сейчас стоят выше, — Я имею ввиду, что оно должно испытывать дискомфорт от вмешательства вещества. Мы, по сути, перемешали его с раствором, но ему просто всё равно! Это ведь не нормально, в протоколе такого ее пишут… — А что ещё в протоколе не пишут? — закатив глаза, наконец подала голос стоящая рядом работница, — Не помню, чтобы мне выдавали инструкцию в трёх страничках, как ухаживать за осознанным плодом Элизиума. Поделишься? Розали только и смогла, что закусить губу и сдержать рвущуюся обиду в виде копящегося слоя влаги на глазах. Другие исследователи жалости к уязвлённой гордости не испытывали, только всё больше выгибали бровь в сомнениях, почему такой работнице позволили быть здесь. — Мика права, — снова заговорил мужской бас, не обращая никакого внимания на негодующий взгляд названной по неполному имени, — Это первый научный опыт с неизвестным существом, максимально предсказуемо, что действие знакомых нам препаратов будет иным. Лучше бы нам сконцентрировать внимание на том, что именно произошло. — Лучше бы мне… — вылезла вновь Розали под намёк уставшего вздоха на лицах даже промолчавших коллег, — Я благодарна за вашу помощь, но мы ведь не закончили, верно? Мне нужны результаты! Не только сама процедура. Микаэла отражала на своём лице яростную борьбу с язвительностью и ожидаемо победила, возвращаясь к рабочей этике. Она обвела взглядом сначала парня, сидящего на койке в панической атаке, потом стоящего рядом с ними. — Очевидно, нужно будет провести тесты. Все, — с понятным только ей и Розали укором начала она, — Но на первый взгляд можно сделать вывод, что оно освоило все речевые функции. И сознание у этого точно есть. И по какой-то причине оно… Приняло форму мужчины? Нужно будет убедиться наличием признаков, но внешность преобладающе маскулинная. Какие-то знания об этом мире у него либо были изначально, либо появились в ходе процедуры. В отчёте напишешь, конечно, более научно, проведёшь достаточное количество исследований и, возможно, нам даже удастся что-то с ним сделать… Розали ограничилась лёгким кивком и стремилась выпроводить коллег как можно скорее. Жгучий стыд от этой беседы, этого дела, этого будущего бурлил по её венам и клубами румянца оседал на коже. Она убеждала себя в необходимости закончить это, доказать, показать, не дать больше в себе сомневаться. Вспомнила колкости взглядов, когда выбежала из допросной, когда тряслась над этим телом сейчас, когда провалилась год назад… Отгоняя от себя ненужные сейчас мысли, молодая специалистка двинулась в сторону ожидающего то ли её, то ли скорой гибели объекта. Им придётся много работать. Долго и кропотливо, сейчас она намерена изучить каждую возможную деталь и вывести из этого максимальную пользу. Теперь её жёсткостью не позволено крутить.

***

Следующие дни, недели были мучительно длинными. Все возможные анализы и проверки, сбор крови, ДНК, слюны… К концу первой половины месяца объект был почти убеждён, что осталось совсем немного до момента, как они пожелают отрезать ему кусочек мозга. Во многом ему требовалась помощь, но врачи её не оказывали. Появившееся количество неизвестно откуда взятых данных совершенно не хотело усваиваться разумом. Он путался в мыслях, не доверял самому себе, говоря нечто, о чём сам же казалось бы и не знал. Он не понимал возникновения эмоций, боли и предчувствий. Вся эта сложная загадка увеличивала уровни с каждым днём, тогда как он падал только ниже, не ведуя, что и о чём должен спрашивать у самого себя. Куда хуже справляться с собой. Если бы в этом была хоть малейшая участность кого-то из команды докторов и исследователей, у него была бы возможность испытывать замешательство агрессией на них. Он мог хотя бы ударить кого-нибудь из них, обвинить, сослаться на свою жертвенность. Но всё заканчивалось тем, что проблема в нём, в самом объекте. Это он был запутан без чьей-либо помощи и полностью самостоятельно сталкивался со всеми невзгодами, решение которых тоже должно было найтись в нём… Но не находилось. Пропадало где-то между тоской и замешательством, пряталось за конфузом, сливалось в какофонии всех смут. И у него снова и снова не получалось пробраться между наросшими слоями, что успели покрыться пылью и заплесневеть, пока он безвольно мотал руками. Он не знал, чего можно ждать за пределами знакомых светлых коридоров, но от чего-то чувствовал необходимость там находиться. Не мог сформулировать это, назвать, однако чувствовал яростную борьбу, тянущую его за сами волокна мышц быстрее к любому свету. Врачи строго-настрого запретили ему любое свободное передвижение за пределами своей же палаты, которую он уже знал по каждому сантиметру. Если одним из тестов окажется выколоть ему глаза, он бы смог так же свободно и уверенно разгуливать по знакомой площади, как и с ними. И какие бы мысли не копошились в его голове, он не мог обмолвиться ни с кем о них и слова. Возможно, окружающие его исследователи даже не подозревали, что он может хоть что-то испытывать, кроме физической боли. Остальных пациентов же он никогда не видел, не слышал и не смог уловить никакого их упоминания. Мысль о том, что целый блок уделён только ему казалась утопичной, но с каждой открытой дверью и знанием, что за ней, она всё больше просачивалась в реальность. Скрытые двери никогда не были палатами, это кабинеты. С разным оборудованием и людьми, но с одинаковым запахом затхлой бумаги, чернил и спирта. Иногда тестирование было лёгким и не требовало от него никаких усилий: например, определить отличающийся цвет, составить цифру в странных картинках, сказать, нравятся ему по виду больше горы или моря… Некоторые скатывались в большую затратность. Он до сих пор помнил, с каким убеждением старый профессор наклонялся над ним и как долго убеждал в самых разных мыслях, до того, как объект поверит в них намертво, а после опять отговаривал и повторял этот процесс снова, с каждым разом делая описания всё более жестокими и графическими. В каждом дне он мог найти причину для своего дискомфорта. Будь это ноющий синяк от взятия крови или крадущиеся мысли о различных видах смерти, объект одинаково желал только прекращения всего этого. Верил, что существует такая вероятность, где его просто выпускают. Без лишних вопросов и новых тестов, слащавых или колких голосков, режущего глаза света ламп, некоторые из которых неприятно жужжали и временами мешали даже спать. Действительно был убеждён, что когда-нибудь это должно случиться, отпускал недовольство от мысли, что это может занять большое количество времени. Пусть у него заберут что угодно, только позволят погулять в том, что он видел в редких маленьких окнах коридора, когда получалось отвлечь сопровождающего и забраться по скамейке выше, чтобы ухватить совсем чуть-чуть. И в каждый приход Розали он ожидал услышать заветную дату окончания тестирования. Однако её вид в последнее время подал ему ещё одну идею: даже если это закончится, его не отпустят. Не туда, куда он стремиться, по крайней мере. Не позволят мирской жизни или сочтут, что он и вовсе слишком опасен для хоть какой-то свободы. Он кусал себя, чтобы не думать об этом. Сначала внутри щеки, по губам, потом пытался оставлять красные следы и на теле, но одна из медицинских сестёр ясно дала понять, что его отметины не принесут пользы никому. Вот и перестал. Но ждать Розали — нет. Разве что теперь не был уверен, что если она начнёт ту часть, то продолжит её правильным, угодным его желаниям, образом. Знать об этом юной исследовательнице, ставшей ведущей по его делу, было, разумеется, не обязательно. Она могла почувствовать сжавшийся в опасении прищур, но трактовать его — никогда. И ответов из объекта, по крайней мере пока что, выбивать никто не пытался, что не могло не радовать. Прямо сейчас он сидел за таким же белым, как и всё вокруг, столом, напротив той, которую пожирал взглядом. Она должна была давно захлебнуться в плещущейся в нём предосторожности, но держалась удивительно стойко. Видимо, осознавала, что произойдёт, если даст причину любым переменам. Объект и сам подумывал, что не может быть готов ни к одному виду успокоения своего состояния. Так они и пришли к тому, что почти не шевелились, оглушённые создавшимся куполом из опасения и опасности. Первым его нарушила, что неудивительно, Розали, доставая плотно набитый конверт. Открыла его резко, но вывалить содержимое не посмела. Только достала две фотографии и позволила им лечь перед глазами объекта. Это были просто квадраты двух разных цветов: ярко-синего и жгуче-розового. — Что тебе больше нравится? — без предысторий начала она. Объект подавил в себе желание спросить, точно ли она должна этим заниматься. Их беседы обычно проходят совершенно другим образом, и изменение может сулить как и улучшение, так и обратное. Противиться чему бы то ни было бесполезно в любом случае, все это понимали. — Если честно, ничего. Слишком яркие, — выдавил он своё мнение уж слишком робким голосом, — Но синий, наверное, меньшее из двух зол. Она кивнула и вынула ещё карточки. Все они были тех же двух цветов и выкладывались по порядку в парах, разве что имели разные оттенки. Пастельные, пепельные, с примесями других цветов, так или иначе отличались. Он не мог понять, к чему это приведёт, но послушно отвечал. — Ты выбираешь чаще розовый, — для чего-то вслух высказалась Розали, но дальше ни выдвигать требования, ни спрашивать что-то ещё не решилась. Не найдя, что можно было бы ответить, он просто кивнул. Он не был уверен, врут ему или говорят правду, ведь не задумывался о подсчёте, но это никому и не было нужно, судя по тому, что на него даже не смотрели. Следующей парой стали не квадраты цвета. Теперь фигуры перед ним были сложнее и менее геометрическими. Сразу же зайдясь в смущении, объект смотрел на оголённых женщину и мужчину. Девушка выгибалась, вычерчивала свои линии позой, соблазняла мягкой грудью. Парень, в противовес, придавал своей позе непоколебимости, набирал упора в силе мышц, натягивающих кожу. — Что выберешь здесь? — подсказала исследовательница, постукивая кончиками пальцев в разбросанном ритме. — Эм-м, — ему было явно сложно, а смотреть в глаза он и вовсе не решался, — Наверное, девушку, мэм… Она кивнула и удалилась, не убирая ничего из приспособлений. Показалось, что она сумела отрастить крылья и научиться летать — с такой скоростью девушка оказалась в коридоре. Объект не решился надругаться над неприкосновенностью оголённых тел со снимков и сумел разве что отойти от них подальше и запретить себе смотреть.

***

Когда Розали вернулась и сказала, что они выйдут наружу, он полностью забыл о фотокарточках и смёл их руками, удерживающими его в области стола после резкого порыва. Это не было освобождением, даже близко нет, но хотя бы увидеть, что так маняще таится совсем близко было достаточным, чтобы объект согласился на все условия. Ему связали руки, завязали глаза, вкололи нечто успокаивающее в область шеи, но ему было всё равно, кто и как с ним обращается. Они шли по улице, подгоняемые неизвестным ему шумом и порывами холодного воздуха. — Когда мне снимут повязку? — он сгорал от нетерпения, чувствовал искренний восторг от нахождение здесь, от всех чувств, вызванных сменившимся окружением. — В этом нет необходимости, — она убила его накатившим разочарованием, когда дала понять, что увидеть он сегодня ничего не сможет. Хотелось спорить и ставить ультиматумы, но он понимал: его ценность не такая значительная. Если он хочет ещё оказаться за пределами блока, ему необходимо презентовать себя покладистым и послушным. Он закусил язык, рвущийся высказать все самые угрожающие мысли, почувствовал привкус капелек крови и отпустил. Металлический вкус стал его стоп-сигналом, напоминающим, что говорить сейчас не к месту и не имеет надобности. Когда они остановились, он даже предположить не мог, где находится. Что вокруг него и как это выглядит, ощущается? Есть ли другие люди? Никаких ответов у него, конечно, не было. Тем не менее, почувствовав прикосновение к своему запястью, пугаться неизвестности не стал. Его повели осязанием до чего-то грубоватого и сухого, местами становящееся мягким и пушистым. Он с энтузиазмом изучал предмет, сравнивал с чувствами до этого, ощупывал, пока мог. — Ну что? — голос Розоли был полон нетерпения, — Чувствуешь что-то, да? Связь? Объект замешкался. Он был воодушевлён новыми чувствами, хотел насытиться ими и получить опыт, но… Связь? Ничего подобного он, пожалуй, не ощущал. Даже близко. Предмет не звал его, не вызывал необычных эмоций, ровным счётом никак не отзывался на любые доступные взаимодействия. Молчание скорее всего только нагревало девушку, но ему требовалось это размышление. — Простите, — помотал головой он, — Нет, не думаю. Я не знаю, что это за предмет, но уверен, что в нём нет ничего особенного… Он точно хотел продолжить, но налетевшее на него разъярение не позволило. Вес, показавшийся неудержимым, повалил его вниз и поверхность столкнулась с узелком повязки вместо его затылка. Это не только уберегло от увеличения полученной боли, он и ослабило висевшую перед глазами ткань. Он помотал головой, пытаясь понять, что произошло, и смахнул преграду своего зрения окончательно. Над ним сгорбилась Розали, дышащая самым яростным паром, который он только видел на ней. Над ними вдвоём было удивительных размеров дерево, которое он, видимо, и ощупывал. Сзади послышался шум спешащих на помощь ног, но объект приковал свой взгляд к девушке на грани истерики. — Это не может быть, — кричала она неестественно ожесточённо, — Ты выродок Элизиума, у вас должна быть связь! Я доказывала это все две недели… Закончить тираду Розали не дали, сковав передвижение её рук с обеих сторон. Повязка вернулась на место прежде, чем объект успел рассмотреть хоть что-то, что раньше было скрыто восседающим телом. Его повели обратно в блок.