На всех качелях города...

Шоколад пролежал на стыке столов всю ночь. Богдан видел его краем глаза, когда шёл в туалет в два ночи. И в четыре. И в шесть утра, когда вставал, чтобы попить воды. Он лежал как неразорвавшийся снаряд — маленький, молчаливый, с чёткими гранями. Символ мира, который нельзя было взять, но и проигнорировать было нельзя. Утром Давид встал первым. Когда Богдан, отгребя от себя одеяло, вышел на кухню, шоколада на столе уже не было. На его месте стояла кружка с остывающим чаем. А на холодильнике, на магните в виде ветряной мельницы (подарок Лины), была прилеплена та самая половинка плитки. Обёртка была аккуратно завернута обратно, края подвернуты внутрь, будто укутаны в бумажное одеяло. — Переложил в холод, — сказал Давид, не глядя на него. Он резал помидоры для омлета, и движения его ножа были быстрыми, точными, почти агрессивными. Ломтики падали на тарелку с тихим, влажным шлепком. — Растает же. —Ага, — сказал Богдан, и в голове его щёлкнул декодер. Я принял твой жест. Но не сейчас. Я сохранил его. Отложил. Мы оба знаем, что он есть. Они позавтракали, разделенные шириной кухонного стола. Давид ел стоя, у окна, глядя во двор, где стайка воробьёв дралась за корку хлеба. Он доел, помыл тарелку, вытер стол начисто и, уже надевая наушники, резко развернулся: —Курсач по фармакологии. У меня там с моделями расходов на лекарства полный завал. Ты можешь глянуть таблицы в Экселе? А то у меня с формулами вечный ступор. —Могу, — тут же, почти рефлекторно, отозвался Богдан. Это было правило №1 новой игры: дать конкретную, техническую помощь. Не лезть в душу. Чинить таблицы. Считать цифры. — Скинь файл. Работали они в тишине. Не в привычной, созидательной, где тишина была наполнена общим сосредоточением. А в тишине операционной — стерильной, напряжённой, где каждый звук казался нарушением протокола. Богдан исправлял формулы, растягивал ячейки, строил графики. Давид сидел в полушаге позади, смотрел через его плечо. Богдан чувствовал на затылке его дыхание — ровное, намеренно спокойное, как у человека, который считает про себя до десяти. Постоянно. — Здесь, — Богдан ткнул курсором в экран, — у тебя ссылка битая. На «Лист2». Надо протянуть. —Дай, я сам, — рука Давида потянулась к мыши. Их пальцы не встретились. Богдан успел убрать руку на долю секунды раньше. Давид взял мышь только тогда, когда пространство вокруг неё стало абсолютно пустым. Чисто. Стерильно. Без касания. В этот момент в кармане джинс у Богдана завибрировал телефон. Сообщение. Он, извинившись кивком, вышел на балкон, за стеклянной дверью. Холодный утренний воздух обжёг лёгкие. Мама (08:47): Бодь, привет. Только увидела. Октябрь 2019-го… Ты тогда из больницы приехал ко мне, весь на нервах. Потом сказал, что к Давиду пойдёшь. Вернулся поздно, глаза пустые. Я спросила — всё ли в порядке. Ты сказал: «Всё. Просто устал». А наутро как будто тебя подменили. Злой был какой-то, отрешённый, я даже испугалась. А потом вроде отпустило. А что случилось-то? Ты с Давидом не поссорился? Богдан прочёл сообщение трижды. Каждое слово впивалось, как крючок. Весь на нервах. Глаза пустые. Злой. Отрешённый. Ты с Давидом не поссорился? Злой. Отрешённый. Глаза пустые. Мама боится редко. Значит, это было по-настоящему. Я был монстром. Но каким? Что может сделать со мной правда, если одно её эхо заставляет Давида дёргаться от скрежета стула? Он поднял взгляд. За стеклом, за своим отражением, сидел Давид. Он смотрел не в экран, а куда-то в пространство перед собой, и его лицо было таким же пустым, как в описании матери. Тогда и сейчас. Линия времени сомкнулась. Богдан сунул телефон в карман и вошёл обратно. Движения его были чёткими, как у робота, запрограммированного на «нормальность». —Мама? — спросил Давид, не поворачивая головы. Его голос был ровным, но в нём была та самая, едва уловимая диагностическая нота. —Ага, — Богдан сел за стол, сгрёб волосы рукой. — Про Лину спрашивала. Всё, продолжим. Но продолжить не вышло. Его руки потянулись не к клавиатуре, а к старому, потрёпанному ноутбуку, который служил им медиасервером. Он включил его. Пока система загружалась, он чувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, как свинцовая плита. Он зашёл в облачное хранилище. Папка «Фото». 2019 год. Октябрь. Он листал снимки машинально: жёлтые листья, их проект по физике — какая-то катапульта, смешное селфи Лины в больничном халате… А потом — случайный кадр. Смазанный. Видимо, телефон сработал в кармане. На фото: асфальт, лужа, отражение в ней фонаря, и их ноги в кроссовках. Его и Давида. И ещё — его собственная рука, занесённая для шутливого, дружеского толчка в плечо Давиду. Ладонь раскрыта, пальцы направлены вперёд, как когти. На экране эта рука казалась ему вдруг чужой. Чуть отталкивающей. Инструментом, которым можно не только толкнуть, но и… Он неосознанно, резко отодвинул стул, чтобы встать, отойти, стряхнуть с себя это ощущение. Ножка стула скрежетнула по ламинату — громко, пронзительно, как ножом по стеклу. Со стороны Давида раздался резкий, сдавленный вдох — не вздох, а именно испуганный захлёст воздуха. Богдан обернулся. Давид сидел, уставившись в свой экран, но взгляд его был стеклянным, невидящим. А пальцы, лежавшие на клавиатуре, были сжаты в такие тугые, белые кулаки, что, казалось, вот-вот хрустнут кости. —Что? — тихо, очень тихо спросил Богдан. Вопрос повис в воздухе, острый и прямой, как тот самый скрежет. —Ничего, — голос Давида сорвался на полтона выше. Он откашлялся, проглотил что-то. — Пыль… в горло попала. От твоего ноута, наверное. Они смотрели друг на друга через метр пространства, которое внезапно стало шириной в пропасть. В воздухе висело невысказанное, яснее любых слов: «Ты дёрнулся. От звука. От моего резкого движения. Почему? Что ты видишь, когда слышишь этот звук?» Разрядил напряжение не звонок курьера, а телефон Давида. Он завибрировал на столе, подпрыгнул, замигал названием «Мама». Давид взглянул на экран, и его лицо на мгновение обездвижилось, стало маской. Он схватил телефон, резко поднёс к уху и вышел в коридор. —Да, мам. Всё в порядке… — его голос, приглушённый стеной, звучал ровно, но Богдан видел его спину в дверном проёме — неестественно прямой, с твёрдым, зажатым затылком. Давид слушал. Потом коротко бросил: «Не обращай внимания. Он просто… Да. Ладно. Я позвоню позже. Целую». Он вернулся в комнату,положил телефон на стол. Рука, которой он это делал, мелко-мелко дрожала. Он спрятал её под стол, сжал в коленях, но Богдан уже видел. Видел и чувствовал в груди тупой, знакомый гнев — не на Давида, а на того, кто, находясь за километры отсюда, всё ещё умел вгонять его друга в это состояние. Богдан встал. Не сказав ни слова, прошёл на кухню. Налил в кружку Давида свежезаваренного чая — крепкого, почти горького, как тот пил в моменты крайнего напряжения. Вернулся и поставил кружку перед ним на стол. Твёрдо. Так, чтобы стук фарфора о дерево прозвучал как точка. Не «пей, успокойся». А: «Я здесь. Я вижу. Держись». Давид кивнул, не глядя. Его пальцы обхватили горячий фарфор, будто ища в нём точку опоры. Но его взгляд при этом был полным такой глухой, бессильной ярости — на себя, на ситуацию, на весь мир, — что Богдану стало холодно. Работа после этого пошла ещё тише. Они наткнулись на нестыковку в таблице: цифры по расходу препарата не сходились с графиком. —Здесь, видимо, ошибка в расчёте сопротивления, — Богдан указал на экран, голос его был ровным, обезличенным, как предписывала тактика. — Надо перепроверить коэффициент. Возможно, взяли по устаревшим данным. —Да тут не ошибка, а халтура! — Резко, почти по-богдановски, вырвалось у Давида. Он даже шлёпнул ладонью по столу, отчего вздрогнула кружка. — Кто вообще так считает?! Коэффициент брали для старой формулы, смотри! — Он тыкал пальцем в экран, его глаза горели холодным, ясным гневом. И вдруг… он замер. Услышал эхо собственного голоса. Увидел, как Богдан откинулся на спинку стула, широко раскрыв глаза — не от упрёка, а от шока узнавания. В этой вспышке, в этой интонации был призрак его, Богдана. И этот призрак только что заговорил устами Давида. «Он ждёт, — с ледяной ясностью подумал Богдан. — Ждёт, что я сейчас взорвусь в ответ. Как тогда. Он даже плечи подал вперёд, будто к удару. Это… рефлекс». Давид резко отвёл глаза. Уши его горели багровым румянцем. —Извини… — он прочистил горло. — Я… перегрелся. Не спал нормально. Богдан просто кивнул. «Всё в порядке», — хотел сказать, но слова застряли. Потому что ничего не было в порядке. Они поменялись ролями. И это было страшнее любой ссоры. Вечером, когда тени удлинились и пора было готовить ужин, Богдан прошёл на кухню. Он открыл холодильник, чтобы достать пасту. Его взгляд упал на шоколад, лежавший рядом с банкой солёных огурцов. А потом — на верхнюю полку шкафа, где хранился старый архив. Он встал на цыпочки, порылся в картонной коробке и вытащил оттуда толстую общую тетрадь в синей клеёнчатой обложке. На торце позолотой было вытиснено: «Физика. Химия. 10-11 кл.» Он раскрыл её. Внутри — их общий, ещё школьный почерк: схемы, расчёты, карикатуры на учителей на полях. Их совместный проект по созданию автоматической кормушки для птиц — самый первый, примитивный прототип того, над чем они работали сейчас. Это была не просто тетрадь. Это была карта их мира до того, как в нём произошло землетрясение. Богдан положил тетрадь на кухонный стол. Рядом — прямо на гладкую столешницу — он поставил из холодильника половинку шоколадки. Два артефакта. Два жеста. Первый говорил:«Я помню наше. Настоящее наше.» Второй напоминал:«Я жду. Но не давлю.» Он не стал ждать реакции. Прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Ему нужно было составить план. Расследование только начиналось, но уже было ясно: цифровой след заканчивался. Нужно было копать глубже. В живых. Он достал телефон. Открыл чат с Линой. Его пальцы замерли над клавиатурой. С чего начать? «Привет, сестрёнка. Помнишь, как я вёл себя, когда тебя выписывали из больницы?» Слишком прямо. Слишком пугающе. Он стёр написанное. Посмотрел на потолок. Потом набрал заново, стараясь, чтобы звучало как можно невиннее: «Лин,привет. Ты не помнишь случайно, что мы с Давидом делали в тот день, когда тебя выписывали? Я тут старые фото разбираю, а в голове пустота :)» Он отправил. Положил телефон экраном вниз. За стеной, на кухне, Давид стоял перед столом, глядя на тетрадь и шоколад. В стекле тёмного окна отражалась его собственная фигура — напряжённая, сжатая. Он потянулся было к тетради, но в этот момент во дворе с глухим, ударным хлопком захлопнулась дверь подъезда. Давид во взгляде своего отражения увидел, как его собственные глаза на мгновение зажмурились, будто в ожидании удара. Он открыл их и увидел, как в отражении комнаты за его спиной, сквозь приоткрытую дверь, мелькнула тень — Богдан у себя вздрогнул от того же звука и провёл рукой по затылку. Никто этого не увидел. Кроме тёмного стекла. Давид развернулся, схватил со стола грязную кружку от чая и, скрипя зубами от внутреннего усилия, принялся мыть её под ледяной струёй воды. Снова и снова, пока кожу на пальцах не начало сводить от холода. Богдан сидел в комнате, прислушиваясь к однообразному шуму воды. Он больше не просто ждал ответа сестры. Он ждал следующего шага в этой тихой, странной войне с призраком, который мыл посуду в его кухне и нёс в себе правду, способную, как он теперь понимал, раздавить их обоих.