Вырваться из клетки

— М-м… She’s got it… Yeah, babe, she’s got it… — это мурлыканье, хриплое и сладкое, эхом растекалось по пустоте ночного коридора. Он был пьян — пьян до той стадии, когда земля уходит из-под ног, а тело становится чужим, непослушным грузом. Туфли на высоченных каблуках он давно скинул, и теперь они болтались в его ослабевшей руке, мерно постукивая подошвами в такт его шатающейся походке. Алкоголь всегда был его спасительным ядом. Он притуплял края отвратительной реальности, смывал липкую паутину унижений. В этом опьяненном забытьи всё переворачивалось с ног на голову: похотливые взгляды становились желанными, а не мерзкими, грубые прикосновения вызывали не спазм тошноты, а приятную дрожь в поджилках. Сознание уступало место простым инстинктам — кокетству, жажде близости, животному желанию трахаться до потери пульса. Так было проще. Так он мог дышать. Но сегодня всё было иначе. Алкоголь лился рекой не для того, чтобы заглушить гадство, а совсем наоборот — компания была более чем достойной. Вокс. Оверлорд, чья образованность и острый ум завораживали почти так же, как и его пугающая, механическая сущность. В его жути было свое, особое очарование, как в грозовом разряде, который и пугает, и заставляет замирать в восхищении. Их разговор тек плавно и глубоко, как темная река, переливаясь из философии в шутки, а затем — в откровенные комплименты. И следом за словами тек алкоголь. Бокал, второй, третий… Вал сбился со счета где-то на шестом, утонув в бархатном вкусе «бока-чика» и гипнотизирующем тембре голоса Вокса. А тот все рассказывал что-то об империи, которую выстроит из эфиров. — …понимаешь, телевидение — это не просто картинка в ящике. Это сила, способная проникать в каждую щель, в каждую гостиную. Можно внушать людям мысли, о которых они и не помышляли, а они будут лишь благодарно кивать и жадно аплодировать, требуя больше. Это же… это абсолютная власть, ха! Идеальное оружие массового контроля, которое люди ещё и покупают добровольно. — Боже… — выдохнул Вал, и в его голосе было больше восхищения, чем ужаса. — Что? — сияющие красные глаза Вокса померкли, сменившись настороженным мерцанием. — Ты жуткий, — рассмеялся танцор, залпом допивая остатки своего бокала. В его смехе звенел пьяный восторг, вместо насмешки. — Пф, я же оверлорд. На то и расчет, — парировал Вокс, но в его механическом голосе проскользнула едва уловимая нотка задетого самолюбия. — Ну, а я шлюшка, которая по всем законам жанра должна сейчас сосать твой член. Но вместо этого я третий час сижу, слушаю твои планы на мировое господство и накачиваюсь алкоголем, как какая-то содержанка из старого кино. Вокс коротко хмыкнул, и свет его экрана смягчился. Он отпил свой виски. — И как тебе? — Коктейль? — наигранно поднял бровь Вал. — Разговор. Танцор улыбнулся, и его взгляд, томный и расплывчатый, опустился на край своего бокала. Он лениво водил по нему подушечкой пальца, оставляя незримые отпечатки. — Интересно… Со мной давно так никто не разговаривал. Обычно всё куда проще, — он неловко вскинул руки в изящном жесте, потягиваясь, и его тело, потеряв и без того шаткое равновесие, грузно рухнуло на жесткий корпус Вокса. Голова мотылька с глухим стуком уперлась в холодную верхнюю панель, а тонкие, трепетные усики беспомощно заскользили по стальным антеннам. — Кажется, с тебя достаточно, — прозвучало где-то снизу, и голос Вокса на этот раз был лишен привычной стальной твердости. Что было дальше, Вал помнил смутно, словно сквозь плотную, колышущуюся завесу. Как он оказался в этом бесконечном, плывущем перед глазами коридоре, он не помнил вовсе. Благо, дорогу до своей комнаты его ноги знали уже на уровне мышечной памяти. Они сами несли его вперед, пока он, покачиваясь, напевал все ту же заевшую в голове песню, и только тихий скрип паркета под его босыми ногами нарушал звенящую тишину коридора. — Какая знакомая неровная походка. Валентино остановился и резко поднял голову, выискивая источник бархатного голоса в темноте вокруг. Взгляд метался от угла к углу, пока не столкнулся с тремя малиновыми глазами. — Винни! — он всплеснул руками, радостно хихикая, — Что ты забыл тут так поздно? — Это мой клуб, если ты запамятовал. Я нахожусь здесь постоянно, слежу за доходом и имиджем. — Ох, точно. Да. Да-да-да… Твой клуб, твои работники. Чтож, buenas noches, — Вал шатко раскланялся и побрел дальше, однако его остановили вновь. — Ты общался с ним больше трёх часов. Полагаю, тебе есть что мне поведать, дорогой, — ядовито тянул Винченцо, сокращая расстояние между ними, вынуждая мотылька рефлекторно отступать к стене. — О, да, много чего… Он на самом деле очень говорливый. — Чудесно. Я слушаю. — Мегалодон возможно жив, просто скрывается в Марианской впадине. Акулы должны постоянно двигаться, иначе вода зальет им жабры и они утонут. У них нет костей, и они постоянно меняют зубы, примерно 20.000 зубов может сменить одна особь. Существуют акулы меньше человеческой руки и…. Винченцо остановил его жестом руки. Бровь над левым глазом дернулась. — Что за бред ты несешь? — Это не бред. Просто тот парень настоящий фанат акул, боже, он бы говорил о них без остановки, если бы у меня лямка платья не упала. Он так мило запнулся на полуслове, готов поспорить, он девственник… Хотя странно, он вроде говорил, что ему за сорок… — Валентино, детка, — голос демона на мгновение стал громче, но он постарался выравнять тон и выдавить из себя улыбку, — Я просил тебя вытянуть из него информацию о Радио-демоне, притупить его сознание дымом и расслабить, чтобы он заговорил. И ты, спустя три часа, говоришь мне о каких-то рыбах?! — О, да, кстати… Дым на него не действует. Ну, он экран, сам понимаешь… — мотылек лениво потянулся, опираясь спиной на стену. Притупленное сознание уже играло против него, а он даже не осознавал этого. — В общем, ничего про это радио я не узнал, кроме того, что они коллеги. Винченцо продолжал закипать. — Ох, Вал… Я ведь попросил такую ерунду, всего лишь использовать твое обаяние с пользой. Попросил вежливо, ласково. А ты весь блядский вечер трепался о какой-то херне?! Валентино асинхронно моргнул и наклонил голову набок. — Винни, милый, я сделал всё, что мог. Ну… пока был трезв уж точно, — вальяжно пропел танцор и снова поплыл в улыбке, — Так уж важно выяснить что-то про этого радио-как-его-там? У тебя и так приличные территории, смысл так заморачиваться… Винченцо молчал секунду, две. Воздух вокруг него начал вибрировать от едва сдерживаемой ярости. Его фигура постепенно начинала ломаться, когти стали острее, более вытянутыми, завитые усы медленно распрямились, а из-под накидки выскользнуло два массивных крыла. — Важно? — его голос стал тихим, сиплым, будто из-под земли, — Ты спрашиваешь, важно ли это? Он сделал шаг вперед. Не быстрый, нет. Медленный, тяжелый, как движение тектонических плит. Это немая угроза, намек, что вслед за шагом вскоре последует что-то неизбежное. — Я потратил на этого ничтожного экранного червяка ресурсы, Валентино. Я выделил время, выделил средства и я выделил тебя. Доверил тебе это дело, потому что знал, что ты совладаешь. Я не давал тебе билет на свидание с куском пластмассы, Вал. Я поручил работу. Еще шаг. Расстояние между ними сократилось вдвое. Валентино, улыбка которого наконец сползла с его лица, невольно отступил к стене, упершись в нее спиной. Туман в его голове от алкоголя начал рассеиваться, сменяясь ледяной, трезвой полосой страха. — А ты, — сорвавшись на короткий смешок, Винченцо продолжал, и каждый слог был словно отточенное лезвие, — ты променял порученное тебе дело на алкоголь и бесполезную, пустую беседу о каких-то акулах, — голос в конце сорвался на рявк, смешанный со звуком, похожим на жужжание. Его рука взметнулась — не для удара, а чтобы сжать в кулак складку платья на груди Валентино. Ткань захрустела. Винченцо рывком притянул его к себе так близко, что Валентино почувствовал на коже жар, исходящий от демона, как от раскаленной дверцы печи. Малиновые глаза расширились и ресницы едва заметно затрепетали. — Мне не нужны твои пьяные рассказы, детка, — прошипел он, и его глаза затянулись глубоким черным цветом, полностью вытеснив белок. — Мне не нужны твои милые ужимки и ленивые потягивания. Мне нужны РЕЗУЛЬТАТЫ. Он тряхнул мотылька, швырнув его плечом о стену. Удар был такой силы, что штукатурка осыпалась, а из легких вылетел воздух. Валентино проглотил рвущийся наружу болезненный стон. — Винни, подожди, я… — ЗАТКНИСЬ! Голос Винченцо грянул, как удар грома, оглушительный и полный абсолютной, неоспоримой власти. По стене побежали трещины, задребезжали стекла в окнах. Он больше не сдерживался. Его терпение, как тонкая шелковая нить, лопнуло. — Ты думаешь, я тебя держу за твое умение порхать по сцене и строить глазки богатым кошелькам?! — Винченцо рванул его вперед, перехватил за мех на шее и снова ударил о стену, на этот раз лицом. Раздался приглушенный, едва уловимый писк. — Ты думаешь, этот твой гламур — это то, что делает тебя ценным?! Эта наркотическая дымовая завеса единственное, что в тебе есть полезного. Ты ИНСТРУМЕНТ, Валентино! Мой инструмент! И если ты не можешь выполнить простейший приказ, если ты забиваешь себе голову ерундой и думаешь, что тебе ничего не будет… Он отпустил мех, и Валентино, полуоглушенный, начал медленно сползать по стене. Но не успел он опуститься на пол, как Винченцо вцепился ему в усики и резко дернул вверх, заставив вздернуть голову. — …то ты мне не нужен. И никому ты не будешь нужен, если я тебя вышвырну. Ты будешь просто валяться где-то, как сломанная игрушка. В этих словах не было горячности. Только леденящая, безжизненная констатация. Это было страшнее крика, хуже ударов, потому что било в самые чувствительные точки без промаха. Валентино замер. Боль, страх, остатки опьянения — все смешалось в его глазах, в которых наконец-то появилось осознание. Осознание того, на какую тонкую ниточку он на самом деле завязан. Он увидел в глазах Винченцо не просто гнев. Он увидел расчет. Холодную переоценку активов. И себя — как актив, балансирующий на грани списания в убыток. — Если ты не делаешь то, что я говорю, то ты бесполезный мусор. Понимаешь теперь? — спросил Винченцо тихо, почти ласково, не разжимая пальцев на его антеннах. Валентино, не в силах вымолвить слово, судорожно кивнул. На уголке глаза скопилась влага, которая, не удержавшись, сползла по щеке. — Хорошо, — Винченцо разжал пальцы. Валентино рухнул на колени, откашлялся, вытирая кровь с разбитой губы, — Потому что у тебя будет еще один шанс. Всего один. Демон поправил манжеты, снова став воплощением ледяного спокойствия. Только крылья за его спиной все еще трепетали, выдавая бурю, что лишь на время была загнана внутрь. — Встань, — приказал Винченцо, глядя на него сверху вниз, как на что-то неопрятное, что нужно убрать с дороги. Валентино повиновался, опираясь ладонью на стену. — А теперь слушай. Завтра я снова жду на выступление этого «фаната акул». Ты подойдешь к нему, подойдешь и вытащишь из него всё, что он знает о Аласторе. Всё. До последней помехи в эфире. И ты принесешь эту информацию мне. Не красивую историю. Не милый анекдот. Информацию. Он ухватил мех и дернул вниз, чтобы их глаза были на одном уровне, и его следующая фраза прозвучала как смертный приговор, вынесенный шепотом: — Или я найду кого-то, кто справится с этой работой. А ты отправишься в ту дыру, откуда я тебя вытащил. Ясно? Валентино, сглотнув ком в горле, смотрел на него, и в его глазах бушевала паника, обида и горькое, унизительное понимание. Он снова кивнул, беззвучно, окончательно сломленный. — Ясно, Винченцо, — прохрипел он, и в этом голосе не осталось и следа от прежней сладкой певучести. Там был только страх. Винченцо едко улыбнулся, разжав пальцы, повернулся и пошел к выходу, не удостоив его больше взглядом. Он сделал несколько шагов и остановился у поворота, не оборачиваясь. — И сделай что-то со своим весом. Платье по швам трещит.

***

— Diablo, — вырвалось у него хриплым шепотом при взгляде в зеркало. В нём отражалось не лицо, а изношенная маска. Лицо выглядело так, словно не знало покоя несколько лет. Фиолетово-сизые тени под глазами, которые проглядывались сквозь частично смытую косметику, свежая ссадина на скуле, подарок Винченцо, пульсировала тупой болью и медленно расползалась багровым облаком. И глаза… эти круглые, малиновые зеркала души, обычно сверкавшие азартом или сладкой ложью, теперь были просто плоскими, потускневшими дисками. В их глубине не было ничего, кроме тягучей, всепоглощающей усталости — не физической, а той, что разъедает изнутри, оставляя после себя лишь выжженную пустыню. Никакого азарта, никакой кокетливости. Только одно глухое, пульсирующее в такт вискам желание: отдохнуть. Навсегда. От бесконечной работы под вспышками софитов, от властного голоса Винченцо, от его требований, что впивались в кожу острыми когтями контракта… от всего и ото всех. Окунуться в абсолютную, беспробудную тишину. Раствориться в ней без остатка, как капля чернил в стакане воды. Мысли, липкие и назойливые, ползли в голове. Винченцо. Не просто босс, а надзиратель, держащий ключ от его клетки. Контракт — не бумага, а удавка, с каждым днем затягивающаяся туже. Каждая улыбка, каждая нота, каждое томное движение крылом или изгиб спины — это шаг, продиктованный этой удавкой. Свобода? Ее не купишь, когда твоя душа и тело расписаны по пунктам в магическом документе. Оставался только один выход, предельно простой и окончательный, и мысль о нем всё меньше пугала. Смерть была бы не трагедией, а освобождением, его последним решением. Валентино тяжело выдохнул, и будто вместе с воздухом из него выходила последняя призрачная сила. Влажным полотенцем он механически провел по лицу, стирая последние следы грима, последнюю защитную маску. Пальцы, двигаясь на автопилоте, нащупали небольшую белую баночку, крышка которой открутилась с тихим щелчком. Вязкая синеватая мазь легла на место удара, сначала даря пронзительное покалывание, а затем обманчиво-успокаивающую волну прохлады, ненадолго притупляющую боль. Баночка вернулась в строй, к полупустым бутылочкам, потрепанной пудренице, сломанным кистям. Вся эта армия обмана выглядела убого и изношено, как и он сам. Малиновые глаза снова встретились со своим отражением. Пустота в них казалась бездонной. — Выглядишь отвратительно, — пробормотал мотылек, и уголок его губ дрогнул в кривой, безрадостной усмешке. Он поднялся, и платье, шелестя, как опавшие лепестки, соскользнуло с плеч на пол. Он переступил через эту яркую ткань — еще один сброшенный образ — и осторожно, почти с нежностью, поднял ее, будто хоронил часть себя. Платье заняло свое место в шкафу слева от постели, коротко захлопнувшись в темноте. Его сменила простая, растянутая футболка, безликая и мягкая. Затем он повалился на постель. Не лег, не устроился, а именно повалился, как мешок с костями. Пружины жалобно взвизгнули под его весом. Взгляд уставился в стену, но не видел ее, а проваливался куда-то глубже, в собственный внутренний мрак. Тишина в комнате стала осязаемой, давящей. Она не приносила обещанного покоя — она лишь звенела в ушах, оглушая, и в этом звоне отчетливо звучал голос Винченцо, шепот собственных сомнений и тяжелый, мерный отсчет времени, которого ему оставалось терпеть. И среди этих голосов промелькнул голос, насыщенный телевизионными помехами: — Кажется, с тебя достаточно. Валентино моргнул и сместил взгляд на старый маленький телевизор на низкой тумбе, стыдливо притаившийся в углу комнаты. Пальцы скользнули на потрепанную временем тумбу, на ощупь нашли пульт и надавили на кнопку включения. Комнату осветил слабый свет экрана, на котором девица из новостей что-то занудно вещала. Валентино лег на бок, притягивая пульт к себе, и начал жать на кнопку переключения каналов. Новости, какое-то шоу, дешевое порно аж на трёх каналах подряд… и наконец на экране появилось знакомое изображение демона с телевизором вместо головы. — …и после этого автомобиль благополучно взорвался. Мораль проста, друзья мои: не стоит заливать в бак дешёвое пойло. Экономия выходит боком, а иногда и с дымом, — голос Вокса, бархатный, с лёгкой хрипотцой, заполнил комнату, заглушив на мгновение внутренний шум. За ним последовала фонограмма фальшивого смеха и аплодисментов. — Что ж, прервёмся на слова от наших спонсоров. А после — обещанный разговор о погоде и увлекательная лекци о тигровых акулах. Оставайтесь с нами. Валентино не шевелился, пригвождённый к постели этим голосом. Он просто смотрел, как на экране мелькали рекламные картинки, которые смешивались в одно цветное пятно. Этот голос звучал… иначе. Не так, как надрывный шепот тревоги в его собственной голове. Не так, как ледяная, режущая сталь в интонациях Винченцо. В нём была странная, почти гипнотическая теплота, похожая на обманчивое спокойствие глубокой воды. Под этот мерный гул, под прохладное сияние экрана, тяжесть в веках становилась невыносимой. Мысли, острые и колючие, начали размываться, превращаясь в бессвязные образы. Сознание медленно тонуло, убаюканное монотонным рассказом о завтрашнем «Кричащем» дожде и низком атмосферном давлении. Последним, что проплыло сквозь нарастающую пустоту, были слова, мягкие и окончательные: «…а мне остаётся лишь пожелать вам самой спокойной ночи». Голос растворился в тишине, и за ним последовал Валентино, провалившись в сон, где не было ни зеркал, ни контрактов, ни его собственного отражения.

***

Часы отбили полночь. Выступление закончилось двадцать минут назад, но Вокса в зале так и не появилось. Валентино все это время бродил меж столиков, создавая видимость занятости — разносил напитки, кокетничал с парой постоянных посетителей, но ни с кем не покидал зал. Он, словно акула, выжидал крупную рыбешку, которая вчера сорвалась с крючка. Впрочем, как можно сорваться с крючка, который даже не был закинут… Взгляд скользнул по дальнему столику в тени, и тело прошибло холодным потом. Там, сквозь тьму, пробивались три малиновых огонька. Казалось, Винченцо смотрел в сторону, но Валентино знал — его глаза всегда прикреплены к нему и его действиям. Даже если он будет один, в огромном ящике, без окон и дверей, где-то под землей, этот шершень будет смотреть. — De nuevo hay que tapar los moretones, — пробормотал он с раздражением, предполагая, что его «рыбка» решила сегодня не заплывать на территорию клуба. И, судя по взгляду Винченцо, он тоже это понял. В трех глазах буквально читалась готовность прямо сейчас взять плеть, и Валентино отвернулся к барной стойке, залпом осушив остатки коктейля. Под слоем косметики начало саднить вчерашний синяк. — Maldito imbécil rayado… — Я не знаю испанского, но, imbecil это определенно какое-то ругательство, — знакомый текучий голос заставил черно-белые антенны взлететь и распрямиться на мгновение. Мотылёк мотнул головой влево и столкнулся взглядом с красными, слегка прищуренными глазами. — А я уже рассчитывал провести вечер без лекций об ихтиологии, — Валентино томно улыбнулся, пока Вокс усаживался на стул рядом с ним. Тревога схлынула, оставляя после лишь тлеющие угли настороженности. — Разве мог я лишить тебя этого удовольствия? — Скорее пытки. Вокс хохотнул, издав короткий, резкий звук, похожий на треск. Его взгляд упал на пустой бокал Валентино, затем скользнул к бармену, замершему в тени. — Виски. Как вчера. А для моего дорогого друга… — он сделал паузу, будто обдумывая, — еще один «Май Тай». Бармен ответил беззвучным кивком, и в тишине, нарушаемой лишь далекими звуками джаза из динамиков, зазвенели бокалы. Меньше чем через три минуты два напитка замерли перед ними. Вокс, тихо лязгнув когтями по хрусталю, сделал неторопливый глоток, не отрывая взгляда от профиля Валентино. — Так что, кто вызвал в тебе такой гневный порыв, что заслужил нецензурную брань аж на иностранном? — взгляд опять метнулся к Валу, уловил его позу. Плечи Валентино непроизвольно сжались, сильнее уходя в объемный мех ворота. Длинные черные пальцы, сегодня облаченные в тончайшие прозрачные перчатки до локтя, так плотно стиснули ножку бокала, что казалось, стекло вот-вот треснет. Напряжение витало вокруг него почти осязаемой дымкой, но лицо по-прежнему озаряла странная, неестественная улыбка. Классическая защитная маска. — Это мой босс. Ерунда, не сошлись во мнении. — Дай угадаю. Ему нужно, чтобы ты стряс с меня информацию об Аласторе, а ты без понятия, как ко мне подступиться? — Вокс опять отпил, заметив ещё большее напряжение в чужом теле и застывшую улыбку. Валентино, издав странный, пищащий звук, с какой-то печалью в глазах. Он осушил половину бокала одним махом, на мгновение сморщившись. — Похоже, я настолько плох, что даже ты это заметил. — Я хорошо читаю людей, — Вокс выдержал театральную паузу, разглядывая блики от светильника в бокале, — И вчера ты, в пьяном бреду, сам во всём сознался. Писк повторился, а голова повернулась к нему. — Серьезно? — О, да. Что «Винни» тебя убьёт за то, что ты ничего не выяснил об «идиоте с радио». Это прозвучало в перерыве между пятым и шестым бокалами. — Мило. Тогда, полагаю, наш диалог завершен, — Валентино уже начал подниматься, но его схватили за плечо и не грубо, но настойчиво опустили обратно. — Не торопись, мотылёк. Я бы не пришёл сюда, если бы меня беспокоил твой чрезмерный интерес, согласен? — получив ответный кивок, Вокс улыбнулся шире, — Давай на чистоту. Я тоже был нечист на руку. И некоторые мои…планы, назовём их так, вчера сорвались. Однако, думаю, я знаю, как нам обоим выйти из этого дерьма чистенькими и в выигрыше. Валентино непонимающе наклонил голову набок, и Вокс невольно умилился. Мотылек выглядел ничего не понимающим щенком, который испортил хозяйскую подушку и совершенно не понимает, за что его ругают. Музыка в зале сменилась — мягкие звуки джаза уступили место страстному, пульсирующему ритму танго. Вокс метнул взгляд на бокал, осушил его и медленно поднялся. — Глупый вопрос, учитывая твои вчерашние па на сцене, но ты танцуешь? — медиа-магнат поправил воротник своего тёмного пиджака. Левая рука была протянута ладонью вверх к Валентино, тогда как правая прижалась к пояснице, выражая вежливость и уважение. Валентино, казалось, только больше растерялся. Однако эта атмосфера — танец, страсть — была ему куда привычнее допросов. Оттого лицо снова озарила кокетливая ухмылка, а широко открытые глаза сузились. — Разумеется, — его узкая ладонь мягко соединилась с чужой, позволяя увести себя на танцпол. Уже там сильная рука обхватила его тонкую талию, а другая мягко, но без права на отказ, захватила его ладонь, чуть уколов кончиками когтей. — Что ты задумал? — выдохнул Валентино, инстинктивно подстраивая шаг под навязываемый Воксом темп. Его шпильки отбивали четкий ритм, следуя за лакированной мужской обувью теле-демона. — Ничего сложного, — голос Вокса прозвучал низко, с едва заметной вибрацией, как басовая струна контрабаса. Он повел Валентино в резком, отточенном движении, заставив того откинуться назад в опасном, доверительном прогибе. — Ты можешь сдаться. Можешь прийти к своему боссу с пустыми руками, получить наказание и продолжить свое жалкое, никчемное существование… — Вокс резко подтянул его обратно, так что их лица почти оказались в сантиметрах друг от друга (но разница в росте сильно мешала этому). На его экране поплыла зловещая ухмылка, отражаясь в розовых глазах партнера. — …А можешь дать ему то, что он хочет. Информацию. Валентино попытался отвести взгляд, но не смог. Да, гипноз Вокса не действовал, но действовало другое — природное обаяние, шарм, намерение дать то, чего мотылёк сам едва ли мог достигнуть. Ритм, железная хватка и этот голос, проникающий прямо в подкорку сознания, парализовали волю. Антенны дрогнули не от любопытства, а от захватывающего предчувствия. — И что же ты предлагаешь, мистер медиа-магнат? — лукаво прошептал он, позволяя Воксу вести его через серию сложных, переплетающихся шагов, которые у них выходили на удивление ритмично, словно они были старыми партнерами, — Устроить ему капкан? Положить Аластора на блюдце, обложить розами и подписать «Для Винченцо»? Вокс тихо рассмеялся, и этот звук слился с музыкой, становясь ее частью. Он резко остановил их движение, зафиксировав бедро Вала на уровне своего пояса. Когти скользнули на пару миллиметров, оставляя едва заметные красные полосы на мягкой, пурпурной коже. — Нечто более изящное, — произнес он, и его голос стал томным, завораживающим, — Информация это валюта, милый мотылек. И если правильно ей распоряжаться… — он медленно, чувственно повел Валентино в сторону, их ноги вновь заскользили в полной синхронности, — …можно добиться куда большего, чем угрозами, шантажом и шпионами. В том числе… свободы. Это слово эхом отдалось в голове Валентино, заставив его на несколько мгновений выпав из реальности. Вокс, пользуясь этим, притянул его еще ближе, так что тот почувствовал легкий электрический разряд от экрана сквозь тонкую ткань чёрного длинного платья с лёгкой россыпью блёсток. — Скажи ему то, что он хочет слышать. Что Аластор может быть свергнут. Что в его броне есть брешь, которую знаю только я… — Вокс сделал паузу, заставляя Вала замереть в ожидании, на вытянутой руке, — …и ты. Позволь ему подлететь к лампе и спалить крылья. Мозг Валентино был окончательно одурманен ритмом и близостью. Он перестал сопротивляться ведению, его тело полностью отдалось воле партнера. — Ты… хочешь, чтобы я блефовал, — выдохнул он, обходя партнера по кругу, и в его голосе не было и грамма язвительности, лишь томная отрешенность и какая-то сосредоточенность. Вокс, ухмыльнувшись, внезапно отпустил его, позволив сделать несколько шагов в свободе, но лишь для того, чтобы одним резким, властным движением снова притянуть к себе, завершая танец эффектной, подчиняющей позой. Валентино буквально рухнул перед ним на колени, изогнув спину и глядя на него своими большими, круглыми глазами. — Я хочу, чтобы ты попробовал контролировать ситуацию, — поправил он, и его голос, все еще томный, теперь звучал как неоспоримая истина, — Перестань быть пешкой… стань мостом. Моим изящным, гибким мостом, — демон слегка провел когтем по его открытой спине вдоль позвоночника, ощущая, как тот вздрагивает и изгибается сильнее. Музыка замерла в финальном аккорде. Вокс не спеша отпустил его, помогая подняться, но не отступил ни на шаг. Его экран светился спокойным, уверенным синим светом, а пиксельные зрачки перескакивали с одного малинового глаза на другой. Валентино сомневался — это читалось в лице. Годы послушания, подчинения, контроля. Все это сказывалось на нем, вошло в привычку. Может, душа и рвалась к свободе, но мозг все ещё был трезв и опасался худших последствий. — Зачем тебе это? — наконец прозвучал вопрос. На экране появилась ещё одна ухмылка. — Нам нужны территории этого ублюдка, Вал, — честно ответил владыка медиа, возвращаясь к барной стойке, — Он подмял под себя довольно большой район, куда стекаются толпы грешников. Нам с Аластором режет слух, что такой лакомый кусок принадлежит этой самодовольной пчеле. Валентино покорно последовал за ним к стойке, лишь на миг бросив взгляд через плечо, в темноту у дальнего стола. Там, где сидел Винченцо, теперь была лишь пустота и полуосвещенная скатерть. Облегчение, кислое и неглубокое, тут же сменилось леденящей щепоткой страха в желудке. Исчезновение хищника всегда тревожнее, чем его взгляд. — Вы не хотите… договориться с ним? — голос Валентино прозвучал тише, чем он планировал. Он не смотрел на Вокса, а водил пальцем по мокрому кругу от бокала. — Не испытываю особого рвения. Тебе ли не знать, какой он… — Вокс сделал паузу, разглядывая игру света в своем виски, подбирая не слово, а нужный оттенок смысла. — Мудак? — сорвалось у Валентино, резко и без прикрас. Он тут же закусил губу, но было поздно. Демон расплылся в довольной ухмылке. — Я собирался сказать «эксцентричный», но твоя формулировка, пожалуй, куда ближе к истине. Он сделал небольшой глоток. Тишина, повисшая между ними, была не пустой — её заполняли хриплые переливы саксофона со сцены и размеренное, гипнотическое тук-тук-тук его черного когтя по ножке бокала. Ритм, похожий на тиканье часов. — Давно в его клетке? — спросил Вокс, не меняя тона. Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. — Семь лет, — ответил Валентино автоматически, глотнув своего коктейля. Сладкая жидкость внезапно показалась ему горькой. — Через месяц стукнет восемь. — И мысль о разрыве контракта… она никогда не посещала? Плечи Валентино дёрнулись в скупом, ничего не значащем жесте. Он отвел глаза, чтобы не видеть своего отражения в бокале, и тут же его взгляд, будто намагниченный, нашел Винченцо. Тот стоял у служебного выхода, в тени, и не смотрел на них. Он просто методично, с легким металлическим звуком, постукивал острым когтем по набалдашнику трости. Это был не жест нетерпения. Это был молчаливый призыв, команда «к ноге». Ледяная дрожь пробежала по спине. — Кажется, мне пора, — выдохнул Валентино, уже отталкиваясь от стойки. Но тяжелая рука телевизионного демона мягко и неотвратимо легла ему на предплечье, останавливая его. — Я так не думаю, — уверенно парировал он. Левой рукой Вокс медленно, с театральной неспешностью, вытащил из-под пиджака толстую, безупречную пачку банкнот. Он не стал класть её на стойку. Вместо этого он поднял её, чуть наклонил, чтобы свет софитов выхватил купюры, и, совершенно не случайно, направил этот немой, но красноречивый жест прямо в сторону Винченцо. Тот прищурился, но стук прекратился. — Я тебя выкупаю, мотылек, — четко произнес Вокс, глядя на растерянное лицо Валентино, на ладони которого приземлились купюры, — На всю ночь.