На всех качелях города...

Суббота началась с треска бутерброда в тостере и слишком громкого щебетания Лины в телефоне. Она звонила в восемь утра, что было для неё рекордом. —Бодька! Ты едешь? Мама пирог с вишней сделала, тот самый! И Давида не забудь! Скажи, что если не приедет, я обижусь на всю жизнь, ну, на неделю точно! Богдан,всё ещё сонный, пробормотал что-то успокоительное и положил трубку. Он посмотрел на закрытую дверь комнаты Давида. Приглашение было формальным — мама в чате написала «Ждём в гости!», а Лина уже всё решила. Отказаться было нельзя. Это означало бы объяснения. А объяснять было нечего. Вернее, было, но именно этого он и не мог сделать. — Нас зовут на обед, — сказал он за завтраком, когда Давид наконец вышел, всё ещё в помятой футболке и со следами сна в углах глаз. — Линка пирог испекла. Говорит, обидится, если не придёшь. Он сделал акцент на«обидится», чтобы это звучало как шутка. Как давление со стороны милой сестрёнки, а не как его собственная, невысказанная просьба: «Поехали со мной. Мне будет легче с тобой». Давид взял свою кружку, отпил, поставил обратно. Промокнул губы. —Хорошо, — сказал просто. — Во сколько? Никакого«зачем?», «не хочу», «мне тяжело». Просто — «хорошо». Потому что Богдан попросил. Или потому что так надо. Богдан не стал уточнять. Побоялся ответа. Дорога в такси была заполнена городским шумом, врывавшимся в приоткрытое окно. Давид молчал, но это было не то гнетущее молчание последних дней. Он смотрел на улицы, и лицо его было спокойным, почти отрешённым. Готовился, думал Богдан. Настраивается на несколько часов в роли «друга семьи», где всё просто и понятно: ты гость, тебе рады, ты вежлив. Их встретил запах корицы и тушёного мяса — тот самый, что с детства означал для Богдана «дома». Мама, Марина, обняла его так, как будто не видела год, а не две недели, затем тут же притянула к себе Давида. —Давид, родной, заходи, раздевайся! Совсем студентом стал, худой! Буду кормить тебя сегодня досыта! —Спасибо, Марина Викторовна, — улыбнулся Давид, и улыбка его была лёгкой, почти настоящей. Он умел это, когда хотел. Умел быть тем приятным, тихим парнем, которого все обожают. Отец, Андрей, вышел из кабинета, хлопнул Богдана по плечу. —Сын! Как движки? — это было его стандартное приветствие, отсылка к общей любви к механизмам. —Движутся, пап, — отшутился Богдан. —А у меня сигнализация на машине глючит, потом глянешь? —Обязательно. Разговор покатился по накатанным рельсам. За столом было шумно и тепло. Лина трещала без умолку, отец спорил с новостями по телевизору, мама подкладывала всем в тарелки. Давид сидел рядом с Богданом, ел медленно, внимательно, кивал, улыбался. Он был идеальным гостем. И глядя на него, Богдан ловил себя на мысли: вот он, тот самый Давид, который нравится его родителям. Удобный. Понятный. Не приносящий проблем. — Богдан у нас всегда такой самостоятельный был, — сказала за dessert мама, будто прочитав его мысли. Она говорила не в камеру, не для эффекта. Просто констатировала факт, глядя на сына с любовью и лёгкой, привычной грустью. — С самого детства. Никаких хлопот. Всегда помогал. Помнишь, Андрей, как он в десять лет Лину на прогулку водил, будто нянька? —Помню, — отец ухмыльнулся. — Боялся, что упадёт. Весь путь за руку вёл. —И в школе сам уроки делал, никогда не просил, — продолжила мама. — Мы так гордились. Гордимся. Они говорили это с теплом. С искренней любовью. И в этой любви не было ни капли зла. Была слепота. Они не видели, что их похвала — это памятник тому мальчику, который слишком рано научился не просить. Не потому что его не любили. А потому что он видел их усталость, их занятость с малышкой Линой, и решил: «Справлюсь сам. Буду им опорой, а не обузой». Богдан слушал и молча ковырял вилкой крошки пирога. Раньше эти слова согревали. Сейчас они отдавались в груди тупой, ноющей пустотой. Он поймал взгляд Давида. Тот смотрел на него не с жалостью, а с пониманием. Тихим, безмолвным. Как будто говорил: «Да, я вижу. Вижу твою крепость. И вижу, как она тебе в горле стоит». После обеда отец утащил Богдана в гараж «на пять минут» — посмотреть на злополучную сигнализацию. Мама принялась мыть посуду, а Лина, стремительно схватив Давида за рукав, потащила его к себе. —Давид, выручай! У меня по биологии кошмар, а Бодька объясняет, как робот! Ты же всё в этом шаришь! Комната Лины была святилищем контролируемого хаоса. На столе вперемешку лежали конспекты и эскизы фантастических существ. —Спасибо, что согласился, — сказала она, сгребая учебники. — Брат как начнёт, у меня сразу мозг вскипает. Он как робот: «Вот алгоритм. Почему не поняла?» —Он просто по-другому мыслит, — улыбнулся Давид. — Для него мир — это схемы. —А для тебя? — прищурилась Лина. —Для меня мир — это системы. Но живые. Со своими правилами, которые иногда ломаются. —Глубокомысленно, — фыркнула она, но села рядом, открывая учебник. — Ладно, спасай. Генетика. Они погрузились в расчёты. Давид объяснял медленно, образно. Лина ловила на лету. Между ними всегда была эта лёгкость — потому что Давид никогда не давил авторитетом «взрослого», а Лина никогда не видела в нём жертву. Для неё он был Давид, который знает кучу интересного. — Ты гений, — вздохнула она с облегчением, когда задача была решена. — Жалко, тебя нельзя клонировать. — Она откинулась на спинку стула и вдруг спросила: — Слушай, а брат… он у тебя тоже сейчас какой-то… задумчивый? Давид почувствовал,как внутри всё сжалось. —Бывает. Учёба, проекты. —Не-е-ет, — протянула Лина, качая головой. — Не поэтому. Он как будто… боится тебя потревожить. В прошлые каникулы, когда я у вас гостила, я видела — он к тебе в комнату стучится. Раньше же врывался с криком. Странно. Она сказала это с детской непосредственностью, которая ранила сильнее любой аналитики. —Мы выросли, наверное, — пробормотал Давид. —Врёшь, — тихо сказала Лина. Давид вздрогнул. — Ты же и сам весь как струна. Вы что, поссорились? Из-за того, что тогда было? Сердце Давидаглухо стукнуло. —Что… что ты помнишь? — он не смог сдержать вопрос. Лина задумалась,накручивая на палец прядь волос. —Помню, что брат тогда из-за меня психовал. В больнице. А потом пошёл к тебе, чтоб отвлечься. А когда ты написал мне про тот день… я и вспомнила. Он же тебе звонил. На следующий день. Я мимо его комнаты шла, слышала. — Что он говорил? — голос Давида стал тише шёпота. —Ну, что-то вроде… «Дэв, слушай, насчёт вчерашнего…» А потом вдруг замолчал. И сказал: «А, понятно. Ладно». И бросил трубку. — Лина посмотрела на него прямо. — Он дозвонился? Или… или ему не ответили? Давид ощутил ледяную пустоту в груди. Он этого не помнил. Совсем. Телефон… На следующий день после ссоры отчим отобрал у него телефон («Нагулялся вчера, теперь сиди без связи!»). Домашний аппарат висел в прихожей. Если звонил Богдан… трубку мог взять отчим. И сказать что угодно. И даже не передать, что звонили. — Не знаю, — честно выдохнул Давид. Его голос дрогнул. — У меня тогда… с телефоном были проблемы. Лина смотрела на него своими взрослыми,слишком понимающими глазами. Она знала про отчима. Не всё, но достаточно. —Понятно, — просто сказала она. Потом, после паузы, добавила: — Он потом, после этого звонка, неделю ходил, как в воду опущенный. И твоё имя даже не упоминал. Я тогда подумала… вы разругались навсегда. А потом — бац, и снова друзья. Она улыбнулась, но в улыбке была грусть. Давид понял: для неё их дружба была чудом, которое чуть не разрушилось. А для него… для него это теперь была тюрьма из молчания и стыда. — Мы не разругались навсегда, — тихо сказал Давид. — Просто… некоторые вещи сложно забыть. Sic transit gloria mundi. Он процитировал латынь,машинально, как часто делал, когда нервничал. «Так проходит мирская слава». Лина не поняла слов, но поняла интонацию. —Ну, вы же справитесь, — сказала она с внезапной, непоколебимой верой. — Вы же вы. Она загрохотала своим детским смехом, и Давид невольно улыбнулся в ответ. В этой комнате, среди хаоса, на секунду стало легче. Потому что здесь его не судили. Здесь в него верили. Даже не зная всей правды. — Спасибо, Лин, — сказал он, вставая. —За что? — удивилась она. —За то, что ты есть. Он вышел из комнаты, оставив её с решённой задачей и лёгким недоумением. А сам понёс в гостиную новое знание: Богдан пытался позвонить. Возможно, чтобы извиниться. И, возможно, ему помешали. Это меняло всё. И в то же время — ничего не меняло. Потому что записка «Никогда не прощу» была уже написана. Тем временем на кухне Богдан, помогая матери вытирать посуду, вёл свою разведку. —Мам, а помнишь, я тогда, в октябре 2019-го, когда Лину выписали… Я потом к Давиду пошёл. Марина,не оборачиваясь, кивнула. —Помню. Вернулся поздно. На вид… уставший очень. —А я… я потом не болтал про это? Не рассказывал, что там было? Марина задумалась. —Нет, сынок. Ты как-то… вообще не говорил. Неделю, может, вообще про Давида не вспоминал. Мы даже с папой удивлялись — вы же неразлучные были. Думали, поссорились. Спрашивала — отмахивался. Говорил: «Всё нормально, просто не до того». — Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень старой тревоги. — А что случилось-то? Вы ведь помирились, я вижу. —Да, конечно, — быстро сказал Богдан. — Просто… вспомнилось. Память подводит. Он получил ответ. Он не просто «был злой». Он замолчал. Вычеркнул Давида из повестки дня на неделю. Это было не похоже на него. Это было похоже на последствие чего-то очень тяжёлого. Когда они собирались уезжать, мама поймала Давида в прихожей, сунула ему в руки контейнер с пирогом. —На, родной, доедайте. И знаешь что, — она вдруг опустила голос, — когда будешь резать, возьми нож острее, из деревянного блока. Тот, что справа. Тебе же левой рукой неудобно тем, обычным, пользоваться. Давид застыл,держа контейнер. Его лицо стало совершенно пустым. Он не посмотрел на Богдана. Он просто кивнул. —Спасибо, Марина Викторовна. Я… я учту. Богдан, слышавший это, почувствовал, как в голове у него щёлкнуло. Левой рукой? Давид? Но он всегда… И тут на него нахлынули обрывки: как Давид инстинктивно ловил падающее левой, как теребил левое ухо, как неуклюже ронял вещи правой. Пазл, которого он даже не знал, начал складываться. Обратная дорога в такси была наполнена гулом двигателя и громогласным молчанием. Давид снова смотрел в окно, но теперь его поза была не отрешённой, а закрытой. Он унёс с собой два открытия: о звонке и о том, что его «секрет» не такой уж и секрет. Богдан же нёс тяжесть недельного молчания и тревожную догадку о леворукости. Дома Давид, не снимая куртки, прошёл прямиком в свою комнату. Богдан остался в прихожей. Он слышал, как щёлкнул замок. Он подошёл к двери.Постоял. —Мама сказала… насчёт ножа, — тихо произнёс он в дерево. — Я… я не знал. Из-за двери— ни звука. —И Лина сказала… что я звонил. На следующий день. Я… я не помню этого. Но если звонил… значит, пытался. Значит… Он замолчал,потому что слова «значит, мне было важно» звучали теперь жалко и бесполезно. — Не сейчас, — донёсся из-за двери голос. Тихий, ровный, без единой трещины. — Пожалуйста, Богдан. Не сейчас. Богдан отступил. Он отступил, потому что это была не просьба, а констатация факта: сейчас между ними ничего нельзя построить. Можно только разрушить остатки. Он пошёл в гостиную, рухнул на диван и уставился в потолок. В голове у него крутились обрывки: звонок, которого он не помнил; неделя молчания, которой он не понимал; леворукость, которую он не замечал. И лицо Давида, когда мама сказала про нож — не испуганное, а опустошённое. Как будто с него сорвали последний, тонкий слой нормальности, под которым всё это время была голая, незаживающая правда. А за дверью Давид сидел на краю кровати, сжав голову руками, и думал о том, что звонок Богдана что-то менял. И что этот звонок не дошёл. И что, возможно, если бы он дошёл… ничего бы не изменилось. Потому что он, Давид, уже написал «Никогда не прощу». И эта записка, как проклятие, висела между ними, и никакой пропущенный звонок не мог её снять. Они оба лежали в своих комнатах, разделённые одной дверью и целой вселенной невысказанного, и слушали, как в тишине квартиры тикают часы, отсчитывая время, которое они уже никогда не вернут.